руководство по поиску сбежавших соседей

      Хайтам и сам не понял, как оказался в подобной ситуации.       Он знал причину. Но никак не мог отыскать рационального объяснения или, если совсем честно, оправдания тому, почему сейчас он на скорую руку старается собрать свои вещи в компактную сумку.       Он уверен: это не займёт много времени. Ему всего-то нужно отыскать Кавеха, который может быть где угодно, максимально доходчиво и логично изъясниться перед ним, тот сознается в том, что неправ, и они благополучно вернутся домой, переставая быть объектом главных сумерских сплетен и разговоров. Легче не придумаешь, да?       Что до сплетен, которые распространяются по городским улицам быстрее самой страшной заразы, с этим Кавех справляется самостоятельно. На «отлично».       Ему даже стараться не нужно. Достаточно заглянуть вечерком в таверну, пропустить стаканчик, и в следующую секунду все посетители в курсе, из-за чего они повздорили на этот раз.       Назвать это «ссорами» можно исключительно с натяжкой. Скорее такой своеобразный обмен мнениями.       Просто Кавех не может по-другому.       Хайтаму порой кажется, будто самое верное решение — это какой-нибудь обет молчания. Игнорировать его безмерный поток претензий, эту словесную бесконечность, которая вылетает из его рта без остановки, вечные бла-бла-бла не по делу.       Ну, правда! К тому моменту, как Кавех доберётся до сути, сформирует в своей маленькой, дырявой голове хоть что-то похожее на мысль, он совсем забудет, о чём изначально говорил. И, в попытке не ударить в грязь лицом — заведомо тщетной и провальной, — схватится за совершенно другую тему, припомнит, что было тысячу лет назад, пройдётся по всем войнам, первым людям и каким-то образом доберётся до умозаключения, что причина, по которой Хайтам неправ и несправедлив, кроется не иначе как в сотворении мира.       В общем, Кавех любит нести чушь.       Обычно Хайтаму нравятся задачки посложнее. Он целится в тех оппонентов, с которыми можно устроить дебаты, не переходя на личности.       Но и в споре с Кавехом имеются свои плюсы. Когда знаешь человека настолько долго, непременно учишься бить на самое больное. Как будто оставляешь лучшее напоследок. Стремишься использовать финальный, решающий аргумент, что полностью меняет ход игры, позволяя выйти из неё победителем.       И Кавех, казалось бы, должен научиться эти манёвры видеть, предугадывать и просчитывать. Должен выработать иммунитет. Но ведётся, будто в первый раз.       Хайтаму порой его искренне жаль. Гипотетически, разумеется. Никто ведь не виноват, что Кавеху мозгов не хватает смолчать и пропустить мимо ушей.       Хайтам ничего не выдумывает. Говорит честно и прямо. И, видимо, оттого лицо Кавеха делается таким возмущённым и обиженным. Где-то в глубине души он ещё способен осознавать — это правда. А правда, как известно, бывает исключительно горькой.       У них в доме вечно один и тот же сценарий, уже надоело. Кавех пристанет с расспросами, во что бы то ни стало влезет с каким-то пустяком, вроде «Как дела?» или «Как прошёл день?». Ему почему-то это важно.       А Хайтама от подобных вопросов воротит — настолько пустая трата времени и слов. Он с детства убеждён, что слова имеют вес. И было бы чудесно, если бы некоторым людям разрешалось вживлять ограничители. Какой-нибудь аппарат, который не позволял бы им выдавать большее количество слов, чем предельное значение на устройстве.       Кавеху он бы обязательно выставил цифру, жутко близкую к нулю.       Временами создаётся впечатление, что природная предрасположенность соседа к красноречию в стенах этого дома даёт сбой. Он, будто не зная, как начать разговор, сначала зайдёт издалека, прицепится к немытой тарелке, тут же напомнит, что он не домработница, а полноправный член этого дома или, на худой конец, согласится на статус временного сожителя. В общем вновь бесполезно сотрясёт воздух, вываливая на Хайтама сразу семьдесят процентов своего словарного запаса. А потом замолкнет на секунду, замнётся. И чересчур осторожно поинтересуется, всё ли в порядке.       