Могло быть хуже

Духшала уехала. Слёзы были вытерты, жасминовые гирлянды — надеты, обещания всенепременно писать домой, каждый день, честное слово — принесены. Говорили, что последнюю ночь в Хастинапуре Духшала провела в покоях царицы Гандхари. Но о чём мать и дочь беседовали до рассвета, никто так и не узнал. Юдхиштхира вышел провожать её вместе со всеми. Когда очередь дошла до него, Духшала нырнула было к его стопам проворной ало-золотой рыбкой, но он придержал её за плечи. Колокольчики на её одеждах позвякивали, считая отпущенное время — ах, как его было мало! — Я люблю тебя, — сказал он тихо. — Ты ведь это знаешь? Духшала подняла на него глаза. Обиды в них не было, её вымыл поток радости — так мутная после грозы вода вымывает с улиц сор, пыль и зазевавшихся торговцев. То, чего она боялась, миновало, и потому казалось теперь совсем не страшным. — Знаю, — вполголоса ответила она. — Я... я тебя не виню, если ты об этом. Как бы ты кого ни любил, а дхарму всегда будешь любить немного больше. Такой уж ты человек. Он хотел возразить, объяснить, что здесь нет места словам "больше" и "меньше", но горло перехватило. Колесница Джаядратхи ждала. Духшала не искала его объяснений, сердцем она была уже не здесь, и Юдхиштхира её отпустил.

***

Сошло ли им с рук жульничество на сваямваре, было пока неясно. Цари и царевичи разъехались по домам, кряхтя и стараясь друг на друга не смотреть. Скандала на месте не случилось, здесь Дурьодхана просчитал верно: гордым кшатриям не хотелось во всеуслышание заявлять, что проиграли они потому, что живот скрутило. Но вот об отложенных последствиях Дурьодхана — как и всегда — не побеспокоился. Путь из Хастинапура для многих неблизкий. Что они будут обсуждать с приятелями и слугами в долгой дороге? Что расскажут своим домашним? Повезёт, если по арийским землям всего-навсего пойдёт молва, что в Хастинапуре гостей несвежим потчуют... В глубине души Юдхиштхира понимал: он думает об этом, чтобы поменьше думать о другом. День близился. "Благоприятный день" — так его называли старшие, и немало душевных усилий уходило на то, чтобы не видеть в этом издевку. Высчитанный по траекториям небесных светил, трижды проверенный главным придворным звездочётом, День надвигался неумолимо. Юдхиштхира пытался искать в происходящем хорошее. Хоть что-то. Пышного праздника, например, решили не устраивать — уже легче. В отличие от сваямвары Духшалы, эта свадьба являлась внутренним делом Хастинапура, и привлекать к ней особое внимание было сочтено... лишним. Иными словами: проходите мимо! Тут не на что смотреть! Всего лишь тихий обряд для домашних, никаких салютов, пиров и гостей из других царств. (Кроме, разумеется, Шакуни, который сам себя однажды пригласил в гости, и которого Бхишма уже много лет пытался из гостей выкурить. Наивный.) Обряд, тем не менее, обязан был пройти строго по традиции — независимо от того, сколько людей его увидят. Без сучка, без задоринки, соблюдая каждую букву. Здесь соглашались все. Лишь в этом случае незримый Закон, на котором держится всё сущее, примет этот брак. А там уже и богам, и людям не останется ничего, кроме как принять его следом. Звучало прекрасно. А потом род Куру пробовал приложить традицию к двум конкретным своим несчастным потомкам — и лаялся так, что стены дрожали. Взять хотя бы вопрос: кто кого поведёт вокруг священного огня? Бхишма утверждал, что, раз уж речь о царях, равноправных во всём остальном, то определять этот вопрос должно старшинство. Но Дурьодхана, едва это заслышав, бесился так, что слоны во время муста показались бы нежными молочными телятами: — Нет! Ни за что! Тащиться за ним, как на привязи, вы меня не заставите! — Пусть идёт первым, — говорил Юдхиштхира. — Я от этого не умру. Такой расклад не устраивал уже Бхишму: — Юдхиштхира, ты не сможешь всю жизнь уступать лишь потому, что Дурьодхана, чуть что, начинает голосить. Учись отстаивать себя! — Я не хочу ничего отстаивать, — возражал тот. — Мне правда всё равно, дедушка. По его лицу можно было решить, что обсуждается не свадьба, а казнь. Причём казнь, с которой он давно смирился. В самом деле, так ли важно, с какого конца будет повязана верёвка, на которой тебя повесят? Лишь бы прочная.

