руководство по поиску сбежавших соседей

      — Бестолковый нара. Кто плавает в такую погоду?       Солнце? Нет, просто что-то невероятно яркое и жёлтое. Вроде лампы или чего-то такого.       Свет больно режет глаза. При первой же попытке их открыть, полностью дезориентирует, сильно ударяя в голову. Никак не удаётся сфокусироваться. Вокруг пляшут чёрные пятна, а зрачок, точно оптический прицел стража руин, то сжимается, то разжимается при взгляде наверх.       Вокруг этого нецелесообразного безобразия зелёные листья, отчего картинка становится совсем пёстрой и тошнотворной.       Хайтам ведёт взглядом влево и вправо, насколько позволяет периферическое зрение, и замечает хаотично разбросанные деревянные круги, которые, должно быть, служат подобием окон. Три из них плотно закрыты, в самом правом доски топорщатся, пропуская свежий воздух.       Ощущения возвращаются к нему постепенно.       Сначала этот свет. Глаза слезятся, и слёзы бессовестно катятся в уши, совершая свой деликатный побег ровно по щекам.       Потом начинает дуть. Сильно, куда-то в босые ступни.       Не до конца понимая, где он и что с ним приключилось, секретарь резко дёргается. По крайней мере предпринимает попытку это сделать. Всё его тело сковано адской, пронизывающей до костей, усталостью и болью.       Он с усилием прижимает подбородок к груди, совершенно не имея сил полностью поднять голову, и тянется глазами вперёд. Там лишь громадное отверстие. Такое же круглое, как и окна наверху. Столы и бочки, кувшины и набитые пузатые мешки — всё здесь до нелепого круглое. Как будто сооружение — неумелая выдумка ребёнка, который выучить успел только шары да окружности. Если приглядеться повнимательнее, от потолка до пола ведь тоже дуга. И пол. Он тоже круглый.       Сквозь неопределённое, какое-то шумное и расплывчатое, сознание назойливо пробивалась чёткая мысль: нужно немедленно отыскать Кавеха. Но Хайтам, эту мысль признавая едва ли ясно, никак не мог за неё зацепиться. Ему бы самому оказаться на ногах, а не крутиться из стороны в сторону, невнятно мыча.       Ему чудится торопливый перебег маленьких ног, как будто вокруг него вертится компактное, ворчливое животное. Примерно такое же ощущение зарождалось в нём, стоило вернуться домой после рабочего дня. Туда, где архитектор беспричинно слонялся из стороны в сторону, бурча себе под нос.       Порой их дом. Его, Хайтама, дом. Так вот, этот дом становился абсолютно ему непривычен. Он претил секретарю одним своим существованием. И случалось это без определённого паттерна или закономерности. В такие моменты Хайтаму было тяжело разобраться в себе, понять и определиться наконец, что он по-настоящему испытывает. Ведь своё беспричинное недовольство он привык ассоциировать с Кавехом. А тут и с ним как-то неоднозначно, неуютно и раздражающе, и без него точно также. Может даже хуже.       Хайтам всегда думал, что непривередлив в таких примитивных вопросах как еда, крыша над головой и одежда. Мол, есть и есть. И, возможно, его размышления — это всего лишь игра в две правды и одну ложь.       Да и вообще, какой смысл об этом думать? По какой-то несчастливой случайности сопоставление общеизвестных фактов, ответы, которые удалось Хайтаму отыскать внутри себя, приводили его к абсолютно иррациональному выводу. Такому, от которого самому становилось странно.       Но это всё стало бы не важным. Если бы сейчас одна из его двух предельно простых гипотез подтвердилась.       Сил хватило лишь на то, чтобы крепко зажмуриться, стиснув зубы, и перевернуться на живот. Хайтам уткнулся подбородком в твёрдый деревянный пол его временного пристанища. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы отдышаться и попробовать опереться на ладони. Скорый топот постоянно отвлекал его от главного: необходимо как можно быстрее опомниться и отправиться подтверждать эти свои гипотезы.       Быть может, он так сильно ударился головой во время падения, что ему это мерещится?       Да, наверное, это всего лишь…       Бам!       — А ну лежи, бестолковый нара!       Хайтам чувствует, как к затылку больно прикладывается какая-то палка. И тонкий, почти что детский, голос возмущённо лепечет себе под нос. Лишь сейчас он сопоставляет этот мелкий перебор шагов и юность в чужой интонации. Он не видит, кто именно набрался наглости вести подобные разговоры, когда Хайтам… Ну, очевидно больше и старше. И собирается с духом, чтобы непременно взглянуть в эти бесстыжие глаза.       Перед ним не ребенок. Какое-то далёкое подобие детской игрушки, наделённое способностью болтать — явно лишней. В нём скромный набор, только заводские настройки: угрюмое ворчание, раздражительность да громкий топот маленьких ножек. Хайтам вглядывается, приближается и пытается рассмотреть какой-нибудь выключатель, заводной ключ или кнопку, характерную для фонтейнских игрушек, утыкаясь в существо почти что носом. Нет, ничего. Это вполне себе живое, удивительным образом сложенное, создание. Говорящее, ограниченное в своей разумности — точно Кавех.       — Чего уставился?       Впервые Хайтам не знал, что ответить. Он то размыкал, то снова смыкал губы, намереваясь что-то сказать, но, по правде говоря, это был просто пиздец. Секретарь зажмурился, наивно полагая, что сейчас, открыв глаза, ему перестанет мерещиться всякое. Это насколько сильно нужно было удариться головой, чтобы воображение подбрасывало ему подобные несуразные картинки?       Если бы он мог, он бы обязательно рассмеялся прямо в лицо — можно ли было так назвать торчащие в разные стороны усы, которые расползлись по верхней части его собеседника? — этому удивительному плоду его воображения. Разумеется, он, этот плод, как и всё вокруг, оказался круглым. Его глаза, если они вообще существовали, были скрыты, то ли волосяным покровом, то ли шляпой. Её концы — Хайтам решил, что это всё-таки похоже на головной убор, — исполосованные и потрёпанные временем, нелепо топорщились в разные стороны. На макушке шляпа закручивалась и тянулась вверх двумя прутьями, из которых расцветал бутон чего-то неопознанного и явно фантастического. Снизу бутон был обрамлён выцветшими, такими же серыми, как и усы существа, листьями. Было нечто человекоподобное в образе этого дедушки. Две коротенькие руки, две едва ли видные ноги. Деревянная трость, которой, по всей видимости, Хайтама и ударили по голове.       — Я тебя спрашиваю. — Его усы комично дёрнулись, будто бы отражая эмоциональный фон их хозяина. Хайтам инстинктивно вытянул руку и уткнулся пальцем прямо в живот этого существа, который был разрисован узором, отдалённо напоминающим улиточный панцирь.       — Я умер? — Не совсем то, что хотел спросить Хайтам. Но вопрос напрашивался сам собой.       Дедуля — мозг не придумал ничего умнее, чем это; тем более, это было самой близкой ассоциацией к чему-то понятному и знакомому, да и обзывать его «существом» или «созданием» казалось как-то неправильно, звучало чересчур бесформенно и неопределённо — резво вернулся к своим делам, перебивая собственные шаги стуком своей трости.       — Ха! Умер. — Воскликнул он. — Ты что-нибудь помнишь, бестолковый нара?       — Да… — С сомнением в голосе ответил Хайтам. — Мы прыгнули со скалы. Течение начало уносить нас в сторону обрыва и…       — Мы? Мы — это я и ты? — Задумчиво уточнил его собеседник, приподняв и тут же опустив усы. Секретарь старался разглядеть хотя бы намёк на рот или глаза, прищурился даже, но никак не уловил похожих очертаний.       — Нет, мы с моим соседом. — Растянуто проговорил он и тут же пояснил: — Светловолосый такой, у него ещё был при себе чемодан.       — Нара и нара? — Почему-то в этом вопросе Хайтам уловил удивление.       — Что, простите?       — Два нары? — Уточнило его воображение.       — Что за «нары»? — Так и не получив нужного ответа, секретарь начал раздражаться. Они ходили вокруг да около, не способные друг друга понять.       — Нара. — Повторил дедушка и ткнулся своей крохотной тростью Хайтаму в плечо.       Секретарь долго пытался осознать, почему существо продолжает вжиматься в него концом своей деревяшки и повторять это престранное слово. «Нара».       — А! Нара — это я? — Осенило его.       — Да, бестолковый нара. — Цокнул тот, как будто то, о чём он толковал, было понятно даже новорождённому ребёнку.       Хайтам на мгновение завис, размышляя о природе этого непонимания, но вдруг содрогнулся и вновь вспомнил, с чего начался разговор.       — Да, да. Вы знаете, где он?       — Воспоминания. Мёртвое. Неподвижное. Так думают нары. Воспоминания будут утеряны, думают нары. Но живое, движущееся, не исчезает… Нужна лишь подпитка. Есть сны, потому что есть воспоминания. Воспоминания подпитываются, значит есть и жизнь… — Скомкано бубнил себе под нос дедушка.       Трудно было осмыслить происходящее. И странные слова о воспоминаниях, мёртвом и живом, о снах и воображении лишь больше путали затуманенное сознание Хайтама.       — Нет! — Вдруг закричало существо, отчего сердце секретаря на секунду встало. — Тебе нельзя столько думать, а то бам, — он бросил трость и схватился за голову, — бац, — едва ли удерживаясь за свою шляпу, дедуля принялся крутиться; должно быть, если бы у него была голова, по-настоящему была голова, а не всё тело его напоминало одно большое яйцо, то он бы вертел ею, — и пыыщ!       Он вообразил своими руками нечто, что существующие в реальности люди, которые определённо точно не назывались нарами, назвали бы «пар из ушей».       — Есть воспоминания — есть жизнь. Нет «умер». — Способность говорить прямо, говорить человеческим языком, давалась ему с трудом.       Ну что ж, не умер и славно. Осталось найти объяснение чертовщине, которая происходит внутри его головы. И если это всё — плод его воображения, то может ли он всецело ему довериться? Поверить, так сказать, на слово.       Но предпринять что-то было необходимо. Сон это или нет, нельзя было сидеть сложа руки.       Может, им с Кавехом просто противопоказано находиться вместе? И боги, которые следят за небесным порядком, прекрасно об этом осведомлены. Стараются развести их друг от друга как можно дальше, несмотря на упрямое желание, такое глупое и человечное, не разлучаться. Может, им известно нечто большее? Вдруг существование их союза компрометирует мир во всём мире, и найти обратную дорогу друг к другу у них никак не получается только потому, что это чревато апокалипсисом и коллапсом Вселенной?       Иначе объяснить эти догонялки, непрекращающуюся игру в кошки-мышки, никак не получалось. Казалось, что Кавех уже был у него в руках. Хватайся, и можно со спокойной душой отправляться домой. Но всегда было это нечто. Какой-то фактор, который вечно вставал на пути. И с каждым разом у Хайтама становилось всё меньше и меньше причин пытаться снова.       Однако он давал шанс. Последний, финальный. И всегда надеялся, что не зря.       Когда ему всё же удалось подняться на ноги, он едва ли смог выпрямиться. Укромное жилище неизвестного спасителя оказалось для него совершенно неподходящим. Встав в полный рост, Хайтам чуть ли не упирался макушкой в лампу, которая в смутности сознания показалась ему солнцем. На деле, ни о каком солнце не могло идти и речи.       Снаружи шёл проливной дождь, и капли беспощадно барабанили по крыше, по бокам этого причудливого сооружения. Оглядевшись, секретарь всё-таки заметил, с чем так долго возился старик. По правую руку располагалась какая-то затёртая деревянная полка, что едва ли равнялась с его усами. На ней шумели и скворчали склянки, хранились плотно закрытые мешочки с, должно быть, травами или ингредиентами. А существо продолжало колдовать, то и дело переставляя разные бутыльки, постукивая тростью под собственно выработанный ритм.       Хайтам с трудом оперся о такую же деревянную, как и всё вокруг, выбоину, что обрамляла круглый вход. Он высунул голову поближе к непривлекательной наружности и тут же поспешил вернуться. Там, на улице, собачий холод, да и капли не постеснялись больно щёлкнуть его по носу, как бы предупреждая, что высовываться не стоит. Он понимал, что в таком состоянии мало что сможет сделать, и всё же просто так бросать соседа на произвол судьбы казалось ему неправильным.       — Правильно говорил Аракунти: когда дождей слишком много, труднее готовить грибы. Плохо дело, если много дождей. — Хайтам отвлёкся на тихий бубнёж старика, который периодически этим промышлял. Разговаривал сам с собой, порой чётко и понятно, а иногда выдавал такое, что лучше даже не вникать.       — Приветствую! — Внезапно раздалось прямо у Хайтама за спиной, и он дёрнулся от неожиданности, поспешив обернуться.       Посреди и без того тесного помещения появилось ещё одно, точно такого же нечеловеческого вида, существо. По сравнительным характеристикам оно выглядело моложе и энергичнее, однако цвет — такой серо-коричневый оттенок — казался секретарю омерзительно знакомым. Не имея хотя бы капли рациональности, он наверняка бы подумал, что они родственники.       Другой, припозднившийся, появился словно из ниоткуда, и выглядел ещё более странно. Неужели ни у кого из этих созданий не бывает глаз? Одни смехотворные, натянутые до подбородка, шляпы, отличающиеся между собой только формой и причудливым узором.       Неожиданный гость был более щуплым, чем старик. На его крошечном теле изображалась аккуратная петля или капля. Тоненькие руки и ноги тряслись, смахивая лишнюю воду, а на шею не было и намёка. Одна лишь конусообразная шапка, поверх которой были с трудом натянуты очки, украшенные маленьким зелёным листочком. Головной убор, точно ведьминская шляпа, был сверху дополнен жёлтыми лепестками. Будто пропеллером каким-то.       — Арапанду, негодяй! — Возмутился дедуля. — Сколько раз было сказано, не подкрадываться?       — Видно, близится день прощания, совсем стал забывчив. — Проникновенно сообщило существо, но даже в его тоне Хайтаму удалось уловить трагичность и излишний драматизм, хоть зачастую к подобному он был напрочь невосприимчив.       — Дурак-дураком. — Лишь устало отозвался старший, возвращаясь к своему занятию. Казалось, до секретаря им не было никакого дела.       — Зато золотой нара умный! — Восхищённо воскликнула оранжево-коричневая шляпа с ножками и ручками. — Нара столько нам показал. У него зелёное солнце светит прямо из железной коробки.       «Нара» — человек. Хайтам пытался разобраться в сказанном, но говорили они настолько торопливо, что, пока он успевал понять одну часть, тема их инородного диалога убегала далеко вперёд, и нить разрывалась.       Он мог явственно ощущать, как драгоценные секунды ускользают сквозь пальцы, пока он занимается не пойми чем. Вслушивается в бестолковые, пустые диалоги ни о чём, всматривается в серую дождевую пелену и откровенно мёрзнет. Сознательность возвращалась к Хайтаму вместе со злостью.       Разумеется, он вновь оказался прав. Он был прав ещё там, на причале, говоря Кавеху о том, что не стоит слепо доверять какому-то проходимцу. Он был прав на улице Сокровищ, утверждая, что архитектору напрочь противопоказано взаимодействовать с внешним миром. У него на лице написано, что обвести его вокруг пальца легче, чем отобрать у ребёнка конфету. Как будто ситуация и без всего этого сумасшествия была терпимой.       Хайтам твёрдо решил: никаких больше приключений. Он пожалел, что отклонился от изначально намеченного плана, который состоял из трёх простейших шагов: найти соседа, вытащить его за шкирку домой и вернуться на работу как ни в чём не бывало. Но все планы и стратегии летели в Бездну, когда дело касалось Кавеха. Наверное, в день, когда они станут друг другу понятны, и невообразимо закономерные несчастья перестанут с ними случаться, небо и земля поменяются местами.       Ай, к чёрту всё это! Хайтам схватил свою насквозь промокшую сумку, хоть резкие движения давались ему чрезвычайно трудно, и поторопился на выход. Ему надоело стоять без дела и ждать чего-то. Требовалось срочнейшим образом закончить это нелепое безобразие, в которое превратилась его жизнь. И почему на секунду ему показалось, что это хорошая идея — возвращать Кавеха? Неужели за пару дней его отсутствия он успел забыть константное ощущение хаоса?       — Нара, куда ты собрался? — Спохватился голос в голове Хайтама, не иначе.       И, пожалуй, отвечать ему было бы крайней степенью безумства, но, раз уж всё это творилось исключительно в пределах его головы, секретарь ответил:       — Мне нужно отыскать своего непутевого соседа.       В последнее время он повторял это слишком часто.       — Сосед — нара. — Пояснил дедушка.       — Нара и нара? — Знакомо пропищал другой. — Золотой нара?       «Золотой нара» — зацепилось за слух Хайтама. Золотыми бывают призовые статуэтки, украшения и мора. Золотым отливает осеннее солнце, и порой приморский песок становится настолько жёлтым, что кажется золотым. Золотые переплёты особенно важных академических трудов, золотые пиратские зубы. Золотые волосы. Волосы Кавеха.       — Вы знаете, где он находится? — Хайтам как-то слишком скоро дёрнул головой, от чего чувство тошноты подобралось чересчур близко к горлу, а перед глазами заплясали знакомые тёмные пятна.       — Конечно знаем! А нара думал, что я гриб? Мне не нужно гулять под дождём, чтобы расти. — Как-то обиженно пролепетало существо.       Совсем неожиданно Хайтаму захотелось то ли рассмеяться, то ли кулаками врезаться в холодные стены, к которым он прислонился. Осознание того, что всё это время ему не нужно было выжидающе вглядываться в даль, пытаясь рассмотреть снаружи хотя бы маленький признак жизни, пёстрый узор плаща, потемневшую от дождя прядь светлых волос, вызвало в нём одновременно облегчение — Кавеха видели, и он находился в безопасности — и лишь больше раззадорило едва ли утихшее чувство злости.       Ну почему всегда он?       — Он жив? — Запоздало уточнил секретарь.       — Жив? Бестолковый нара! — Этому младший явно научился у старшего, хоть до него не сразу дошло, что бестолковый тут именно он. — Он мёртв.       Всё вокруг тотчас перестало иметь смысл.       Услышанное пронзило Хайтама, казалось бы, сквозь всё тело. Будто молния, что разрезала небо пополам и точно врезалась в макушку дерева. И миллионы вольт расползлись от головы до ног, убив в нём все живые ткани, оставив страшнейшие, кровоточащие шрамы. Раны эти, не выдержав серьёзности удара, начали разлагаться и гнить.       Хайтама поразила будничность, с которой были сказаны подобные слова. Снаружи наверняка создавалось впечатление, что он застыл. Впечатался в землю ногами и прирос к этому разбитому порогу.       Существа замельтешили перед глазами: тот, что был помладше прозорливо, переваливаясь с ноги на ногу, сделал круг — будучи здесь, Хайтам возненавидел круги — и остановился у выхода; старик впопыхах доваривал свои зелья, продолжая тихо приговаривать что-то себе под нос, а потом накинул на себя какую-то тряпку, будто плащ, взял в руку трость и аналогично направился к выходу.       Прошерстив столько книг и трудов на тему смерти, Хайтаму казалось, что он это понятие давно уже осознал и понял. Он изучил его, как и многие процессы человеческой жизни, от и до. Думал, что к этому полностью подготовлен, и чужая смерть никогда не будет способна тронуть его душу так, как это случилось сейчас.       На практике же весть о смерти, его смерти, верно перевернула все внутренности Хайтама вверх дном. Он мог явственно чувствовать, как его кишки, сердце, лёгкие резко сжались и перепутались в мясистом, кровавом круговороте из органов и сосудов.       Секретарь впервые осознал: должно быть так ощущается смерть. Когда всё сорвалось со своих мест, и становится тяжело дышать, ведь кровь хлещет внутри, не способная вырваться наружу. Она заполоняет всё собой, заполоняет лёгкие, а в голове становится совсем пусто. Будто мозг сорвался камнем вниз, и больше ничего не способно поддерживать в нём жизнь.       Хайтаму непременно стало всё равно. На эту дурацкую, бессмысленную жизнь. На работу, на еду и на сон. На всё, о чём беспокоятся, мечась из стороны в сторону, обычные люди.       Ему в голень упёрлись две маленькие ручки и одна деревянная палка, но это осталось совершенно вне его внимания. Секретарь двигался подсознательно, будто на автомате. Он медленно переставлял ногами, ведомый яркими силуэтами, которые сам же и придумал.       