Могло быть хуже

— Меня беспокоит вот что, — сказал Юдхиштхира. — Махариши Дурваса не славится терпением. Изящно он выразился, ничего не скажешь. Дурьодхану не слишком волновали дела отшельников, но о Дурвасе был наслышан даже он. Иные аскеты, идя по лесной тропе, сметали со своего пути метёлочкой букашек — чтобы не стать причиной гибели живой твари, пусть и самой малой. Дурваса подобным не занимался. От него все... скажем так, разбегались. Сами. Муравьи, поднатужившись, утаскивали подальше муравейники — на всякий случай. И даже деревья, говорят, хоть убежать и не могли, но изо всех сил старались расти потише. Таков был Дурваса, тигр среди мудрецов, воплощение Шивы. От осознания, что придётся выслуживаться перед взбаламошным старым хрычом, Дурьодхану замутило. Опасностей он не страшился, но мыть чужие ноги, на которых ногти стриглись в позапрошлую Югу? Вот ещё! Бхишме надо, вот пусть сам и моет. — Это правда, его благословение может всё, — сказал Юдхиштхира. — Равно как и проклятие — я слышал, проклятия Дурвасы остерегаются даже боги... Дедушка Бхишма, вы не можете не понимать, какой это чудовищный риск. Тот кивнул. — Ты боишься? — Нет. — Впервые за много времени Юдхиштхира чуть-чуть улыбнулся. — Может, конечно, это потому, что меня ещё ни разу не проклинали, и я не знаю, каково это... Но сказать я хочу другое. Дедушка Бхишма, позвольте мне идти одному. — А? — встрепенулся Дурьодхана. На такое он и надеяться не мог. Радоваться, впрочем, было рано: брови Бхишмы сошлись на переносице. — Это общее дело, Юдхиштхира. Вам нужно учиться делить всё поровну. Ответственность — в первую очередь. Дурьодхана и без того всю жизнь только и делал, что развлекался... — Дедушка Бхишма, ну он же мне всё испортит! — Эй! — возмутился было Дурьодхана, но вовремя опомнился. — Видите, — сказал Юдхиштхира горячо. — Я пойду куда нужно, буду делать что нужно, но в страшном сне не представляю, зачем мне там брат Дурьодхана. Его же в лягушку на тысячу рождений вперёд превратят. Или во что похуже... Дурьодхана готов был поклясться своей булавой: Бхишма не сдержал смешка, но тут же сделал вид, что закашлялся. — Это было бы уроком, — сказал он, пряча улыбку в седых усах. — Если хотите преподать ему урок — прошу, выберите что-то, от чего не зависит будущее рода Куру. Отдайте Дурвасу мне. — Суры-асуры, да забирай! Дедушка Бхишма, я согласен, раз уж Юдхиштхире так хочется. Он старший, ему виднее. Видите, я умею уступать. Бхишма вздохнул. Покачал головой. — Может, это и разумно. Хотя от лягушки головной боли было бы меньше... Ладно! Будем считать, с этим решили. Ступайте и готовьтесь принимать гостей: через два дня ваша сестра выходит замуж.