***

— Сын, что с тобой происходит? Кунти была одной из немногих, кто мог входить в его покои без стука. Нынче, впрочем, сюда никто и не входил. Нет, не то что бы его братьям стало на него плевать — наоборот. Просто все четверо были людьми действия. Сейчас им пришлось столкнуться с неслыханным: их старший брат чах на глазах, а набить за это морду никому было нельзя. Не зная, чем помочь, Бхима, Арджуна и близнецы откровенно маялись рядом с ним. И как-то само собой получилось, что видеться они стали мало. Юдхиштхира их не винил. — Матушка. Он поклонился ей, как того требовала вежливость. Вопроса он предпочёл не расслышать. До того, как Кунти вошла, он перебирал в пальцах подол свадебной уттарьи — тонко расшитая, она переливалась цветами закатного золота. Так трогают шкуру ядовитой змеи. — Милый, — сказала Кунти, — это ведь не настоящая свадьба. — Это семь клятв перед богами, — тусклым голосом напомнил он. — Это навсегда. — Да, но всё равно это другое. И жизнь не кончается, настоящая свадьба у тебя тоже будет, нужно просто решить этот вопрос с наследником, и тогда... — Кунти растерянно замолчала, глядя на сына. — Я знаю, — сказал Юдхиштхира и вытер глаза. — Я всё знаю. Ты права. Просто я смотрю на весь этот драгоценный хлам — и не понимаю, какой в нём толк, если... — Если? Он мотнул головой. — Неважно. Ты права. Точка.

* * *

Кажется, на сваямваре случилось то, что Дурьодхана считал невозможным: он обидел Юдхиштхиру. Не то что бы его это волновало. Ещё чего! Просто... он как-то свыкся с мыслью, что обидеть Юдхиштхиру нельзя — как нельзя смять воду или завязать узлом воздух. Ублюдок Ямы, странная тварь из странного леса, он всегда глядел будто бы поверх чужих голов, и плевать ему было на то, что происходит здесь, внизу, среди копошащихся смертных. Это злило. Иногда — до кровавых соплей. Но, что бы Дурьодхана ему ни говорил, слова пролетали мимо цели. Это, в свою очередь, злило ещё больше — и колесо крутилось вновь и вновь, подгоняемое самим собой. Теперь-то что изменилось? Подмывало выловить Юдхиштхиру один на один и всё выяснить. Но тогда со стороны это выглядело бы так, словно Дурьодхане не всё равно. Или даже так, будто он — ещё чего! — хочет извиниться. Подобного допустить было нельзя. Вышвырнуть из головы тоже не получалось. Дурьодхана сделал что-то, чего раньше не мог; сделал, сам не поняв, как — и это зудело внутри, не давая покоя. А потом Юдхиштхира заявился к нему сам.

