Могло быть хуже

— Может, убить его, да и всё? — спросил Дурьодхана в третий раз.  Он метался по покоям, как зверь по клетке. Край тяжёлой от самоцветов уттарьи развевался за его спиной, тревожа сонный ночной воздух. — Нет, — в третий раз ответил Шакуни. Передвинулся на ложе так, чтобы этот слабый ветерок обдувал ему лицо, и долил себе в чашу финикового вина. — Почему?! Шакуни вздохнул. — Дитя, дитя! Ты так ничего и не уяснил? Запиши себе на будущее: политическое убийство должно выглядеть как случайность. Прискорбная, ужасная! — но случайность. Омыв рот вином, он причмокнул от удовольствия. Терпковатое, в меру крепкое, с медово-травяным послевкусием... Вино в Хастинапуре делать умели. Пожалуй, уже только оно было бы достаточным поводом задержаться здесь на лишние десять-двадцать-тридцать лет. Даже без учёта других поводов. — Когда единственная ниточка ведёт к тебе, — назидательно сказал Шакуни, — это не политическое убийство. Это позор. И ведь опозоришься ты, а пальцами будут показывать на меня. Скажут: совсем потерял Сокол хватку. Простейшим вещам ребёнка научить не может. Дурьодхана бросился к его стопам. Обхватив лодыжки мозолистыми пальцами, он требовательно заглянул Шакуни в лицо. — Тогда скажите, что мне делать. Вы же такой умный, дядя. Ну? Шакуни обречённо подёргал ногой. Без толку. Хватка у любимого племянника была крепкая. Всё, что попадало к нему в руки, освобождалось либо по его воле, либо никак. Шакуни сам его этому научил. — Играй свадьбу. — Простите, — медленно сказал Дурьодхана. — Мне, наверное, от духоты бхут знает что мерещится. Послышалось, будто вы сказали "играй свадьбу". Шакуни поймал его за край уха и от души, не жалея, дёрнул — так, что серьги закачались. Дурьодхана зашипел, больше от обиды, чем от боли. Закрепляя пройденное, Шакуни дёрнул снова. — Спросил — так слушай! Да, сначала мне всё это тоже не понравилось. Род Куру умеет... удивить в решении брачных вопросов. Сколько здесь живу, так и не привык. Но если отбросить охи и ахи — что ты теряешь? Дурьодхана задохнулся. Глаза у него от злости стали совсем жёлтые. — Что теряю? Вам перечислить? Гордость, сон и покой, доброе имя... — Сон и покой возвращаются кувшинчиком хорошего вина, доброго имени у тебя и так не было, а "гордость" — просто слово. Нет-нет-нет! Не смей меня перебивать! Утихомирься и начинай думать головой! Что — ты — теряешь? Дурьодхана наконец выпустил его ноги и с мрачным видом развалился на полу, обмахиваясь связкой пальмовых листьев. Злой, красный и растрёпанный, он походил на домашнего барса, который рад бы в такую жару вылезти из своей шкуры, да застёжки нет. — Трон мой, — сказал он. — Я не собирался делить его с этим... с этим... — А Видура не собирался подпускать тебя к трону в принципе. Но теперь ему придётся смириться. Разве это не победа? — Когда мы с вами обсуждали победу, вы описывали её по-другому! — И что? Будь гибким. Учись менять планы по ходу действия. — Вы так говорите, — буркнул Дурьодхана, — потому что это не вам придётся жениться на Юдхиштхире. — Переживёшь, — сказал Шакуни безжалостно. — Никто, в конце концов, не ждёт, что ты будешь с ним спать. Это даже для Хастинапура было бы... нелепо. Когда ил осядет, женишься ещё раз, уже по-человечески — этого тебе никто запретить не сможет, их ненаглядный Закон разрешает мужчине играть столько свадеб, сколько влезет... А там, глядишь, всё как-нибудь и утрясётся. — Утрясётся? Шакуни с безмятежным видом пожал плечами. — Люди смертны, дитя моё. Даже цари. Мало ли что может приключиться на охоте... или купании... мало ли какая случайность, прискорбная, ужасная... Понимаешь меня? Дурьодхана насупился, яростно обмахиваясь. План выходил гладким. Без сучка, без задоринки. И всё же почему-то Дурьодхана медлил с тем, чтобы согласиться. В окне, распахнутом настежь, чтобы уловить хоть чуть-чуть ночной прохлады — так измученный путник без толку разевает рот у пересохшего ключа — колесница Чандры-Месяца пересекала созвездие Оленьей головы. Лунные лошади тащились еле-еле, недовольно взмётывая хвостами. Мучились, наверное, от лунных оводов. В дверь постучали. — Не спишь? Я тут просто... Ой. Дядя Шакуни, здравствуйте. Духшала стояла на пороге, отчаянно