***

— Лягушка, — бормотал Дурьодхана, стоя на балконе и облизывая липкие от сладостей пальцы. Ещё утром у него мелькали мысли, не пойти ли всё же наперекор и не пригрозить ли Бхишме и родителям уморить себя голодом. Но теперь, как выяснилось, махариши Дурваса был больше не его проблемой. Голодную смерть, если хорошенько подумать, можно было и отложить. — Лягушка... Это мы ещё посмотрим, кто из нас будет лягушка... Ну и куда ты запропастился? Дворец гудел потревоженным ульем. На сваямвару Духшалы обещали приехать три дюжины царей и царевичей. Большинству, конечно, ничего не светило — и они об этом знали. Хозяева клочка земли и трёх коров на задворках мира, они ехали напомнить о себе. Стереть пыль с семейных драгоценностей и поблестеть ими под столичным солнцем, посмаковать сплетни, обкашлять дельце-другое за чашей финикового вина... Весь этот сброд полагалось встречать как дорогих гостей. Не хватало ещё, чтоб они, вернувшись к себе в деревню, рассказали, что в Хастинапуре кхир им подали недостаточно жирный, и пыль под кроватью не подмели. Так что слуги сбивались с ног, без конца таская воду и дрова, вытряхивая простыни и натирая полы до зеркального блеска. Жаровни в кухне не остывали ни днём, ни ночью, и время от времени упавших в обморок кухарок выносили на руках. Собственную мать Дурьодхана, считай, не видел: она присутствовала во всех местах одновременно, и поймать её было сложнее, чем кружащую в цветах чампака пчелу. Он, впрочем, не особо и хотел с ней говорить. Сейчас имелись дела важнее. — А вот и ты. Лёгок на помине... Внизу на лестнице Юдхиштхира прижался к перилам, пропуская слуг, которые волокли наверх чан с водой. Пожалуй, в этом был он весь. Слуги — Дурьодхана мог поклясться — даже не заметили, что дорогу им уступил вроде-как-наследный-принц Хастинапура. Никто не умел быть таким незаметным, как Юдхиштхира; никто лучше него не сливался со стенами. Вот и за какие грехи роду Куру достался такой наследничек? Съедят же его в первой заварухе. И костей не выплюнут. Поднявшись по лестнице, Юдхиштхира собирался было свернуть в коридор. Но Дурьодхана поймал его за плечо и втащил в нишу за колонной. Тот вздрогнул от неожиданности, однако сопротивляться не стал. Лишь окинул Дурьодхану взглядом своих странных чёрных глаз, тяжело вздохнул и сказал: — Давай, души. Это сбило Дурьодхану с мысли. — Чего? — Ты ведь собирался. — Да, но после свадьбы, не сейчас же. И не здесь. Ты хочешь, чтобы я душил тебя прилюдно? А ещё праведник! — Что тебе нужно? — Юдхштхира будто не услышал колкости; она пролетела мимо него и воткнулась в стену. — Чтобы ты слушал меня внимательно. Для верности он намотал ожерелье Юдхиштхиры на свой палец. У сына Ямы-Дхармы была мерзкая привычка пропускать мимо ушей всё, что Дурьодхана говорит. Так что сейчас Дурьодхана собирался добыть его внимание любыми способами. Кажется, сработало: надменная дрянь проследила взглядом за его движением и растерянно моргнула. — Слушай внимательно, — повторил Дурьодхана. — На сваямвару едет туча царей. И