Могло быть хуже

«И с криком «Всё пропало! Всё пропало!» Видура выбежал из дворца.» Махабхарата

Первый раз в Хастинапуре? Издалека шли, наверное: все в пыли. Садитесь в тень, переведите дух, дочка вам холодненького молока вынесет. Мы в Слоновом городе гостей любим. Вы, наверное, на сваямвару? К нам половина арийских земель съехалась, и все на сваямвару. Ещё бы! Не каждый день царевна Лунной династии замуж выходит. Да ещё такая, как Духшала. К ней бы и сам Шива посватался, не будь женат: Матушка Кали соперниц не терпит. Вот только, — это я вам на ухо шепну, — со сваямварой до сих пор не решено. Не ладится что-то во дворце. Ругается дворец... Царь хочет одно, царица — другое, наследнички под это дело чуть друг другу глаза не повыколупывали... ну, им не впервой... Боги, храните Хастинапур! А? Чего хочет сама царевна? Ну, насмешили! Кто ж в таких делах невесту спрашивает! Это сваямвара только так называется — "свободный выбор"... Нет, не ладится во дворце. И давно не ладится. Поговаривают даже: невзлюбил кто-то на небе род Куру. Вздор, конечно, а нет-нет, да и подумаешь: вдруг правда? Вот сегодня рассказала мне свекровь, — а той её брат, а брату внучка, она на царской кухне посуду моет, — что царице Гандхари с утра нездоровится. Совершала, мол, пуджу Шиве. И вдруг раз — вскрикнула и в обморок... Переживает, бедная. Цари, они ведь тоже люди. Боги, храните Хастинапур!

* * *

— Я отказываюсь, — заявил Видура, — в этом участвовать. Хастинапур ждал грозы. Ждал давно и бесплодно: Индра медлил. Набухшее чрево тучи лиловело на западном горизонте, никак не разрешаясь дождём, и воздух стоял густой, как расплавленное стекло. Не колыхалась ни одна занавесь на окне, ни один лепесток в саду. В такую погоду только растекаться по ложу, как масло по горячей лепёшке, пока слуги трудятся над тобой с опахалами... но сейчас из покоев царицы Гандхари прогнали всех слуг. — Ты поклялся служить трону, — напомнил Бхишма. — Как и я. — Служить трону — да! Сходить с ума — нет! Дядя, вы же всегда были разумным человеком. Как мы уговорим царя? Как мы объяснимся перед соседями? И я даже представлять не хочу, что станет с Юдхиштхирой, если мы поступим с ним так... — Да, советник, — холодно заметила Гандхари, — я уже поняла, что поступать так можно только с моей Духшалой. На коленях у неё стояла чашка с листьями бетеля. Вместо того, чтобы отправлять их в рот, подкрашенные алым пальцы Гандхари разрывали листья в клочья и ссыпали обратно. Иногда мятые обрывки падали на узорное сари царицы. В покоях пахло, как в хижине лекаря: травяным соком и отчаянием. — Это совсем другое, — кисло сказал Видура. — Разумеется. Лицо Гандхари до сих пор отдавало молочной бледностью. Царю — который всполошился, услышав об обмороке ненаглядной супруги, — доложили, что царица просто занемогла по-женски. Особое лунное время, да ещё волнения последних дней, да ещё жара... Правду знали только те двое, что были допущены сейчас в её покои. И Шива. Это он послал Гандхари видение, от которого сосуд с жертвенной водой выпал из её рук и разбился о камень лингама. — Царица, неужели вы встали на сторону дяди Бхишмы? Вы ведь понимаете, что это не обрадует никого из царевичей? — Дурьодхане, — заметил Бхишма, пощипывая серебряную бороду, — будет полезно осознать, что бытность наследником престола не состоит из одних радостей. — Да, но нельзя же затевать ещё одну свадьбу, только чтобы перевоспитать Дурьодхану! Будто мало нам ссор из-за первой... Подумайте о последствиях! Как два царя уместятся на одном троне? — Казна полна, советник. Мы можем позволить себе заказать второе кресло для тронного зала. Видура издал невесёлый смешок. — Всё шутите, дядя... Власть — не нутовая лепёшка, чтобы разламывать её пополам. Спорьте со мной, уличайте в том, что я жалею Юдхиштхиру... — Ты определённо жалеешь Юдхиштхиру, и определённо зря. Он крепче, чем выглядит. — ...но так или иначе, я отказываюсь в этом участвовать. Опершись на подлокотник, царица Гандхари поднялась. Золотая чаша в её руке подрагивала, но голос был твёрд: — Я верю Шиве. Вы не видели того, что видела я, советник. По сравнению с этим никакой ужас — не ужас. И если великий Бхишма считает, что так мы убережём моих детей и внуков от бойни... я благословлю Дурьодхану на свадьбу хоть с говорящим поленом! Видура дёрнул уголком рта. В лиловых предгорьях Гималаев прогремел гром — далёкий, едва слышный. — Что ж, — помолчав, сказал Видура, — хорошо. Хорошо. Велю слугам убрать из зала собраний всё, что легко воспламеняется. И оружие. И острые предметы как таковые. Я ничего не забыл, дядя? — Дурьодхана способен убить человека ананасовой коркой, если задастся целью, так что не стоит хлопот. Я верю в его благоразумие. В конце концов, — Бхишма тяжело поднялся с кресла, — все мы хотим одного. Процветания рода Куру.