***

Ночь стояла звёздная, блестящая от росы, и ублюдок Ямы едва не сверзился в сад, перелезая через мокрые перила. "Сплю", — понял Дурьодхана. Нигде, кроме сна, невозможно было увидеть Царя Справедливости, карабкающегося на чужой балкон. На его балкон. Уверенность лишь окрепла, когда Юдхиштхира отряхнул руки от росы, убрал за уши растрепавшиеся волосы и сказал: — Н-нам стоит отказаться от свадьбы. — Ты что, пьян? Юдхиштхира задумался. — Немного. Насчёт "немного" Дурьодхана бы поспорил. Впрочем, тому, кто к хмельному почти не прикасается, и одной-двух чаш хватит... Потихоньку он ущипнул себя за сгиб локтя. Больно. Не снится, значит. — Серьёзно? Надрался, залез ко мне, и предлагаешь пойти против воли Бхишмы? А ещё Царь Справедливости! — Царь Справедливости, — пробурчал Юдхиштхира, — не Царь Послушания. — И что, ты правда готов так подвести деда? А он-то считает, что из нас двоих гнилая опора — это я! Юдхиштхира опустился на балконный пол, усыпанный лепестками из сада, и обхватил колени руками. Рядом, в двух шагах, были мягкие кресла, да хотя бы те же подушки — но это чучело выбрало сидеть на каменной плитке. Первое время, когда Пандавы только-только заявились во дворец, Дурьодхана был уверен: это всё притворство. Пыль в глаза Видуре и Бхишме пускает. Хочет выглядеть скромненьким — и переигрывает, аж тошно. Прошло немало времени, прежде чем Дурьодхана осознал: всё гораздо хуже. Юдхиштхира не притворяется. Он и правда не видит разницы. Ублюдок Ямы. Не дэва, не человек; ни туда и ни сюда. Как ты живёшь-то вообще? — Я много думал, — сказал Юдхиштхира. И замолчал. — О чём? — О дхарме. Дурьодхана прыснул. — Какая неожиданность. — Это не смешно, — угрюмо сказал Юдхиштхира. — Дхарма... ты не понимаешь, что такое дхарма. Он попытался очертить что-то в воздухе, но безнадёжно цокнул языком и уронил руки. — Ну так поделись. — Дурьодхана давно так не забавлялся. — Я твой младший брат и почти что законный супруг. Просвещать меня — твоя обязанность. Юдхиштхира тяжело вздохнул. Подобрал с каменной плитки мокрый лепесток, уже начавший увядать, и растёр его между пальцами. — В этом-то и беда, брат Дурьодхана. Я тоже не понимаю, что это такое. И дедушка Бхишма, и дядя Видура... может быть, даже сам Дхармадэва до конца не понимает. Дурьодхана чуть не взвыл от восторга. Вот так мы дошли до богохульства, и, заметьте, это с одной чаши вина! — Продолжай. Мне нравится. Юдхиштхира закрыл глаза, откинувшись затылком на увитые лозой перила. Короны на нём не не было, — ясное дело, она чуть ли не пуд весит, в ней по чужим балконам не полазаешь, — и Дурьодхана в который раз отметил, насколько же Юдхиштхире без неё лучше. Взъерошенный, местами мокрый от росы, с запутавшейся в волосах веточкой, он и не раздражал почти. — Все думают, что дхарма где-то записана. Как любой человеческий закон... мёртвый... смирный... Разверни свиток да читай! Но всё сложнее. — Так, я передумал, мне уже не нравится. Про деда и Видуру было веселее. Тот глянул из-под ресниц. Слабо улыбнулся, качнул головой. — Знаешь, иногда я тебе завидую. Тебе не приходится об этом думать. — Оно и верно, — сказал Дурьодхана. — Если бы я такую муть держал в голове, я бы уже повесился. — А нам нет толку вешаться. Всё равно потом — снова сюда, снова жить... Хорошо, что ты об этом не помнишь. Я вот помню. Улыбка тлела в уголке его рта, словно уголёк в погребальном костре. Что на него нашло? Напился вина, завалился откровенничать... Дурьодхана впервые его таким видел. Веселье ушло. Остался смутный холодок в животе. — Правда в том, — сказал Юдхиштхира, — что дхарма — не мёртвый закон, а живой. И она меняется, как всё живое, и ходит неявными, тёмными тропами... Это не свиток. А если и свиток — то такой, на котором до этого уже писали. Много раз: сотни, тысячи. Стирали, и писали поверх, и поди разбери, где слова высшей истины, а где просто буквы друг на друга наложились... А ошибиться нельзя! Нельзя, понимаешь? — Я перестал понимать тебя три предложения назад, — сказал Дурьодхана. Юдхиштхира тихо рассмеялся и сполз ниже, закрыв лицо ладонями. — Мне страшно, что я всё-таки ошибся. — Ладно. — Ничего, на самом деле, не было "ладно". — Ко мне-то ты зачем ввалился? У себя бояться скучно? — Я же сказал: нам стоит отказаться от свадьбы. — Наперекор Бхишме, маме и всем? Нет, ты не подумай, мне просто любопытно: послушание старшим — это у тебя уже не дхарма? — Дхарма, — согласился Юдхиштхира. — И "думай о счастье рода, а не о своём собственном" — тоже дхарма. И "не давай и не принимай ложных клятв" — опять же, дхарма... Какая из них важнее? Как я приму от тебя семь свадебных клятв, если знаю, что ты меня ненавидишь? — Иди спать, — сказал Дурьодхана. — Сейчас. — Это близко к клятвопреступлению. И вина будет по большей части на мне. С тебя, прости за откровенность, спрос как с кота, обезьянки или мангуста — почти никакого... — Я тебя придушу прямо тут, и свадьбы дожидаться не стану. — Не поможет, говорю же. — Его глаза были лихорадочно-чёрными, без бликов, без зрачков, без дна. — Мы снова вернёмся сюда, в этот вечер, на этот балкон. Или не вернёмся, но от этого только хуже выйдет... Послушай, времени осталось мало. Откажемся сейчас. Они не заставят нас силой. — Нет. Потом Дурьодхане самому будет трудно понять: отчего он так сказал? Наверное, дело было в привычке идти до конца, не сворачивая на полпути. Или в том, что трон Хастинапура уже маячил впереди — поделенный надвое, но зато обещанный ему явно и определённо. Или Дурьодхана просто привык не соглашаться с Юдхиштхирой, что бы тот ни говорил. Улыбка Юдхиштхиры погасла. Он весь как-то погас. Молча поднялся на ноги, глянул в последний раз — тёмным, раненым взглядом. Кивнул. — Жаль. Хорошо. И исчез в саду. Больше они не говорили.