будь уверен: они слышали новость. Сейчас про это каждая бродячая собака языком чешет. — Возможно, — бесцветно проговорил Юдхиштхира. — Ты не мог бы... отпустить, если не трудно? — Не мог бы. Тебя отпусти — мигом сбежишь молиться и поститься, я тебя знаю. А времени нет. Кое-кто уже приехал. — Да? — всё так же тускло откликнулся тот. Оторвав взгляд от своей побрякушки, намотанной на чужой палец, он уставился на узор из золочёных листьев на колонне, словно ничего важнее сейчас не было. Дурьодхане захотелось схватить его за плечи и встряхнуть, чтобы зубы стукнули. — Да! Проснись наконец! Тот чедийский хмырь уже здесь — как его там... — Шишупала? — Да, Шишупала. Приехал раньше срока, теперь слоняется по дворцу, жалуется, что комнаты не готовы, и везде суёт нос. А скоро их здесь таких будет толпа. И всем им ужасно любопытно: что это стряслось в Хастинапуре, что нас с тобой надумали поженить? Проклятие? Знамение какое-нибудь дерьмовое? Без причины так не сумасбродят... Юдхиштхира пожал плечами: — Они недалеки от истины. — И им незачем об этом знать! — отрезал Дурьодхана. — Надо утереть им нос. Мы — Хастинапур, у нас всё лучше всех, мы можем себе позволить хоть на головах ходить! Улавливаешь? Юдхиштхира подёргал за ожерелье, пытаясь высвободить его из пальцев Дурьодханы — разумеется, безуспешно. — Я не могу лгать, — напомнил он. — Не можешь — не лги. Сиди молча, жри сладкий рис. Если придётся к месту, вставляй что-нибудь одухотворённое, как ты любишь. Главное, не мешай мне. Пусть считают, что у рода Куру во всём полное согла... Дурьодхана осёкся на полуслове. — Молчи, — сказал он одними губами. Потихоньку выглянул из ниши — ага! Ты ж моя прелесть, ты ж моя радость! Шишупала, длинноносый чедиец, был тут как тут. Стоял в коридоре, делал вид, что насмерть очарован обыкновенным малиновым гибискусом в вазе. Бедняга: в Чеди, наверное, цветы не растут... Не раздумывая долго, Дурьодхана сцапал Юдхиштхиру за руку и потянул в коридор. Ладонь у того оказалась неожиданно горячая — впрочем, думать об этом было некогда. — Уверен, матушка твою мысль одобрит! — радостно загрохотал Дурьодхана на весь коридор. Чедийца, едва не приросшего к вазе, он будто бы не замечал. — Ей нравится всё, что ты придумываешь, Юдхиштхира. Особенно в последний раз ловко придумал: зачаровать стены так, чтобы у любого, кто здесь подслушивает, через семь дней лингам отсох и отвалился... Краем уха он уловил, как Шишупала поперхнулся. Славно. Юдхиштхира не сопротивлялся, но и подыгрывать — разумеется — не спешил. Молча жёг Дурьодхану глазами, полными осуждения. Вот чурбан лесной! Не строй такое лицо, когда я тебя хвалю, пусть даже притворно! — Что бы мы без тебя делали, — Дурьодхана потянул его руку на себя и благоговейно, как к прасаду, приложился губами к костяшкам пальцев. Мизинца, безымянного, среднего. Юдхиштхира издал горлом сдавленный звук. Он тут же попытался выдернуть руку, но Дурьодхана перехватил её, впечатав звонкий поцелуй в запястье. За спиной раздался грохот: кажется, Шишупала уронил вазу.