* * *

— Я выбираю смерть, — сказал Дурьодхана. Будь в зале собраний певец — он бы обязательно сравнил его глаза с глазами слона, распалённого яростью зимнего гона. Или с пламенем яджны. Или с чем-нибудь ещё. Но певцов в зал собраний сегодня почему-то не пригласили. — И я ещё не решил, чью. Бхишма свёл брови. Пока не всерьёз, в четверть силы. — Не будь ребёнком, Дурьодхана. Это не вопрос того, чего хочешь ты, я, царица Гандхари или кто-то ещё. Небеса проявили милосердие, они предупредили о катастрофе. Теперь моё дело — её не допустить. И твоё, к слову, тоже. Раз уж ты считаешь себя будущим царём... Он перевёл взгляд на Юдхиштхиру — ожидая поддержки, как и всегда. Но Юдхиштхира молчал, растерянно таращась в пустоту. Надо полагать, пытался вообразить большую катастрофу, чем свадьба с Дурьодханой. Надо полагать, без особых успехов. — Прекрасные слова, великий Бхишма, — медовым голосом начал Шакуни, выступая вперёд. По пути он — ненароком, разумеется, — отдавил Дурьодхане ногу. — Вот только мы, горяне, люди отсталые. В политике разбираемся плохо. По глупости своей я думал, что суть династического брака в общем наследнике... Я ошибался? Бхишма глянул на него почти ласково. Отечески. Под таким взглядом даже ядовитые колючки усыхали и со страху перерождались маргаритками. — Юдхиштхира, — сказал он, — объясни дядюшке. Все глаза обратились к Юдхиштхире. Тот вздрогнул и заморгал. — П-прошу прощения? — Объясни Шакуни, — терпеливо повторил Бхишма, — как обрести наследника, если обычный способ не подходит. Шакуни ведь не урожденец Хастинапура. Он наш гость. Он не обязан помнить семейную историю Куру. Шакуни замахал руками так яростно, что от блеска колец зарябило в глазах. — О нет, нет, нет! Не обижай меня, великий Бхишма! Конечно же, я помню! Мой драгоценный шурин — и его покойный, но не менее драгоценный брат — родились от обряда нийога. Те пятеро птенцов, гордость и радость Лунной Династии, тоже родились от обряда нийога. Прекрасный, прекрасный обряд нийога! Дарит миру таких замечательных людей! Только — поправь меня, если я ошибаюсь, — в нём почему-то всегда замешана женщина... Бхишма снисходительно улыбнулся в бороду. — Дело не в женском или мужском поле, царь Гандхара. Дело в духовной силе. Гуру Дрона, которого мы все чтим, родился без матери. Хватило глиняного горшочка — и искренней молитвы его отца. И даже пять Пандавов, которых ты сам упомянул, пусть и считаются детьми Кунти и Мадри, но... Хотя почему об этом рассказываю я? Юдхиштхира! — Да, Юдхиштхира, — голос Шакуни был так сладок, что хотелось пить, — мне не терпится услышать объяснение от тебя. Все знают, что ты никогда не лжёшь. Юдхиштхира закашлялся, прочищая горло. Зал собраний ждал. Молчание можно было резать ножом, как хорошее гандхарское масло. Чёрная бабочка, заблудившаяся под сводами дворца, пометалась по залу, и, устало махнув крылом, влетела в пламя коптящего светильника. — Я считаю долгом заметить, — пробормотал Юдхиштхира наконец, — что рождения братьев не видел, а своего не помню. Всё, что я знаю, я знаю с чужих слов. — Звучит так, будто сын Дхармы сомневается, — подхватил Шакуни. — Я не смею сомневаться в словах родителей. По лицу Юдхиштхиры было видно, что он предпочёл бы не рождаться в этой семье ни через обряд нийога, ни как-либо ещё. Ползти улиткой по склону, гореть бабочкой на жаровне — что угодно, лишь бы не стоять сейчас здесь. — Отец, — продолжил он через силу, — объяснял нам, что брак наших матерей с пятью богами был исключительно символическим. Боги спускались только для того, чтобы благословить их. Мы родились из небесного сияния. — Сияния, — хмыкнул Дурьодхана. Юдхиштхира на него даже не посмотрел. Всё это время он избегал встречаться с ним взглядом. — Спасибо, Юдхиштхира, — сказал Бхишма. — Ты живое свидетельство тому, что мантры могут больше, чем плоть. Роду Куру не впервой справляться с подобными трудностями. Справимся и теперь. — Но, — добавил Юдхиштхира неожиданно твёрдо, — говоря начистоту, это не кажется мне хорошей мыслью, дедушка Бхишма. Стало тихо. Только потрескивали угли в светильниках. Дурьодхана воззрился на старшего брата — возможно, впервые за всю жизнь — почти с уважением. — Ту мантру нашей матери подарил мудрец Дурваса. И вы, дедушка, знаете, что это за мудрец. Применять его подарки не по прямому назначению... я боюсь представить последствия. — А, это, — сказал Бхишма. — Конечно. Об этом мы с царицей Гандхари уже подумали. После свадьбы вы двое отправитесь к Дурвасе сами — и будете служить ему, как служила Кунти, сколько потребуется. — К Дурвасе? — спросил Дурьодхана полузадушенно. Он тоже знал, что это за мудрец. Все знали — даже те, кто не хотел. — И не пробуй спорить, — сказал Бхишма. — Здесь все сыты твоими капризами по горло. И теперь мы знаем, к чему они приведут, если им потакать. Твоя мать сегодня потеряла сознание в храме — и это твоя и только твоя вина. Жизнь, где ты делал всё, что захочется, кончилась, Дурьодхана. Подбородок и губы Дурьодханы задрожали. Несколько мгновений он стискивал челюсти, явно борясь с собой — и наконец развернулся и вылетел из зала, не спросив разрешения.