щурясь. Чёрная коса, которую так многословно воспевали поэты, растрепалась, лицо припухло — не то от сна, не то от слёз. — Ревела? — строго спросил Дурьодхана. Единственная царевна рода Куру, богоданная, пресветлая, красотой равная Лакшми и Сарасвати, шмыгнула красным носом. — Нет. — Не ври. — А то что? Духшала вскинула подбородок. Звеня колокольчиками на щиколотках — она не снимала браслеты на ночь — царевна прошла в комнату и уселась в ногах у Шакуни. Дурьодхану она словно не замечала. — Как ваша нога, дядя? — Хотел бы сказать, что лучше, пташка, но пришлось бы тебя обмануть. Нога по-прежнему. Это старая рана, притирания с ней вряд ли что-то сделают. — Жалко... Но попробуем ещё раз, хорошо? Брат Накула говорит, если добавить куркуму и мяту, но не сушёную, а... — Так, — сказал Дурьодхана. — Это мои покои, ты ввалилась сюда посреди ночи, не смей притворяться, что меня тут нет. — А что ты сразу начинаешь — "ревела", "не ревела"? — У твоего брата был непростой день, пташка, —сказал Шакуни. — Извиним его. Духшала беспокойно облизала губы. — Так... это всё правда? Про тебя с Юдхиштхирой? — Я тебя сейчас обратно отнесу, — сказал Дурьодхана. — Вниз головой, если рот не закроешь. С таким же успехом он мог бы грозить колеснице Месяца детской рогаткой. Духшала относилась к тому (скромному) числу людей, которые не боялись его гнева. Глаза её, янтарные и круглые — поэты без зазрения совести твердили "длинные, как лепестки лотоса", а сайрандхри тратили уйму каджала, пытаясь вытянуть их к вискам, — тревожно заблестели. — Значит, правда... А я не верила. Думала, Духшасана надо мной шутит. — Если бы, — буркнул Дурьодхана. — Это надо мной родители шутят. Обхохочешься. — Что, уже и отец согласился? — Угу. Мать уговорила. — Мама?.. — Я тоже рассчитывал, что она будет нас защищать. Но, видимо, так уж нас с тобой ценят в этой семье. Сначала она почти без боя сдала тебя и согласилась на сваямвару. Теперь моя очередь на унижение. — Дети! — Вылив последние капли вина себе на язык, Шакуни стукнул донышком чаши о стол. — Дети, пора взрослеть. Даже боги не женятся по любви. — Богиня Сати выбрала Шиву сама, — упрямо сказала Духшала. — Да, моя милая, и тут же сгорела — ещё свадебные гирлянды завять не успели. А слушалась бы отца, и гореть бы не пришлось. — Опять вы всё наизнанку выворачиваете, дядя. — Пташка, я пытаюсь вас образумить! В таких делах, как женитьба, Камадэва — не друг, а враг. Он бог красивый, но легкомысленный, и — это между нами — подслеповатый... Духшала! Не капай слезами на пол, это же красное дерево! Выгнется! Духшала обняла себя руками. Её красивые полные плечи вздрагивали. Выругавшись под нос, Дурьодхана сгрёб её в охапку, притянул к себе и устроил взлохмаченную чёрную голову на своей груди. — Всё, всё, не реви. Ты царевна Хастинапура! Это из-за тебя все должны реветь, а не наоборот! — Я мешок с финиками, — пробормотала она сквозь слёзы. — Меня продают, куда выгоднее. Можно я хоть пореву напоследок? — Нашла из-за кого. Если твой Джаядратха не победит на сваямваре, зачем он тебе такой нужен? — Вот сам и женись на том, кто победит! — почти выкрикнула Духшала, упершись ладонями ему в грудь. В её голосе прорезалась злая хрипотца. — А лучше сразу на его булаве! Вы же все только на это и смотрите. Давайте! Женитесь на ваших ненаглядных луках, мечах, копьях, раз уж я одна такая дура, которая влюбляется не в пробитые мишени, а в людей! Шакуни закатил глаза и отсалютовал Месяцу пустой чашей. Видишь, мол? Твоя династия, между прочим. Лунная, древняя, дурная. А работать с ними приходится мне. — Хватит, — сказал Дурьодхана. — Сваямвара когда, послезавтра? Что-нибудь придумаю. Духшала так опешила, что даже затихла. Вывернувшись из объятий брата, она упёрлась ему в лицо сверкающим, как кинжал, взглядом мокрых глаз. — Что? — Когда придумаю, тогда и скажу. Будет тебе твой Джаядратха. — Ты... Ох. Дедушка Бхишма взбесится, если узнает. И отец тоже. — И что они мне сделают? — фыркнул Дурьодхана. — Ничего хуже, чем свадьба с Юдхиштхирой, со мной уже не случится. Так, всё, отодвинься от меня, мне жарко. — Это ты меня обнял первый! Погоди, если Духшасана не врал — получается, я его зря побила? Шакуни тяжело вздохнул. — Дети.