***

Дурьодхана выпустил его руку, едва они оказались за поворотом. От возмущения у Юдхиштхиры даже губы, кажется, дрожали. — Не смей. — В лицо ему словно кипятка плеснули, так оно горело. — Не смей подобное делать. — Я сделал это на благо Хастинапура. Что ты так смотришь? Всё, больше не задерживаю, можешь идти молиться и поститься, или куда ты там шёл. Юдхиштхира хватал ртом воздух. Слова ему не давались. Надо же, а раньше Дурьодхана и не знал, что этот святоша умеет так злиться — до потери речи, до слёз в глазах. Как применить новое знание, он пока не представлял... но это явно стоило обдумать. — Уважай хоть какие-то границы, брат Дурьодхана, — выдохнул Юдхиштхира наконец. Развернулся и ушёл. Хотелось крикнуть ему вслед: "Мы женимся, какие, ко всем ракшасам, границы?" — однако это могло привлечь ненужное внимание, и Дурьодхана сдержался, несмотря на то, что злое веселье так и кипело внутри.

***

К ночи почти все, кто намеревался биться за руку Духшалы, добрались до дворца. Приветственный стол Гандхари распорядилась накрыть посреди сада. В зале, по её мнению, было бы тесно и душно. Ночь не обещала свежести, но, по крайней мере, в саду никто не толкался локтями. Ещё одним большим облегчением было то, что факелы не понадобились: Чандра‐Месяц, то ли из сочувствия к далёким потомкам, то ли из любопытства, висел прямо над столом. Дурьодхане показалось даже, будто дядя Шакуни, ополаскивая руки, бормочет под нос: "Благодарю, о лучшая из ламп..." — но, может быть, только показалось. Юдхиштхира его избегал. Не явно — разумеется, нет; Юдхиштхира был дураком, но не глупцом. Просто между ним и Дурьодханой всё время, будто случайно, образовывались люди. Которых тот ну никак не мог обойти вниманием. Сейчас он, вежливо склонившись к царю Гопалакаччхи, — низенькому и круглому, как если бы ореховый ладду спрыгнул с подноса и надел корону, человечку, — вполголоса обсуждал с ним какую-то заумную чушь. — И что это за шлоку вы так истолковали, царевич? Не слишком ли... смело? — Пути Закона темны. Кто не смел, тот ими не пройдёт. Я считаю, что с точки зрения дхармы... Хотелось, конечно, поддеть. Сказать что-нибудь этакое — мол, незачем от меня бегать, дурак, целовать я тебя больше не собираюсь. Не бойся. Но протискиваться к Юдхиштхире было лень, да и от болтовни про дхарму у Дурьодханы всегда начинала болеть голова. Он даже слушать не мог — всё сливалось в мучительный слепой шум, будто жужжала одновременно тысяча навозных мух. А кто-то часами готов трепаться... Суры и асуры, Дурьодхана мог бы, наверное, и млеччху понять, языка не знающего — уж как-нибудь руками и лицом объяснились бы. Но понять Юдхиштхиру, который говорил на его языке, жил в его дворце и считался его братом, он не мог. Хоть убей. И это их хотят посадить править в четыре руки? Веселье, тем временем, разгоралось. Лилось, журча, вино. Шевелились на ветру цветочные гирлянды. Отец и мать восседали во главе стола, время от времени степенно кивая в ответ на славословия (в которых всё убавлялось витиеватости, и всё прибавлялось громкости). Духшалы за столом не было. Должно быть, её готовили к завтрашнему. Но что именно с ней делают, Дурьодхана понятия не имел. Может, как-то по-особенному купают? Или читают мантры? Единственная девочка в их большом и странном поколении, она всегда была вроде как рядом, и всё же — особняком. Он понял вдруг, что, на самом-то деле, мало о ней знал, — меньше, чем о любом из братьев; и послезавтра