***

Не без жертв, но вопрос с шагами вокруг огня кое-как решился: шаги было решено разделить поровну. Условно поровну — число семь не желало делиться на два без остатка, даже во имя благополучия рода Куру. Юдхиштхира сказал, что возьмёт свои три шага и будет этим вполне удовлетворён. Бхишма вновь не преминул напомнить, что излишняя мягкость — не достоинство, а беда для царя. На это Юдхиштхира сверкнул глазами и тоном, от которого у слуг прошёл холодок по спинам, сказал, что в обсуждаемом вопросе выбирает побыть мягким безвольным рохлей, спасибо-пожалуйста, если он больше не нужен великому Бхишме, он предпочёл бы уйти. — Вот дрянь упрямая, — сказал Духшасана потом, в саду. — Это ж его поди ещё к ногтю прижми... Брат Дурьодхана, ты ведь уже придумал, как его прищучить, чтоб не мешался? Дурьодхана буркнул: — Что тут думать, он уйдёт сразу после свадьбы. Дурвасу своего искать... — Так а потом-то всё равно вернётся? — Кто знает, — сказал Дурьодхана. — Может, и не вернётся. — Хорошо бы... — вздохнул тот. — Ну а если всё-таки? Что тогда? — Да отвяжись от меня! — рявкнул вдруг Дурьодхана, и Духшасана отпрянул, растерянно таращась. — "Что тогда, что тогда..." Я на гадателя похож?! Будущее предсказываю? Смяв в горсти лиловую от цветов ветвь фурусы, он взмахнул уттарьей, чудом не прописав брату по лицу, и был таков. Обиженное дерево закачалось, роняя цветы на выложенную камнем дорожку. Не менее обиженный Духшасана уставился ему вслед, потирая кончик носа и бормоча тихие ругательства. Вслух такое говорить не стоило, но Духшасана был бы очень, очень не против, предскажи ему кто-нибудь будущее. Но не к Сахадэве же за этим идти? К сволочи пандавской...