Признаться честно, ему было глубоко наплевать, что с ним будет. Удивительно, насколько собственное существование может зависеть от существования другого человека. Не станет одного, непременно оборвётся смысл жизни другого.       Пожалуй, сейчас ему не удалось бы осознать, какую большую часть в его бытие занимал сосед. Это знание, сакральное и спрятанное на самой глубине его души, придёт к нему позже. Когда-нибудь оно обязательно ему откроется. А пока ему больше всего хотелось перестать существовать. Чтобы каждый его шаг по болотистой, напрочь залитой ливнем, земле утягивал его глубже в эти недра. Чтобы он постепенно находил единение с природой, сливался с ней полностью. Ведь именно так люди и встречают свой конец: в холодной рыхлой земле, погребённые в гробницах, сожжённые в ярком пламени и развеянные по ветру.       Хайтаму по-настоящему, не в шутку и без преувеличения, казалось, что он не сумеет вернуться к обычной жизни. И пусть он понимал, что это всё излишне драматично. Что он обязательно оклемается, а жизнь — эта дурацкая, бессмысленная череда сменяющих друг друга дат — обязательно продолжится. Он также знал, что она определённо точно не будет такой, какой была прежде. Что, если задуматься, весьма логично. Из его уравнения ведь исчезла одна значительная переменная.       Однако сейчас это знание не давалось Хайтаму. Прямо сейчас, вслепую следуя за двумя существами, в реальности которых он даже не был уверен, у него в голове вертелось только бездумное, совсем лёгкое «Он умер».       Когда секретарь, глядя на свою измазанную слякотью обувь, заприметил знакомые макушки прямо у себя под ногами, он понял, что они остановились. Бесконечные подъёмы по скалистой местности остались позади. Хайтам нашёл себя возле треугольной лачуги. Такие постройки часто встречаются к западу от Сумеру. По своей конструкции дом напоминал Хайтаму те, которые он видел в деревне Вимара: каркас из древесины кармафалы, сверху заваленный листьями и сеном. Ко входу подбирался невысокий дощатый мостик, а внутри горел мягкий золотой свет.       Создания взобрались на мост, что для них наверняка являлось непростой задачей. Они стряхнули с себя навязчивые капли и быстро затопали ногами. Дверь отворилась изнутри. Яркий свет, резко контрастируя с вечерней наружностью, на мгновение ослепил секретаря. Однако, чем больше привыкали его глаза, тем невероятнее казалось ему то, что он видел перед собой.       Кавех. Живой. Не совсем, правда, целый, но живой. Хайтам, мысли которого без разрешения соскользнули с его губ, так и сказал:       — Кавех. — Выдохнул он, устремившись к архитектору и крепко сжав его в объятиях. — Я уже успел тебя похоронить.       Сосед был усажен на пол, накрыт чем-то подручным, а вместо его знаменитой белоснежной рубашки, плаща, который сразу же выдавал в нём горожанина, и привычных брюк на нём висели похожие тряпки. Его правая рука была охвачена светло-зелёным светом, будто бы чарами или сияющим Дендро элементом. Но Хайтам не чувствовал в нём ничего знакомого. Напротив, колдовство ощущалось инородным и непривычным.       Кавех неоднозначно хлопнул глазами, позволяя пальцам Хайтама впутываться в свои влажные, слипшиеся пряди. Он забегал глазами по комнате, ориентируясь на то, что мог признать: оранжево-коричневую шляпу, с которой секретарю довелось познакомиться, и ещё одно схожее по строению существо, второпях поправляющее свои снадобья.       Секретарь опомнился, тут же отодвигаясь подальше. Собственные руки показались ему незнакомыми и странными. Он опустил взгляд на ладони и обомлел. Было несложно догадаться — это кровь.       Кавех сразу же показался ему серьёзнее, мрачнее. Он, будучи самим собой, ни за что бы не понял такой фривольности Хайтама. Однако здесь дело было в другом, секретарь чувствовал это собственным нутром.       — А я… Я Вас знаю? — Настороженно уточнил архитектор.       Мир Хайтама разрушился. Дважды.