Обычно Хайтам смотрит на него, как на идиота. Вполне заслуженно, кстати. Он целыми днями сидит в своём кабинете, а главную опасность для него представляют разве что неправильно заполненные бланки и заявки на исследовательские работы. Такие глупости, наверное, и есть причина, по которой им никак не удаётся найти общий язык.       Иногда Кавех может провести часы, жалуясь на свои проекты, на заказчиков и технические аспекты всего процесса. Когда его монолог доходит до абсурда, вроде «Почему я работаю как проклятый, а ты, сидя со своими бумажками, дослужился до звания Великого мудреца?», Хайтам устало выдыхает, захлопывая книгу, бросает что-то короткое, по типу «Ну, кто на что учился», и спешит закрыться в своей комнате.       В такие моменты ему особенно сложно мириться с тем, что его дом совершенно ему не принадлежит.       Но бывает и обратная сторона.       Хайтам, привыкший судить по себе, нередко перегибает палку, обижая Кавеха до оглушительных криков, хлопанья дверью — чаще всего сразу входной — и всяких гадостей на новостной доске, как бы безымянных и завуалированных, но таким искусным образом, что легко догадаться, о ком идёт речь.       Их перепалки — дело настолько привычное, что Хайтаму кажется, будто им приписывают все конфликты в Сумеру, без исключения.       Где-то вечером кричат? Должно быть на улице Сокровищ.       Единственное, что не даёт ему покоя, — это дискомфортное чувство, скребущее в груди. Не то чтобы совесть, нет. Хайтам уверен в своей правоте. Просто… Ну вот куда он пойдёт? У него даже друзей как таковых не имеется. Знакомые то здесь, то там.       Архитектор от подобных высказывании бы непременно встрепенулся и принялся бы доказывать обратное, но существовала бесспорная истина: в самый переломный момент, когда уже не было никакого выбора, и отчаяние сожрало Кавеха полностью, он появился именно на его пороге.       Не у Тигнари, Сайно или кого-то из своих бывших одногруппников, что жаркими клятвами убеждали его на выпускном никогда не расставаться и всегда прийти друг другу на помощь. А у Хайтама, с которым его ничего не связывало, кроме разве что одного исследовательского проекта. Но это было давно, и вспоминать об этом не принято.       Нет, определённо не совесть. Она у Хайтама чиста. Не выгонял же он Кавеха из дома, в конце концов. Все решения и выборы, которые сделал сосед, — это результат его осознанных (хотя секретарю часто кажется, будто Кавех — существо совершенно бессознательное и инертное) поступков.       Это нечто, что откликается глубже. Пробегается по всему телу неприятным шёпотом. И, наверное, самым близким сравнением, которое можно подобрать, станет особенный прищур бабушкиных глаз. Они всегда старались словить взгляд Хайтама. А тот, даже не сделав ничего плохого, хотел непременно глаза отвести, спрятаться.       Бабушка смотрела так, что мгновенно становишься без вины виноватым.       Вроде следуешь собственному моральному компасу, да и в поступках своих до невозможности уверен. Но стоит попасть под оптику её толстых линз, как мгновенно создаётся впечатление, будто оплошал и нашкодил. Подвёл её заведомо верное, человечное и эмпатичное суждение.       И Хайтам это чувство ненавидит. Просто не может терпеть. Оно такое же досадное и отвратительное, как неспособность найти себе место глубокой ночью. Когда ворочаешься на постели, путаешься ступнями в одеяле, переворачиваешься с одного бока на другой и подушку поправляешь несколько раз, а всё не то. Хочется спать, более того, спать необходимо. Однако, пока не найдёшь ту самую позу, глаз сомкнуть не получится.       Так и с Кавехом: пока он не будет доволен, покоя не будет никому.       Проблема лишь в том, что источником всех его бед и несчастий, как назло, является не кто иной, как Хайтам. Поэтому разгребать последствия целой череды личных обид и претензий архитектора всегда приходится ему.       