она уедет навсегда. — Ты как? — негромко окликнул сзади Карна. Не любитель шумных застолий, он торчал здесь лишь потому, что Дурьодхана этого хотел (и, может быть, ещё потому, что Вришали любила томлёную в сливках оленину). Зелёный светлячок сидел на его плече, и в гладком золоте серьги круглился зелёный отблеск. — Я? Я на коне, как обычно. Хочу до конца ужина кое-что успеть. — Скажи, если помощь нужна. Когда Карна впервые услышал новости, он долго молчал. Потом уронил всего пару слов — зато таких, что Дурьодхане даже записать на память захотелось. Во дворце подобного не услышишь. — Справлюсь. Передай Вришали, чтоб не спешила: потом ещё ласси подадут. Да, Карна был сокровищем, каких не бывает — но это не значило, что можно тратить вечер на то, чтобы постенать лучшему другу в в плечо. Дядя Шакуни прав. Не можешь бороться с обстоятельствами — оберни их себе на пользу. И в деле, которое ему предстояло провернуть, Карна был не помощник. Царевич Синдху нашёлся ровно там, где и ожидалось: в зарослях цветущей ашоки под окнами Духшалы. Окна — разумеется — были крепко заперты. Так что бхут его знает, на что Джаядратха рассчитывал. Задрав голову, он глядел на свет, золотящийся сквозь резные ставни, и не видел и не слышал ничего вокруг. — Чем занимаемся? — спросил Дурьодхана ласково. — А? Что? Ломая ветки, Джаядратха вывалился из кустов перепуганным оленем. Значит, вот из-за кого столько слёз... Ничего, в общем-то, особенного. В плечах узковат, ноги тощие. На лицо смазливый, но в арийских землях рождаются мужи и красивее. — Изучаю сад, — торопливо сказал Джаядратха. — В Хастинапуре не запрещено ведь? Дурьодхана обернулся — так, на всякий случай. В углу сада они были одни. Накрытый стол белел поодаль, и чаши, звеневшие над ним в честь Дхритараштры, Гандхари и исполненной всех достоинств невесты, поблёскивали в лунном свете. Голоса и смех доносились приглушённо — их скрадывали ветви, отяжелевшие от росы. Мама-тьма, лучшая, вернейшая из помощниц, была сегодня, как и всегда, на его стороне. — Я всё знаю. Моя сестра тебя любит. Джаядратха шумно сглотнул. — И она уедет отсюда с тобой, — добавил Дурьодхана. Это был не вопрос. — Послушай, раз так, давай начистоту. — Джаядратха закашлялся, прочищая горло. — Я бы увёз Духшалу с радостью, но кража царевны — это война... А воевать мы не потянем. Не с Гангеей Бхишмой уж точно. — Красть никого не надо: ты победишь завтра на сваямваре. Постарайся выглядеть не очень удивлённым, когда это случится. — А-а-а-а, — протянул Джаядратха. — Кажется, понимаю... Союзника хочешь? Не Хастинапуру, себе лично? — Союзники лишними не бывают, — промурлыкал Дурьодхана. — Но знаешь, чего я хочу ещё? Пальцем он поманил Джаядратху к себе. Тот глянул недоверчиво, но всё же приблизился. От него пахло вином и свежей, терпкой зеленью сломанных веток. Когда они оказались вплотную, Дурьодхана шепнул ему на ухо: — Я хочу, чтобы моя сестра смеялась, а не плакала. Крепко сжав волосы на затылке Джаядратхи, он потянул, не щадя. Джаядратха задушенно взвыл. Не в полный голос — это хорошо, не дурак, значит; дураки нам в зятьях не нужны... — И можешь представить, что будет с тем, кто заставит её плакать. — Довольно! — просипел тот. Решив, что донёс свою мысль чётко, Дурьодхана разжал хватку. В глазах Джаядратхи стояли слёзы. — Я же — я ещё ничего не сделал! — И это хорошо, продолжай в том же духе. Я верю, мы станем друзьями. Наслаждайся пиром. Завтра у тебя большой день.