***

Как это бывает со всеми важными днями, — и, тем более, Днями, — ожидание и подготовка тянулись бесконечно, а наступил он неожиданно.

***

— Жаль, я не могу на тебя поглядеть, — сказала Гандхари. Она стояла в дверях, как-то неловко держась на косяк — словно не могла решить, войти ей всё-таки или выйти. Повязка на её глазах была сухой, но что-то подсказывало Дурьодхане: это не первая повязка за день, и у служанок, сопровождающих царицу, есть с собой ещё. — О, не волнуйтесь, царица, мы вам всё опишем! — прощебетала одна из них. — Царевич Дурьодхана выглядит ослепительно! Он будто в солнце и закатные воды оделся, а его украшения... Дурьодхана закатил глаза. Разумеется, он выглядел ослепительно, это подразумевалось само собой. Ему всегда шёл красный. Было бы ещё кому на это смотреть... Отец и мать не видят, гостей толком не будет, а Юдхиштхире что золотое шитьё, что рваные тряпки — без разницы, обряд отчитать, и свободен... (Какое ему дело до того, есть ли дело Юдхиштхире? Он что, правда сейчас об этом подумал?) Что ж, хоть перед храмовыми статуями покрасуемся. Они-то мало хорошего в жизни видят. Одни затылки.

***

Они стояли перед огнём. Они стояли перед огнём, и дым пламени, уже накормленного жертвоприношением, то льнул к подолу дхоти, то ел глаза. Гирлянда из лотосов и жасмина, тяжёлая, влажная, оттягивала руку. Пламя шептало: ну же. Семь шагов, и всё; это будет навсегда, но, честное слово, не больно — и ты ведь не боишься того, кто стоит рядом с тобой? Он обернулся к Юдхиштхире. Юдхиштхира смотрел поверх его головы. Его глаза были глазами божества, глазами статуи, глазами камня. Ах ты дрянь, подумал Дурьодхана исступлённо. Я же видел тебя другим, я же знаю, какой ты! — суры и асуры, да ты едва слёзы не глотал, там, на балконе, а теперь что? Обратно в ракушку? Он сам не ждал, что это заденет его так сильно. Костяшки пальцев заболели. Хотелось толкнуть Юдхиштхиру, встряхнуть, ударить спиной о стену, да что угодно сделать, лишь бы — — но шёл обряд, и Дурьодхана лишь стиснул зубы. Он не даст старику Бхишме повода сказать: "Я же говорил, в нём дерьмо не держится". Старик, конечно, сказал бы иначе, витиеватее, но смысл был бы ровно такой. Молча, старательно дыша через нос, он надел на Юдхиштхиру гирлянду, не затянув её при этом вокруг шеи ублюдка. Обряд свершался. В ноздрях свербила жасминовая горечь.

