руководство по поиску сбежавших соседей

      Хайтам не знал, что ответить. Наверное, впервые в жизни. Он пытался отыскать правильный ответ в безразличных лицах окружающих их существ, но не смог их считать. Возвращение в Сумеру вдруг стало делом первой важности. Пусть они позволили себе поиграть в эту идиотскую игру с отпуском и путешествием, пусть Кавех, тот, который помнил Хайтама и себя самого, насладился чрезвычайным к себе вниманием, как все прыгали под его дудку и старались подыгрывать, пока он гнался за самоутверждением и вновь разбирался со своими заморочками. Но произошедшее было за гранью опрометчивости и необдуманных рисков.       Он пытался представить себе жизнь, в которой Кавех не знает его. В которой они незнакомы. Она одновременно была похожа на его самую сокровенную фантазию и ужаснейшую муку. Секретарь опешил, пока его мозг, привыкший расфасовывать информацию по полочкам за долю секунды, старался переварить и осознать, что есть пугающая альтернатива, в которой они полнейшие незнакомцы. Даже не так: что есть параллельная реальность, в которой Хайтам знает Кавеха как свои пять пальцев, а тот смотрит на него в ответ, пытаясь понять, кто перед ним.       Вдруг слова, которые так часто слышал Хайтам от встречных путников, слова, которые однозначно предупреждали об опасностях, что поджидают на пути, всполошились в его голове. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы они ошибались.       — Мы уходим. — Твёрдо заявил секретарь. Он принялся осматривать помещение на предмет одежды, которая могла принадлежать Кавеху. Ему было откровенно наплевать на погодные условия, на взбудораженные протесты, разразившиеся из маленьких ртов. Всё, что было действительно важно, это доставить Кавеха в лазарет. Желательно под персональное наблюдение Дендро Архонта. На меньшее он не был согласен.       Хайтам собрал ошмётки вещей, которые мог распознать и отыскать среди страшного беспорядка. Он крепко ухватился за запястье архитектора и начал тянуть его на себя, пока существа били его своими деревянными тростями по ногам и отчаянно старались его остановить. Перепуганный Кавех тоже отказался поддаваться, пытаясь вытащить свою руку:       — Прекрати! Я пошутил, слышишь? Пошутил! — Сознался Кавех и широко открытыми глазами уставился на Хайтама. Он не ожидал, что лицо соседа окажется настолько серьёзным и решительным, как и его действия.       Услышав это, Хайтаму пришлось бороться с внутренним желанием его ударить. Зарядить кулаком прямо в лицо. Единственное, что его остановило, были травмы, которые Кавеху не удалось бы сымитировать.       — Придурок. — Буркнул архитектор, растирая покрасневшее запястье.       Вся ситуация выводила Хайтама из себя. Он ещё и обижается? Комок, в который сжалось его сердце, подступил к горлу и никак не хотел развязываться. Он камнем застрял сначала посреди груди, а потом проделал очень ощутимый и неприятный путь прямо к корню языка. Хайтаму показалось, что его стошнит. Злость, испуг и хаотичность случившегося перемешались вместе и сжали его виски, отчего разболелась голова.       Он побледнел, и Кавех нервно забегал глазами по его лицу, тут же почувствовав, что что-то не так. Архитектор осторожно коснулся руки Хайтама и потянул его на себя. Хайтам поначалу отшатнулся, подсознательно воспротивившись физическому контакту, а после неохотно рухнул на пол: неуклюже опустил колени, одно за другим, и расставил руки по обе стороны от лежащего на полу Кавеха.       — Ложись. — Тон Кавеха всё ещё был недовольным, обиженным в какой-то мере, но лишь показательно. Он не любил резкие переходы между своими настроениями и зачастую выбирал, когда перестать разыгрывать сцены.       Хайтам ни за что бы не согласился, если бы комната не вертелась перед глазами. Там было слишком шумно, и несколько вещей происходили одновременно, отчего становилось сложно сфокусироваться и заземлиться. Кавех уложил голову Хайтама себе на колени и велел всем замолчать. Вмиг всё затихло и замерло. Будто его слова обладали исключительной силой, которой невозможно было противостоять.       