вонзай в меня когти

      Улыбаться не было сил. Ровно как и не было желания продолжать притворяться и строить совершенно другого человека в угоду чужим идиотским прихотям. Но увы, никого её «хочу-не хочу» не волновало, поэтому, за неимением выбора, театр одного актера продолжался.       От Мирославы требовалось что-то невозможное, буквально заоблачное, чего ребенок ее возраста чисто физические не мог сделать, и каждый раз, когда справиться не получалось, ее ждало наказание. Достаточно суровое для пубертатного подростка, на чьи хрупкие плечи так несправедливо эти обязательства были возложены и всегда имевшее свои последствия, ведущим только к одному — проблемам. За которые, естественно, тоже приходилось получать по пятое число.       Самое ужасное, что она была беззащитна. Да, была горячо любимая старшая сестра, которая выбивалась из сил, лишь бы облегчить ей жизнь, но ведь и она не всегда была рядом, не всегда могла выдерживать оказываемое на себя давление и нередко отступала в тень. И Мира ее за это не винила, конечно нет.       От раздирающей горло не выплеснутой обиды и творящегося вокруг беззакония хотелось только плакать, кричать и топать ногами, словно пятилетней девочке в пышном платье, но она могла себе позволить этого даже будучи наедине с самой собой, что уж говорить об остальном? Да и ничего бы эта истерика не помогла бы добиться, только принесла бы осуждающие взгляды старых сук, живущих по-соседству, все нахваливающих не отвернувшуюся от выродков дочери Лидию Ивановну, и новое наказание для Алисы, за то что не следит за младшей и позволяет ей такое поведение.       А той и так прилично доставалось, даже без мириных провинностей, так что лишний раз подводить сестру не хотелось, потому что стыдно становилось, что уже взрослая девица за проёбы младшей своей несла ответственность.       Но в Мире играл эгоизм. Пускай и здоровый, обоснованный, на который она имела полное право, но всё-таки эгоизм.       Она ведь нормальный адекватный человек, у которого инстинкт самосохранения не атрофировался, а вполне себе ладно функционирует. Так кто ж на ее месте не пробовал бы избегать новой порции боли или очередного акта потопления уважения к себе? Правильно, никто. Это ведь нормально, вот только в её семье это не приветствуется. Не по отношению ко вторым детям, которым ей как раз не повезло родиться.       Вторая дочь второй дочери — для Лидии Ивановны это было словно глотком свежего воздуха, особенно после разочарования в собственном ребенке, когда мама Алисы и Миры собрала монетки и укатила куда подальше, потому что не хотела брать на себя какую-то там ответственность за род. Не хотела выступать в роли жертвенного агнца и становиться надеждой многих уже мертвых поколений. Потеряв возможность обновить родовую магию за счет своих детей, Лидия больше не собиралась упускать из своих рук такой шанс и делала все, чтобы держать внучек как можно ближе к себе.       Даже не погнушалась проклясть сватов — лишь бы не тратить время на суды и не делить опеку над детьми.       Ох, кто бы только знал, как Мире хотелось поступить как мама — просто взять и сбежать отсюда куда подальше, чтобы никто ее не нашел и не превращал жизнь в ад. Как страстно она желала, чтобы предки её погорели в адском пламени, чтобы ни одна гнилая рука не коснулась ни её, ни Алисы, ни их возможных будущих детей. Не дай бог девочек.       Ей бы нарыдаться в волю, успокоить взволнованную душу и хоть немного расслабиться, да возможность все никак не представляется — бабка всё делает, лишь бы ей жизнь не облегчать. Тварь старая. Мирослава её всей душой ненавидит и каждый день молитвы смерти возносит, чтобы та забрала мучительницу в свои владения. Но вредная старуха не нужна даже ей.       Пока у других детей было нормальное детство, вдоволь наполненное всем, чего только можно пожелать, — оба родителя, живые и здоровые, игры с друзьями во дворе и безусловная любовь ближнего —, у Миры была только она сама и жалкие остатки той прошлой жизни, воспоминания о которых с возрастом уже начали смазываться, дополняться придуманными мозгов фрагментами. Был только пугающий своей даже внешней холодностью бабкин дом и куча гримуаров, строчки из которых она помнит даже сейчас.       Помнит так же ясно, как и те ощущения, когда металлическая пряжка старого советского ремня с силой била по спине за любую, даже малейшую ошибку.       