Хайтам успел пожалеть, что вообще поднял тему арендной платы. Снова. Но временами удержаться от едкого, саркастичного комментария, зная, как мало нужно Кавеху, чтобы взорваться недовольством, просто-напросто невозможно. Это особая форма наслаждения — довести его до ручки, когда у самого выдался паршивый день. Своеобразная терапия.       Для записи: деньги за аренду помещения Хайтам берёт чисто из принципа. Монологи Кавеха всегда сводятся к чему-то высокому и неземному — невыносимо слушать.       Его изречения про ценность, которую невозможно изобразить в стоимостном выражении, про важность и значимость старых форм искусства постоянно уводят его в другую сторону, в его личный мир, где не существует капитализма, работать можно на чистом энтузиазме, а простое человеческое «спасибо» дороже любой шестизначной цифры.       «Устаревших» — мысленно поправил секретарь своего воображаемого Кавеха, что даже внутри его головы стремится поселиться самым наглым и бестактным образом — бесплатно.       Это было ещё одним пунктом из бесконечного списка причин, по которым им категорически противопоказано находиться вместе и коммуницировать. Разность их мировоззрений была настолько велика, что, казалось, не существует ни одной темы, в которой они пришли бы к согласию. Разве что им удавалось признавать гениальность друг друга. С трудом, скрипя зубами, но рациональность Хайтама и человеколюбие Кавеха не могли отрицать талант оппонента.       Но всё это было неважно, пока существовали иные факторы, указывающие на полную, абсолютную несовместимость двух людей.       Чем ближе подбиралась первая годовщина их сожительства, тем жарче становились споры и перепалки. Они кололи друг друга больнее и чаще, старались точно попасть словами в главную уязвимость.       И за целых триста шестьдесят пять дней — триста сорок восемь, если быть предельно точным, — Кавех так и не понял главного. Хайтаму просто всё равно.       Причина, по которой ему не удавалось выиграть ни одного спора, заключалась не в отсутствии правильных доводов, способности верно вычислить слабое место противника и подобрать нужное время, чтобы нанести вербальный удар. А в том, что Хайтам ничего и никогда не принимал близко к сердцу. В отличие от Кавеха.       Архитектор никак не мог бросить эту идиотскую затею — «Как будто у него бывают другие» — и оставить тщетные попытки воззвать к человечности, состраданию Хайтама.       Указать на его недостаток — хотя недостатком поведение секретаря казалось лишь ему самому и, наверное, ещё приличному количеству жителей Сумеру, — чтобы пристыдить и заставить чувствовать… Что? Хайтаму было сложно понять, к какому именно чувству обращается его непутёвый сосед.       Ему до невозможности логичным казалось то, что он ничем и никому не обязан. Не должен улыбаться утром, если утро выдалось сумбурное и паршивое. Не должен здороваться, отвечать и слушать, если ему не хочется.       Он позволял себе ставить старших по возрасту или по званию вровень с другими людьми. Ведь чем они лучше остальных? Мудрость и предрасположенность к точным выводам никаким образом не коррелируют с сединой, годами опыта и стажа. Кому этот опыт нужен, если он не способен отвечать вызовам сегодняшнего дня? Разве что этим самым старикам и гордецам, чтобы направо и налево вещать о немаловажности своего статуса и безосновательно требовать к себе уважения за просто так.       «Это примитивная вежливость!» — Возмущался тогда Кавех.       Честно говоря, Хайтам ебал эту вежливость в рот.       От мыслей о Кавехе ему вновь разболелась голова. Он глянул на настенные часы и про себя отметил, что думать о нём, о природе их взаимоотношений и о том, когда это наконец-то закончится, можно вечно.       Его кофе, так и оставшийся в турке, давно остыл. Только продукты перевёл.       