Кавех не знал, куда деть свои руки. Ему инстинктивно хотелось погладить Хайтама по волосам, но он боялся быть не понят или отвергнут. Боялся сделать только хуже. Но расположить их на полу, скрестить на груди, подтянуть к низу живота, туда, где макушка Хайтама почти что касалась его потрёпанной одежды, — всё это казалось таким неправильным и неудобным, что в конце концов он переборол себя и кончиками пальцев дотронулся до лохматых прядей соседа.       Ему не было дела до замерших вокруг аранар. Те совершенно застыли, будто любое движение может привести к неминуемой гибели. Арапанду, отличавшийся особой непоседливостью, не выдержал первым и сделал маленький шажок в сторону гостей. Он был совсем крохотным и незначительным, точно на пробу. Быстро осознав, что Кавех даже не смотрит в его сторону, он осмелел и незаметно вернулся к зельеварению.       Спустя несколько минут он привлёк чужое внимание звонким звучанием запылившейся склянки. Хайтам поморщился, когда в нос ударил резкий и неприятный травяной запах, и с трудом открыл глаза. Больше всего на свете ему не хотелось двигаться. Нужно было успокоить взбунтовавшийся организм и привести нервы в порядок. Иначе он просто не мог существовать. Ему требовалась возможность мыслить, ощущать себя в пространстве, строить логические связи и воспринимать входящие потоки информации, чтобы обязательно проанализировать их позже. Со всей этой чертовщиной, которая творилась вокруг — выдуманными существами, совершенно конченными шутками Кавеха, падением, блять, с обрыва, — он просто-напросто потерялся в своих мыслях. Всё происходило быстрее, чем он мог это переварить. А если подобное случалось, то завтра, скорее всего, наступит конец света.       — Выпей нара. — Арапанду продолжил настойчиво совать бутылёк Хайтаму под нос, отчего его воротило лишь сильнее. — Выпей, и всё пройдёт.       Секретарь неохотно поднял глаза на Кавеха. Он сделал это рефлекторно, подсознательно пытаясь отыскать в нём поддержку, когда сам не мог принять решение. Кавех опасливо, стыдясь самого себя и ситуации, в которой они находились, постарался улыбнуться и мягко кивнул ему.       Чтобы подняться, Хайтаму пришлось сделать над собой усилие. Голова трещала и протестовала против каких-либо движений. Но он поборол это чувство, выставив одну руку вперёд, второй обхватив травяную жижу. Она была вязкой и медленно, будто издеваясь, стекала по горлу, превращая всю ситуацию в ещё большую пытку. Однако через несколько секунд Хайтам ощутил, что тиски на его голове разжимаются, и способность мыслить, — то, что отличало его от обезьян и, очевидно, Кавеха, — вернулась к нему.       Он протянул пустую склянку обратно и постарался сглотнуть неприятнейшее ощущение, комом застрявшее в горле.       — Хайтам, — вдруг шепнул ему Кавех, когда они остались наедине, — это аранары.       Он звучал так, будто всё, сказанное им, должно иметь хоть какой-то смысл. Будто он разгадал великую тайну, и она могла ускользнуть от них, осмелившись они спугнуть её своими громкими голосами вместо тихого шёпота, вырывающегося с едва ли подвижных губ.       Архитектор увидел, что Хайтам всё также пребывает в замешательстве от услышанного и поспешил добавить:       — Ну, те самые, из сказок господина Танжера!       — Кавех, — серьёзно отозвался Хайтам, несмотря на всю детскую непосредственность и взволнованность, которые так и струились из его соседа, — мне сейчас правда не до этого.       Разумеется, слова задели архитектора, и тот на секунду замешкался, поубавив эмоциональный фон. Уголки его губ мелко дрогнули, как будто разочарование окунуло его в реальность. Как будто он разочаровался в самом себе. Вновь убедился, что он не будет понят Хайтамом, не будет им услышан, и во всём мире его удивление могут разделить, разве что, дети. Впрочем, он старался не стесняться своего восторга. Он знал, что аранары открывают своё существование далеко не каждому. И, возможно, они разглядели в них двоих нечто большее, чем соседи могли отыскать друг в друге.       