И если первое время ей не казалось, что это несправедливо, то со временем, когда вместо мозгов появилась огромная каша из мыслей, ей хотелось устроить самый настоящий бунт. Стать, наконец, подростком, и яростно отстаивать свою точку зрения и свои права. Потому что сколько можно над ней издеваться?       Вполне осознанные побеги из дома ко всем имевшимся у нее на тот момент подружкам, показательное игнорирование учебы и школы в целом — кажется был момент, когда она в нее не ходила почти месяц, пока не встал вопрос о постановке на внутришкольный учет, как проблемного ребенка. И за это ее тогда, разумеется, тоже наказали и куда сильнее, чем когда-либо до этого. Еще бы, она ведь бабку основательно так подставила, подмочила ее репутацию благодетельницы.       Мира старалась как можно меньше времени проводить дома, выдумывая себе все возможные занятия — и кружки, и внеклассная деятельность, даже в какой-то момент успела себя приписать к волонтерам, но тут ей уже не поверили. Старалась как можно меньше времени оставаться в одиночестве и находиться в кругу людей, перетягивать на себя внимание толпы и просто наслаждаться этими мгновениями, когда все смотрят только на неё, а не сквозь.       Став старше и поняв, в каком аду она на самом деле живет, перестала звать двухэтажную постройку в частном секторе своим домом — она сплошь пропитана грязной тёмной магией, болью и ненавистью. Не самая благоприятная среда для детей, но Лидию Ивановну это никогда особо не волновало. Кредо у неё такое было по жизни, что дали — тому и рад будь. Считала, что того, что она даёт им с Алисой, — спальное место, просто съедобную пищу и лишний подзатыльник —, уже более чем достаточно для хорошей жизни, а они, мерзавки неблагодарные, даже слова доброго сказать не могут.       Лидия и Алиса были единственными родными родными по крови людьми, которые у Миры остались — родители отца даже не пытались оспорить решение суда и перетянуть опеку на свою сторону, приняв все так, как есть. Но если бы у нее только был выбор!.. Если бы она только могла, то не раздумывая бы поменяла свою жизнь на любую другую. Даже горячо любимую сестру бы оставила на произвол судьбы, но та бы её поняла — она бы и сама рада была все это бросить и сбежать, да некуда податься было. Кому они такие распрекрасные нужны?       Мира не помнит, когда в последний раз ее бледные щеки видели слезы — это было настолько давно, что память ее уже подводила и никак не могла отыскать этот момент в своих закромах. Кому-то это могло показаться божьим даром — чего сокрушаться, если плакать не из-за чего? Но правда была в том, что она просто разучилась плакать. Битая за каждую громкую эмоцию, она слишком привыкла закрываться от всего мира в непроницаемый панцирь, прятать свои чувства и носить маску.       Такую, какая нужна старухе.       Из неё делали эталон ведьмы своего рода, не понимая, что для тех сил, с которыми они работают, она уже была идеальной. Уставшие от дерзких и своенравных волхв, они нашли в юной ведьме отдушину и очень злились на Лидию Ивановну, когда та всячески ломала Миру и лепила из нее что заблагорассудится, как из податливой глины. Вот только сделать ничего не могли — старая, будто чувствуя их неодобрение, совсем перестала прибегать к магии, всячески себя оберегая, по всем углам распихала травы для защиты и приучилась ходить в церковь, душонку свою у Бога отмаливать.       Совсем с ума сошла, либо же то был старческий маразм.       Уставшая и измученная, Мира все чаще думала о том, что не хочет жить. Не видит смысла. Держалась лишь на чистом упрямстве и любви к сестре, которой нужно было еще помочь, как главной жертве их родового проклятия, которое бабка считала чистой воды благословением. Пока другие семьи гнались в своих мечтах за первенцами-мальчиками, продолжателями фамилии и главной опорой, ее собственная молилась о рождении девочек. И домолилась — на свет появились Алиса и Мира, чьи судьбы была предрешены еще за долго «до».       Старшая, Алиса, как большая бочка, с годами должная вбирать в себя как можно больше силы и бережено хранить ее до того момента, пока внутри не останется места для новой порции. И младшая, Мира, вынужденая жить подобно паразиту, с минимальным запасов собственных сил и на постоянной подпитке, которой рано или поздно, но пришлось бы забрать себе все, до последней крупицы, становясь сильнее и могущественнее.       