***

На самом деле, хорошо даже, что они поделили шаги: неизвестно, сумел бы Дурьодхана досчитать до семи и не сбиться. В покоях, куда их привели, стоял полумрак. Чадили свечи. Он даже не сел — упал на ложе, так, что жалобно хрустнули резные дубовые ножки, и стянул с себя опостылевшую гирлянду, не беспокоясь о том, что ломает лепестки. Тихо. Юдхиштхира молчал. Маячил в потрескивающей дымной тьме, как призрак. Иди туда, где муладхара-чакра находится. Не буду я на тебя смотреть, и говорить с тобой не буду. Много чести. Дурьодхана откинулся на подушки. Под потолком метался заблудившийся ночной мотылёк. Ночь — это всё, что до восхода солнца; когда оно взойдёт, Юдхиштхира выметется из дворца ко всем ракшасам, а Дурьодхана... что ж, Дурьодхана решит, чем ему заняться, не беспокойтесь. Бесшумно ступая, Юдхиштхира прошёл в глубину покоев, к окну. Зашелестел чем-то — кажется, свитком. Он что, сюда заранее велел книги принести? Дичь. Похоже на него. Кшипра текла за кшипрой. Бледная полоска лунного света ползла по каменному лицу Ганеши на стене — со лба на хобот. Выглядело так, будто Ганеша пил сливки тайком от мамы-Парвати и вымазался. От молчания свербило в горле. Нет, ну вот чем он там шуршит?! Юдхиштхира даже голову в его сторону не повернул. Он сидел на коленях перед расстеленной по полу картой арийских земель. В свете Чандры ткань казалась молочно-белой. — Ты что, собрался всю Бхарату ради Дурвасы обойти? — Риши Дурваса не сидит на одном месте, — откликнулся Юдхиштхира. — И никому не отчитывается, куда он пошёл. — И как ты его собираешься искать? Как иголку в зарослях тростника? — Если мудрец хочет быть найденным — его найдут. К тому же, его видели во Вриндаване в конце этой весны. Может, местные садху подскажут, куда ведёт след. — Или не подскажут. Что тогда? — Тогда и посмотрим, — сказал Юдхиштхира ровным тоном. — Отойди от светильника, пожалуйста. Тень отбрасываешь. — Ага, — сказал Дурьодхана, и придвинулся к светильнику ещё ближе. Сейчас хотя бы ясно было, почему этот дурак протирает коленки на полу: карта была велика. На столе она бы не уместилась. Море здесь, море там, венец Гималаев наверху, и почти сразу под ним — точка Хастинапура. Точка... Он знал, что Бхарата большая, но не задумывался, насколько. — Так и вижу: идёшь ты по следу, а тебе навстречу — ракшасы. Голодные. Чьей-то косточкой в зубах ковыряют, и говорят: "Не, так себе у этих грешников мясцо, вот бы праведника..." — И что они мне сделают? — удивился Юдхиштхира. — Я встречал ракшасов. Жив, как видишь. — Э-э? Это когда и где? — В лесу, в детстве ещё. Там семья была: муж, две жены и три ребёнка. Одного они, кажется, потом съели... — О чём я и говорю. Ты небось посытнее ракшачонка будешь. — Но, может, и не съели, просто мы его не видели, — закончил Юдхиштхира. — На самом деле, с ними можно разговаривать. Если себя правильно вести, они не тронут. Со всякой разумной тварью можно разговаривать. — Прям со всякой? — Ну, я же с тобой сейчас говорю... Смешок был едва слышен, но отчётлив. Дурьодхана закатил глаза. — С нетерпением буду ждать, — сказал он, — новостей о том, как ты будешь справляться с ними разговорами. Когда ракшасы пришлют в Хастинапур твой череп, обещаю поставить его на трон рядом с собой. На подушечку. Тот наконец поднял голову. Свечи блеснули в чёрных глазах. — Дурьодхана, — сказал он, — я не боюсь умереть, совсем. Ты зря стараешься. — И проклятий тоже не боишься? Они ж у мудрецов тяжёлые. Слышал, что Дурваса как-то Индру проклял — за то, что слон Индры наступил на какую-то там гирлянду? — Знаю, — спокойно откликнулся тот. — Все знают. Это махариши Дурваса. Он всё время кого-нибудь проклинает. — Вот и ты на что-нибудь наступишь, — продолжал Дурьодхана. — Или не так посмотришь, или не так вздохнёшь... Всё, сто рождений квакать на болоте. Мало ли из-за чего он взбеленится, он же весь мир ненавидит! — Вот и нет, — возразил Юдхиштхира. — Он просто аватара Шивы. Он проверяет мир на прочность. — И что, ты хочешь, чтобы он проверил на прочность тебя? Юдхиштхира пожал плечами. — Может, и хочу. Он не улыбался, но улыбка тлела в углах его глаз. Будто он и правда ждал встречи с полоумным аскетом, как сам Дурьодхана ждал в детстве подарков на Дивали. Ты не знаешь, что это будет, и понравится ли тебе — но не ждать не можешь... — Знаешь, — сказал Дурьодхана, чувствуя, как изнутри захлёстывает жгучая, горькая волна, — а я думаю, ты просто сбегаешь. Умереть ты якобы не боишься, тварей не боишься — но чего-то ведь ты боишься, а? Не где-то, а прямо здесь. Во дворце. Так, что у тебя поджилки трясутся... И снова его улыбка погасла, будто и не было. Язычок свечи, тлеющий уголь: захочешь — потушишь прямо голыми пальцами. — Не вижу смысла продолжать этот разговор. — Правильно, убегай дальше. — Мне казалось, ты хотел отдохнуть. Вся постель в твоём