***

Большой день начался для Юдхиштхиры с головной боли. Мантры и купание не помогли: в висках звенело, словно по черепу кружила, ударяясь о стенки, пойманная пчела. Он думал спросить у Накулы с Сахадевой, нет отыщется ли надёжных травок от головы — но в суматохе искать близнецов не было ни сил, ни времени. Хастинапур рыдал и швырял в воздух горсти лепестков, готовясь провожать свою единственную принцессу. Главная улица бурлила, словно разноцветный суп. Её велено было очистить для шествия, и стража гоняла торговцев, не жалея палок — но те уворачивались, взбирались на деревья, ныряли в переулки, чтобы вынырнуть через квартал всё с теми же лотками в руках. Голоса зевак сливались в гул. Огромный, как своё имя, Хастинапур впервые казался Юдхиштхире тесным. Купите лепёшку!.. — Торгаши, — хмыкнул Дурьодхана, глядя поверх толпы. Лошади — кроткие белогривые мерины, приученные не бояться салютов, криков и столпотворений, — плыли над морем голов, давя копытами лепестки. От духоты укачивало. — Вайшьи, — пробормотал Юдхиштхира. — Им положено торговать, вот они и торгуют. Богатый вайшья — богатое царство. Их не за что упрекать. — Да я знаю, знаю, не надо мне смрити сейчас цитировать. — Дурьодхана принялся яростно, напоказ, обмахиваться веером. — Тебе слово, ты десять. Юдхиштхира кротко напомнил: — Ты сам захотел ехать со мной в одной повозке. Не просто захотел — настоял. Хотя у него имелась своя личная, ничуть не хуже. Алая с золотом, только недавно заново выкрасили. — Захотел, и? Улыбайся давай, не стой с кислым видом, а то народ решит, что тебя всю ночь пытали. Улыбаться через силу Юдхиштхира считал недостойным. В висках звенело. Запах умирающих цветов, лошадиного навоза и пота смешивался в густое тёплое варево. — Что ты задумал? — М-м? — Ты же не ждёшь, что я поверю, будто тебе резко стало приятно моё общество. Ты мог поехать отдельно, это было бы вполне пристойно и не вызвало бы вопросов. Чего ты хочешь? Дурьодхана цокнул языком. — Ты как Видура. Вас двоих послушать, так я без коварного плана даже в ухе поковырять не могу! Расслабься. Едем себе и едем. Пусть все видят, что мы умеем стоять рядом и не драться при этом. — Я никогда не рвался с тобой драться, — напомнил Юдхиштхира. — Это ты без конца... — Ну разумеется, я виноват во всём на свете. Умолкни, а? Песок на арене был так раскалён, что даже смотреть на него было горячо. Глазами Юдхиштхира нашёл Духшалу — та уже сидела в ложе невесты. Он узнал её только потому, что никем иным эта незнакомая, ярко накрашенная девушка быть не могла. Кудри ей распрямили, зачесав вверх и унизав таким количеством золотых цветов, что за ними не видно было волос. Глаза вытянули каджалом к вискам. В каждом ухе вместо серьги, казалось, горело по ещё одному солнцу. Поймав её взгляд, Юдхиштхира всё же попытался выдавить из себя улыбку — она его сестра, что бы там ни было. И этот день решит её судьбу. Улыбаться в ответ Духшала не стала. Притворилась, будто разглядывает собственные браслеты. Они унизывали её руки от запястий до локтей гремящей драгоценной бронёй, и Юдхиштхире стало не по себе от мысли: скоро ему тоже придётся одеться в ритуальное, блестящее и шумное... нет, об этом он сегодня думать не будет. Сегодня — Духшала. — Я всегда хотел ей только хорошего, — сказал он тихо. — Жаль, что так всё... складывается. — Ну-ну, — фыркнул Дурьодхана. — Надеюсь, ты ей сказал об этом лично? Ах, погоди, она же не хочет с тобой говорить — не помнишь, почему? — Боги, вот только продолжения этого разговора нам и не хватало. Особенно здесь, особенно сейчас. Зачем? Всё решено. Сваямвара вот-вот начнётся. — Да, — сказал тот, — и в самом деле. Всё решено. Ты прав. В других обстоятельствах Юдхиштхира обязательно задумался бы, с чего это Дурьодхана согласился потушить разгорающийся спор на полуслове. Скорее бы тигр научился летать, а орёл — лакать молоко. Но Юдхиштхира не задумался. Слон протрубил трижды. Сваямвара началась.