Он более не поднимал этой темы. Вместе с тем, ураган, который удивительным образом не разорвал в клочья их хрупкое укрытие, стих. Всё происходило будто по щелчку пальцев, будто где-то есть волшебный рубильник, отвечающий за погодные условия, который каждый желающий может дёргать, как ему вздумается.       Почувствовав себя лучше, Хайтам расположился в максимально противоположной стороне от соседа, скрестив ноги перед собой и ковыряя заусенцы на своих пальцах. Он старался отогнать от себя упрёки, которые так и норовили вырваться из его рта. Сейчас они были ни к чему, а привычкой бесполезно сотрясать воздух он не обладал.       Аранары продолжили бегать вокруг, занимаясь своими делами и совершенно не обращая на двух застывших в разных углах людей. Для них они были скорее предметами интерьера, которые необходимо обойти, чтобы добраться из точки А в точку Б.       — Я планирую продолжить путешествие. — Вдруг отозвался Кавех.       Хайтам тут же стрельнул глазами вверх и заметил, как архитектор съёжился. Видимо нечто во взгляде Хайтама выдавало, насколько плохой кажется ему эта идея. Тем не менее, его сосед казался непреклонным и решительным.       — Я и так постоянно бросаю всё на полпути. Пора что-то менять.       — Ты выбрал наихудший момент, чтобы начать исправлять свои ошибки. — Подчеркнул Хайтам.       Худший момент, худший способ. К Кавеху всегда приходили худшие решения, которые никогда не заканчивались ничем хорошим. Может, он был проклят? Если бы Хайтам верил во всю потустороннюю ерунду, он наверняка бы так и решил. На деле, он прекрасно знал, что все беды Кавеха не что иное как череда его безрассудства и неверных суждений, попытки исправить которые приводили лишь к более плачевному результату. Его, Кавеха, жизнь была похожа на зыбучие пески: как только угодил в неприятности, возможности выбора у тебя нет. Единственное, что остаётся, — дать поглотить себя полностью.       — Кавех…       — Хватит указывать мне, что делать! — Завёлся архитектор, заранее зная, какие слова последуют дальше.       — Я не занимаюсь такими бесполезными вещами. Ты всё равно никогда не слушаешь. — Безразлично ответил Хайтам.       Нечто внутри Кавеха заплескалось и забурлило. Он легко потерял самообладание, и ему никак не удавалось нащупать этот стоп-кран, который позволил бы прекратить эту лишнюю, ненужную словесную перепалку.       — Как будто мне непрошенных советов не хватало.       — Принимая во внимания ситуацию, в которой мы из-за тебя оказались, именно этого тебе и не хватало. — Хайтам скрестил руки на груди, как особенно любил делать во время обмена любезностями.       Кавеху казалось, что так он выглядит ещё выше, ещё больше, и всем своим видом показывает превосходство над ним. И больше он ощущался не только физически. Всё живое в архитекторе сжималось и оборонялось, старалось защититься и не поддаться моральному давлению, которое оказывал на него Хайтам, пусть тот лишь выровнял спину и сфокусировался точно на лице напротив. Этого с головой хватило, чтобы, встретив этот холодный, равнодушный к судьбе и слабому сердцу Кавеха, взгляд, тот самый холод пробежался по всему телу, и волосы встали дыбом.       — Точно. — Постарался удержать марку Кавех. — Давай обойдёмся без твоих «я же говорил».       — А давай ты начнёшь прислушиваться к моим «я же говорил». Честное слово, порой мне кажется, будто у тебя тут, — Хайтам нарочно сжал ладонь в кулак и сделал три коротких удара по голове, одновременно ударяя и по полусгнившим деревяным доскам на полу, — совсем пусто.       — Ну да, куда же мне до тебя. — Парировал Кавех.       — Ты слишком высоко замахнулся. Начни с малого.       — В этот раз я окажусь прав. — Перебил архитектор, будто совершенно Хайтама не слышал. — Вот увидишь.       — Не увижу. Мы возвращаемся в Сумеру. — Категорически отрезал секретарь.       — Я предлагаю тебе пари. — Снова перебил его Кавех. — Я докажу, что смогу завершить все поручения, а если проиграю, то можешь вышвырнуть меня из дома, как ты всегда мечтал.       Архитектору показалось, что он сделал предложение, от которого Хайтам не сможет отказаться. Но в душе он надеялся, что Хайтам скажет «нет». Его сердце на секунду замерло, в ожидании этого момента, однако Хайтам тут же откликнулся:       — По рукам.