* * *

В храме Парвати стоял тяжёлый цветочный дух. Шмель, перемазанный золотой пыльцой, копошился в гирлянде на груди храмовой статуи. Статуя взирала на него из-под полуприкрытых каменных век — с той безразличной нежностью, с какой всегда смотрят боги. Юдхиштхира распростёрся на полу, касаясь пальцами разукрашенных каменных ступней. Он не шевелился и, казалось, не дышал. Бхима и Арджуна — красные от спешки и ярости — остановились у входа, не сговариваясь. Только что они собирались рвать и метать. Но под взглядами богов рвать и метать всегда как-то неудобно. — Старший брат, — мало кто поверил бы, что грудь великана Бхимы может родить такой сдавленный, почти жалобный голос, — ты живой? — Он, наверное, в медитации... — Я в ужасе, — Юдхиштхира отпустил ноги статуи и сел. — Но спасибо, что хорошо обо мне думаете. С утра он, казалось, успел осунуться. Глаза покраснели. Младшие бросились к нему и стиснули с двух сторон, чуть не повалив на пол. — Они не могут тебя заставить, — горячо сказал Арджуна, встряхивая его запястье. — Даже дедушка Бхишма не может. Ты старший сын династии! Ты будущий царь! Откажись! Юдхиштхира безрадостно усмехнулся. — И как это будет выглядеть? Я три дня подряд доказывал, что Духшалу нужно выдать за того, кто достоин породниться с Кауравами, а не за того, на кого она покажет пальцем. В таких делах чувства надо отставить в сторону. Все это слышали. И все запомнили. — Духшала с тобой так и не разговаривает? Юдхиштхира подставил рогатому жуку палец, и тот, поразмыслив, милостиво на него вскарабкался. — Нет. Воцарилось молчание. Пахло близкой грозой. Над крышей храма тревожно перекрикивались мартышки. Жук, сияя переливчатой спинкой, переползал с одной ладони Юдхиштхиры на другую. Вскоре ему это наскучило, и он улетел, выпустив из-под драгоценной брони нежные прозрачные крылья. Юдхиштхира, не шелохнувшись, продолжал смотреть в точку, где жук только что был. Его глаза казались чёрными в тени слипшихся ресниц. — Может, — смущённо сказал Бхима наконец, — убить его, да и всё? Юдхиштхира ответил ему долгим тяжёлым взглядом. — Ладно, я просто предложил. — Никто не будет никого убивать. Мы сделаем так, как хочет дедушка. — Но это же Дурьодхана! Он же сволочь, каких свет не видел! — Я знаю, кто он, — сказал Юдхиштхира. — И знаю, как он меня... что он обо мне... Он тряхнул головой и продолжил через силу: — Знаю, как он ко мне относится. Но если речь о будущем династии, никакая жертва не слишком велика. Благо царства выше личного блага. Я должен доказать на деле, что верю в это, а не просто сотрясаю воздух. Над их головами статуя Парвати закатила свои прекрасные каменные глаза. Но никто не смотрел на неё, и никто не заметил.