* * *

— Поговорим о главном, — сказал Бхишма. — О махариши Дурвасе. Стояло утро, душное и безрадостное. Дворец не успел остыть за ночь, и мрамор под ногами отдавал неприятным утомительным теплом. Цветы в вазах никли, хотя слуги заменяли их на свежесрезанные каждую мухурту. По-настоящему свеж в это утро был только Бхишма. Что ему, бессмертному. — Я думал об этом всю ночь, — глухо сказал Юдхиштхира, перебирая чётки. — Прошу меня выслушать. Чётки были дешёвые — из кособоких деревянных бусин, выглаженных пальцами до тёмного маслянистого блеска. Откуда он их вообще взял? Одно слово: Пандавы. Сто лет во дворце, на вид — царевичи как царевичи, но, кажется, возьми любого за плечи, тряхни хорошенько, и из него вывалится связка дров, горсть сухих листьев и притирка от комариных укусов. Мальчика из леса вывести можно. Лес из мальчика — нет. — Говори, — дозволил Бхишма. — Я доверяю видениям царицы Гандхари, хоть их природа для меня и непонятна. Я смиряюсь с вашим, дедушка, решением, хоть оно и... — Юдхиштхира сглотнул и с явным усилием продолжил, — не несёт мне радости. Дурьодхана закатил глаза. Конечно! Чего ещё от него ждать? Если старшие велят ему нажраться грязи, он только вздохнёт и пойдёт мыть руки перед едой. А ведь вчера казалось: ещё чуть-чуть — и зубы прорежутся. Вряд ли, конечно, это что-то изменило бы: даже вдвоём Бхишму не переспорить. Но зато поругались бы всласть, подёргали старого тигра за седые усы. Хоть какое-то утешение. Напустив на себя равнодушный вид, Дурьодхана поглядывал на него искоса. Ублюдок Ямы выглядел бледным, но спокойным. Выдавали пальцы. Что ж ты, дурак, чётки так мучаешь, там же шнурку больше лет, чем Бхишме, того гляди — лопнет... Да, Юдхиштхира волновался. Причём так, как не волновался за все годы до этого. И, как огня, избегал смотреть на Дурьодхану. А вот это, к слову, любопытно. Это стоит обдума... — Сын мой Дурьодхана, ты слушаешь? — Простите? — уронил он, не чувствуя за собой никакой вины. Бхишма одарил его недобрым взором. — Повтори, о чём мы только что говорили. — Дурваса, — сказал Дурьодхана. — Что — Дурваса? — Махариши Дурваса. Аскет. Великий человек. Наверное. — Великий и сложный, — сказал Бхишма, явно отчаявшись выжать из Дурьодханы раскаяние. — Кунти служила ему год, прежде чем он счёл, что удовлетворён. И, судя по тому, что Кунти рассказывала, это был... не самый лёгкий год в её жизни. Как ты будешь располагать его к себе? Есть мысли? — Спросите Юдхиштхиру. Он лучше понимает, что у аскетов в голове. — Я напомню, — Бхишма чуть сдвинул брови, — что это, во-первых, дело государственной важности, а ты вроде как рвался управлять государством. А во-вторых, вам совсем скоро отправляться. Астрологи уже высчитали благоприятное число. Семь дней — на сваямвару Духшалы и на празднество, потом месяц на подготовку, три дня на обряды, и сразу после брачной ночи — в путь. — Почему не до? — Дурьодхана, ты почти исчерпал мой запас терпения на день, а Сурья ещё даже не в зените. — Я, — Юдхиштхира прочистил горло, — тоже предпочёл бы "до". Если это возможно. — Юдхиштхира! Хоть ты меня не разочаровывай! Смотрите на вещи трезво, а не выдумывайте себе неизвестно что. У свадебного обряда есть порядок. Мы его соблюдём. Иначе небеса нам его попросту не зачтут — уж кто-кто, а ты должен понимать. Никто из вас не умрёт от того, что вы переночуете в одних покоях. — Умрёт, — сказал Дурьодхана. — Потому что я собираюсь его придушить, как только дверь закроется. Бхишма снял корону, небрежно звякнул ей о стол и потёр снежно-белые виски. Судя по виду, он высчитывал, хватит ли ему накопленных добрых дел, чтобы покрыть ущерб карме в виде убийства младшего родича. — Простите, дедушка, — добавил Дурьодхана, опасаясь, что хватит. — Но вы сами велели смотреть на вещи трезво.