Хайтаму нравилось готовить кофе самостоятельно. Это одна из немногих вещей в его жизни, помимо Кавеха, конечно же, которая не подчинялась привычной рациональности. Ведь оптимальное решение — купить уже готовый продукт. Это не энергозатратно, экономит время, да вкус стопроцентно получится удачным.       Однако позволять подарку Кавеха стоять без дела ведь тоже не совсем рационально, правда? Что с этой турки, если она продолжит пылиться на полке, новая и нетронутая?       В какой-то момент турке начало аккомпанировать приспособление для измельчения свежих зёрен. Туда же записался целый набор посуды, мешочки с различными сортами — заморочки Кавеха. Тратил свои последние деньги, чтобы урвать «единственный оставшийся такой комплект, полностью ручной работы, роспись чуть ли не золотом, исключительная ценность и редкая возможность — он ведь такой один, больше не найти во всём Тейвате».       И Кавех поддавался сладким речам торговцев, охотно их слушал и периодически поддакивал, поражаясь невероятной удаче. Такие чашки отхватить — шанс один на миллион.       Хайтам ежедневно наблюдал за реорганизацией кухонных полок, которая становилась необходима, стоило Кавеху покинуть пределы дома.       Даже в таком простом и незатейливом действии, как покупки, они удивительно противоречили друг другу: архитектор хватал всё, на что попадёт взгляд, Хайтам разбирал, что осталось дома, составлял списки и только после тщательного анализа отправлялся на рынок, чтобы за один раз купить всё необходимое.       По его мнению, такой подход исключал импульсивные траты моры и позволял целесообразно распределять оставшиеся ресурсы. Кавех, разумеется, был не согласен. Для него каждая покупка — акт самовыражения, событие, написанное Судьбой. В импульсивности и спонтанности человек, как он любил утверждать, по-настоящему раскрывается и, пусть никакой практической ценности приобретение не несло, в нём была душа.       Бред.       Сумасшествие какое-то, что Хайтам на это ведётся. Бессознательно выработал привычку вставать пораньше, варить этот кофе — каждый раз разный, ведь «Ты просто не поверишь, какой сорт я купил!»       Просыпаясь, секретарь любил словить особенный момент, когда на улице достаточно темно — без света ламп ориентироваться на кухне трудновато — но пока Хайтам лениво обойдёт помещение, рассмотрев все полочки и шкафчики, переберёт бесчисленные мешочки с зёрнами, размышляя, какой кофе хочет на завтрак, достанет всю кухонную утварь и в общем подготовится к целому ритуалу, сонно залезая рукой под кофту, чтобы огладить ещё тёплую, сохранившую жар одеял, кожу, солнце уже начнёт всходить, пробираясь сквозь узорчатые витражи.       На их — его, в первую очередь, — кухне окно расположено самым правильным образом. Мягкий свет утренних лучей попадает на столешницы. Вокруг танцуют пылинки, отражая яркие полосы световых волн. И, разумеется, у Хайтама найдётся научное объяснение подобному феномену. Но сегодня ему до жути не хотелось думать о первопричинах.       У жизни, к сожалению, были немного другие планы.

***

      Тигнари, внимательно выслушав монолог секретаря, на мгновение прекратил заниматься … Чем бы он ни занимался.       Хайтам вскользь осмотрел его рабочий стол. Там, в нескольких аккуратных стопках, располагались свёрнутые пополам полулисты фильтровальной бумаги — сушильные «рубашки», сменные прокладки, которые укладывались между «рубашками» с растениями, небольшого размера пакетики, сделанные из писчей бумаги, а к ним дополнением гора неподписанных этикеток.       — И ко мне ты пришёл, потому что… — Лесной страж впервые за весь разговор повернулся к секретарю лицом, чуть приподняв брови и выстроив крайне вопросительное выражение. С конфликтами в доме Хайтама он был знаком. Как и большинство людей, кроме, пожалуй, Пустынников. Тем до сумерских сплетен не было никакого дела.       — Мне нужно, чтобы ты отправился со мной в Сумеру. Это важно. — Он вновь столкнулся с непониманием Тигнари. — Расскажу по дороге.