распоряжении. — Трус, — сказал Дурьодхана запальчиво, и тут же пожалел: нет, с ним такое не проходит, его оскорблять — что в слона финиковыми косточками стрелять из трубочки. Он просто снова закроется в раковине, да и всё. А мне надо его оттуда вытащить; суры и асуры, чтоб вам всем пусто было, ничего мне так сильно не надо, как его вытащить... Он опустился на пол, сминая коленями карту. Поймал Юдхиштхиру за руку — тот вздрогнул, но уже спустя миг снова воззрился глазами статуи. — Скажи мне правду. — Зачем? — Я думал, у вас, у праведников, смысл правды — в самой правде. Нет? — Дурьодхана, — он вымученно улыбнулся, — не пытайся переиграть меня на моём же поле. Я много с кем беседовал и спорил, и эти люди тебя за пояс заткнут. Не начинай. — Понял, — сказал Дурьодхана. А потом обхватил его пятернёй за затылок и попытался поцеловать. Вышло так себе: тот сперва замер и даже вроде бы подался навстречу, но в последний момент вывернулся, неловко взмахнув рукой. Один из светильников загрохотал об пол; свечи замигали, умирая в пролитом воске. Ну вот, подумал Дурьодхана: теперь точно решат, что я его здесь убиваю. — Зачем? Голос Юдхиштхиры звучал надтреснуто. — Не надо так. Это... это подло, Дурьодхана. Ты выше этого. — Прямо сейчас, — сказал он хрипло, — я сижу на полу, так что я не выше даже вон того стула. Что — подло? — Делать так. Тебя же от меня тошнит. Ты сам это сказал. — Меня тошнит от твоего лицемерия. От того, как дед и Видура тебе потакают. От того, как ты входишь в зал в этой своей короне, прямой, будто палку проглотил, и все смотрят тебе в рот. От того, как ты пытался разменять Духшалу на какую-то там дхармическую муть — нет, на то, чтобы тебя, мать твою, посчитали справедливым, похвалили за спиной, и плевать, что там с Духшалой дальше будет! И ещё, — Дурьодхана перевёл дух, — меня тошнит от того, как ты готов вот так же разменять всех. Кого угодно, и себя тоже. Юдхиштхира слушал, закрыв глаза. На щеке у него что-то поблёскивало. — Ты закончил? — Нет, слушай дальше. Знаешь, чем мы с тобой отличаемся? — Всем? — предположил Юдхиштхира с невесёлым смешком. — Я не делаю того, чего не хочу. — Вот как? — Разве что оно окупится чем-то сильно большим. Сейчас не этот случай. Воцарилась тишина. Струйка воска добралась по полу до босой ступни Дурьодханы, заставив отдёрнуть ногу. Карта, надо думать, была испорчена с концами — воск от ткани поди отдери... Наконец Юдхиштхира заговорил, не открывая глаз: — Мне никогда жизнь во дворце легко не давалась... ты, наверное, знаешь. — Да уж. Заметил. — Не в последнюю очередь — из-за тебя. Когда я услышал о свадьбе, я подумал... не буду пересказывать, что я подумал. Но потом заговорили о Дурвасе. И я подумал: это же спасение. Может, Дурваса подарит нам мантру, а может, и нет — но если я буду ему служить, я точно стану крепче. Это даже хорошо, что он так страшен: тяжёлым болезням нужны тяжёлые лекарства... — "Тяжёлым болезням"? Это ты обо мне, что ли? — Дурьодхана беспокойно придвинулся. Тот вытер щёку тыльной стороной ладони. — Дурваса живёт долго, дольше иных богов. Он много видел, я у него буду такой не первый. И он точно знает, что со мной сделать — какую истину, какую горькую волшебную травку мне скормить... — Чтобы что? — Чтобы мне не было так больно, — сказал Юдхиштхира ровно. — Чтобы мне стало всё равно, и я мог вернуться и спокойно продолжить... то, что мы начали. Дурак. Дурьодхана поцеловал его снова — просто чтобы отомстить за то, что он Юдхиштхира; за то, что такая мысль вообще зародилась в его голове. В этот раз сбегать тот не стал. Вздрогнул, но притиснулся ближе, и — этого Дурьодхана не ожидал — легко укусил за губу. Он пылал как жаровня, и непонятно было, как из такого горячего рта могли выходить такие холодные слова. — Ты не пойдёшь к Дурвасе один, — сказал Дурьодхана вдруг. — Что? — Что слышал. Затея изначальная была какая? Идти вдвоём. Скажем Бхишме, что сделаем так, как сразу задумали. Юдхиштхира отодвинулся, растерянно щурясь. — Ты ведь не хочешь к нему идти... — Послушал тебя и передумал. Теперь хочу. — Не ври мне, ты сейчас даже не стараешься. Чего ради... Дурьодхана поцеловал его в третий раз, глубже и слаще. Запустил пальцы ему в волосы, выпутывая из них чужеродное, ненужное, холодное золото. Судя по тихому судорожному вздоху, он делал всё правильно. Когда Юдхиштхира вновь смог говорить, прежний вопрос выветрился у него из головы. — Начнёшь жаловаться в дороге, — сказал он прерывистым шёпотом, — и я тут же отправлю тебя домой, во дворец. Я не шучу, Дурьодхана. — Кшатрии не жалуются. — Я обязательно напомню тебе то, что ты сейчас сказал. — Это вызов? — Это бытовое понимание, сколько за пределами города комаров, кусачих муравьёв и оводов. До ракшасов нужно ещё добраться, поверь мне. Дурьодхана скривился. Решив что-то, он не привык отступать. — Но лошадей-то мы возьмём?