***

То, что царевич из Синдху не победит, было ясно с самого начала. Нет, вряд кто-то назвал бы Джаядратху плохим бойцом — меч он в руках держать умел, как и любой, кого судьба обязала носить корону. Просто здесь и сейчас этого было мало. То, о чём они ругались до хрипа, на чём настаивал Бхишма, с чем не могла смириться Духшала — зятем рода Куру должен был стать достойнейший. Сильнейший. Юдхиштхира мог бы выкатить объяснение на целую связку пальмовых листов, почему это правильно. Разумеется, дело было не в том, что род Куру настолько жаден до телесной мощи: кого-кого, а воинов у них хватало и дома. Один Бхишма, даже с его белой от старости головой, всё ещё мог бы захватить любое соседнее царство ещё до обеда. А ещё был Бхимасена, и Арджуна, и даже Карна — пусть и чужак по крови, а всё-таки Арджуне он уступал в боевом искусстве лишь на мушиный шажок... Нет, род Куру не страдал от нехватки сильных. Просто все должны были видеть: это честное состязание. Всех встретили с почётом. Всем разрешили попытаться. Кшатрий ненавидит проигрывать — но кшатрий знает, когда проиграл достойному, и это смягчает его горечь. Пусть никто из них, кроме одного, не увезёт домой невесту, но зато они увезут воспоминание о том, как их приняли в Хастинапуре — и это едва ли не важнее. Дипломатия. Которая стоила Юдхиштхире дружбы с единственной сестрой. "Почему вы тогда зовёте это сваямварой? — кричала она. — Где здесь свободный выбор? Зовите как есть: драка псов за кусок мяса! Сильнейший ест, а у еды предпочтений не спрашивают!" Он так и не смог объяснить ей, что это не доставляет ему радости. Что выбора на самом деле нет ни у кого. Когда на одну чашу весов кладут свободу, а на другую — справедливость, перевесит всегда... Толпа ахнула, и Юдхиштхира очнулся от невесёлых мыслей. — Смотрите! Смотрите! Царевич Синдху победил! В белом песке арены корчился, схватившись за живот, царь Тулунада. Над ним, тяжело дыша, стоял Джаядратха. Волосы прилипли к его лбу, и блестел высоко поднятый к солнцу меч. На долю мига Юдхиштхира решил, что царь Тулунада ранен, и уже поднялся было с сиденья — проливать кровь на сваямваре нельзя! Но чужие пальцы стиснули его запястье, потянули обратно: — Сиди спокойно, — прошипел Дурьодхана. — Всё хорошо. Нечего дёргаться. Вглядевшись, Юдхиштхира убедился: меч Джаядратхи чист. Ни на песке, ни на сияющей, пусть и несколько старомодной, броне его соперника не было ни следа крови. Но почему тогда — за живот?.. Догадка была настолько дикой, что Юдхиштхира не сразу решился её проверить. К поверженному царю уже спешили слуги, и следы чужой мантры истаивали стремительно. Миг — и даже его глаза, приученные вглядываться в тонкие слои мира, уже не могли их уловить. Словно бы зеленоватый дымок, нехороший такой... неприятный... — "Дремота чрева"?! — Глазастый, — хмыкнул Дурьодхана, то ли с одобрением, то ли наоборот. Внизу, в толпе зрителей, мелькнуло знакомое лицо — белым огнём блеснул алмаз на лбу между бровей, где обычно рисуется тилака. Лицо смеялось. — Ты подговорил сына брахмана, — всё ещё не веря до конца, сказал Юдхиштхира. — Ты велел ему... боги, ты хоть представляешь, что будет, если всё вскроется? — Поднимешь шум — откушу тебе лицо. — Ты настолько... настолько... — Юдхиштхира не мог подобрать слов. Вдобавок, Дурьодхана всё ещё стискивал его запястье горячими пальцами, и это никак не помогало. — Ты умеешь думать хоть о чём-то, кроме своих прихотей? — Я думаю о ней! — Дурьодхана зло ткнул пальцем в сторону ложа невесты. — Это тебе на всё плевать, лишь бы по дхарме и чистенько. — А о том, чем всё обернётся, ты подумать не хочешь? — Ничем оно не обернётся, если ты не будешь поднимать шум. Сколько вчера оленины съедено было, а? Сливок? Сладостей? Если кого они и будут винить, то себя — за то, что обожрались не подумав. — Ты поэтому со мной рядом сидишь? — спросил Юдхиштхира мрачно. Ответа не последовало. Впрочем, всё было ясно и так. Он обязан был вмешаться. Велеть отыскать Ашваттхаму в толпе — на брахманского сына руку поднимать нельзя, но вот вежливо, со всеми почестями, под те же самые руки проводить можно... Дедушка Бхишма будет в ярости, царь и царица расстроятся до слёз, Дурьодхана возненавидит его ещё больше. Словом, всё примерно как всегда, только теперь ещё и на свадьбе. Юдхиштхира перевёл взгляд на Духшалу. Полупривстав, она, казалось, готова была раскрыть крылья и бабочкой слететь на арену. Её лицо — сквозь слой краски, лишней, ненужной, грубой, — сияло. По-настоящему. Что-то сжалось в груди. — Ты можешь мне объяснить: почему Джаядратха? Он же скользкий, как угорь. — Знаю, но Духшале нравится, — пробурчал Дурьодхана. Он делал вид, что страшно увлечён ареной, куда уже вышли, бряцая доспехами, двое следующих женихов. Руку Юдхиштхиры он выпускать не собирался. Запястье покалывало. — Столько достойных мужей, а она... — Меня не спрашивай, я тоже не понимаю. Говорят же, Камадэва подслеповат. — На оба глаза, — вполголоса согласился Юдхиштхира. И остался сидеть.