***

Гандхари, дочь Субалы, единственная супруга Дхритараштры и полноправная царица Хастинапура, стояла на балконе. Толку в этом было мало — сквозь плотный шёлк ленты она различала лишь бледное пятно восходящего над горами солнца. И всё же ей хотелось быть здесь. Проводить. Если не взглядом, то мыслью. Рука привычно отсчитывала ядра рудракши в чётках. Сто пять... сто шесть... сто семь... Шероховатая, промасленная поверхность бусин была так знакома пальцам, что Гандхари казалось: она различает каждый орешек в лицо — как ей не суждено было различать своих детей. Сто восемь. Конец отсчёта; шнур, завязанный узлом. Заново. Подставляя лицо нежаркому рассветному ветру, она вдруг улыбнулась самой себе: сто — понятное дело, сыновья, сто первая — Духшала, и сто второй — Карна. Ещё пятеро, так и быть, пусть будут Пандавы... А кто сто восьмая бусина? Дхритараштра? Кунти? Она сама? Или, может быть, тот ребёнок, которому предстоит родиться из этой странной затеи? Погружённая в мысли, она не знала, что двое царевичей уже скрылись за змеиными изгибами предгорной дороги, и разглядеть их нельзя. Не могла она знать и того, что спустя год они вернутся в Хастинапур с пустыми руками, без мантры — Дурваса прогонит их прочь, не пожелав даже выслушать, и сказав лишь... Впрочем, зачем смертным без нужды заглядывать в будущее? Это будет совсем другая история. Сейчас же она стояла на балконе, позволяя солнцу сквозь повязку ласкать её ресницы. И отчего-то ей казалось... нет, не казалось, она знала: нечто тяжёлое и беспросветное, — то, что давно подбиралось к Хастинапуру, исподволь, беспощадно, по невидимую сторону горизонта, — изменило свой путь, чтобы пройти стороной.