***

Туча, беременная грозой, устала. Не день и не два она перекатывала внутри себя эту тяжесть, этот грохот и блеск нерождённых молний, но что-то говорило ей: жди. Не сейчас. Над раскалённой добела ареной, под рёв слонов и гудение труб, её терпение кончилось. Хвала Господу Индре... ох, мамочки! Хвала! Хвала!..

***

Такого дождя не обрушивалось на Хастинапур, должно быть, со времён, когда Индра и Вишну вместе вспороли брюхо Вритре-Змею, освободив мировые воды. Собрать всю ту воду — можно ещё один Предвечный Океан наполнить. На чёрный день. Мало ли. И вода достигла земли в тот самый миг, когда царевна Духшала, приподнимаясь на носочки, дрожащими руками надевала на встрёпанного и красного Джаядратху свадебный венок. Держитесь крепче — унесёт!.. Толпа вопила и хохотала, подставляя дождю ладони. По песку змеями заструились грязно-серые ручьи. К невесте, оскальзываясь и путаясь в липнущих к ногам сари, уже бежали служанки с зонтами — но та, смеясь и вереща, запрокинула голову и закружилась на месте, словно никого не видя. Каджал стекал с её лица чёрными слезами. — Я дрался только за тебя! — крикнул Джаядратха сквозь шум дождя и крики толпы. — Я знаю! Знаю! В воротах, ведущих на арену, случилось столпотворение: каждый из Кауравов рвался первым обнять сестру. Протиснувшись сквозь них, словно по волшебству, — хотя кто знает, точно ли "словно"? — рядом оказался Ашваттхама, мокрый насквозь и очень собой гордый. — Ну вот и всё, царевна, теперь — в добрый путь! И никогда на забывай, что у тебя сто братьев. Если он тебя обидит... — Сто пять! — перекрикивая гром, рявкнул Арджуна. Он перелез через ограждение, словно дикий кот. — Сто пять, Духшала! — Сто шесть, — откликнулся Карна. — Если сегодня здесь никого не задавят. Хастинапур смеялся и рыдал вместе с небом, и Юдхиштхира всё ещё не знал, поступил ли он правильно — но знал, что изменить ничего нельзя. Это уже случилось. Это запомнят все и навсегда. Внутри тянуло — не совсем боль, не совсем облечение; что-то иное, и он обернулся к Дурьодхане, хотя и сам не понимал, что именно хочет ему сказать: — Что ж... — Он облизнул губы. — Что ж, пусть хотя бы Духшала... — Ага. Пусть хотя бы Духшалу не тошнит от её мужа, — сказал Дурьодхана. Выпустил его руку и сбежал по ступеням, не оглядываясь.