Волею судьбы родившись второй, Мире было предписано лишить сестру того, что ей так нравилось. В отличие от неё самой, Алиса любила магию и искренне хотела ей заниматься, а она терпеть не могла всё с ней связанное. Ненавидела и презирала всё то волшебное, что в ней было, в частности из-за самой Лидии.       Будучи младше, ей нравилось слушать мамины и теткины рассказы, наблюдать за твоими ими ритуалами. Но тогда родители были живы и ей было не страшно. Сейчас же всё изменилось. Ненавидя часть себя, Мира признавала, что ненавидела себя полностью. Ведь без своей магии, она — не она, а просто какой-то другой человек.       Ужасы проживания с деспотичной бабкой скрашивали тайные девичники с Алисой. Они случались крайне редко — раз в два месяца, но каждый из них Мира берегла глубоко в сердце. Каждый раз боялась, что следующие посиделки не сложатся и их обязательно раскроют и накажут за самовольность. Но все проходило гладко и со временем, Мира перестала испытывать бесконечный страх.       А зря.       Расслабившиеся и давшие волю своим эмоциям, они совершили непростительную ошибку. Продолжали беззаботно смеяться и делиться друг с другом самым сокровенным — тайнами, планами и мечтами, укрепляя эту протянутую между ними с самого рождения нить, тянущуюся от сердца к сердцу, какая была у всех родных людей и даже не думали ни о каких подвохах.       Сказать, что Лидия была в ярости, ничего не сказать. В прошлом, много лет назад, ее собственные дочери разбежались в разные стороны именно по этой причине — они друг к другу привязались и не могла ее младшенькая причинить своей сестре боль, выпив все то магическое, что в ней было. И сейчас, видя, как ее внучки точно также становятся ближе, она не могла рисковать. Наказание было более чем жестоко и его последствия до сих пор преследовали Миру.       Ритуал был проведён слишком рано — до полного совершеннолетия Алисы было несколько месяцев. Всё пошло не по плану. С каждым новым прочитаным словом, с усиливающейся головной болью обеих, все более явным было предчувствие, что вот-вот произойдёт что-то непоправимое. Настолько страшное и невозможное, что грудную клетку больно сжало до хруста костей. Секунда, две, три. Громкий вскрик испугавшейся замелькавших на стенах теней Лидии и два свалившихся навзничь тела. Свечи во всем доме погасли, все живое вмиг увяло, а дышать стало невыносимо тяжело, будто кто-то весь воздух забрал.       Лидия отчётливо почувствовала запах смерти и не на шутку перепугалась, что костлявая за ней пришла. Ошиблась.       Алиса умерла и больше чем бабку, Мира винила в этом себя саму. Она должна была приложить больше сил для спасения сестры, но проебалась.       В очередной раз.       … Оставаясь внешне отстраненной и принимающей лишь номинальное участие в происходящем, внутри у нее разгорался пожар. Произошло именно то, от чего так усердно бежала последние несколько лет — Мира оказалась под прицелом десятка камер, в компании людей, которым ее персона, увы, была интересна и чьи пристальные взгляды вызывали тошноту. Жалкие банальные мошки ничем друг от друга не отличающиеся, ведь взгляды были, словно под копирку: с недоверием, капелькой отвращения и животного ужаса. Ведь все они стояли с насильно раскрытыми плечами и стреляли взглядами полными такой самоуверенности, что смешно становилось.       Слава богам, что смешно было не ей одной — заметившие это были и среди закулисья, и среди «коллег'.       Те, кто собственно и оказался жертвой чужих насмешек старательно делали вид, что их это совсем не волнует и они в целом этого не замечают, но все они такте бездарные актёры, что было непонятно, зачем их вообще взяли на проект, если можно было найти кого поспособнее, с более развитым актерским мастерством.       Но если с этим ещё можно было как-то смириться, — и с камерами, и с людьми — то вот непосредственный ведущий раздражал до красных точек перед глазами. Марат Башаров придерживался собственного сценария с отвратительной педантичностью, даже не пытаясь скрыть свою натуру — даже сквозь дружелюбные улыбки проскальзывало его истинное к ним отношение.       Уже сейчас было понятно, что их делят на любимчиков и аутсайдеров, которые долго здесь не продержатся и вылетят по прошествии первых же испытаний. Сальный взгляд особенно внимательно проходился по молоденьким женским фигурам, с точностью обводил каждый изгиб и мужчина только разве что не облизывался.       Глаза закатывались уже чисто автоматически и в один момент Мирской начало казаться, что в таком положении они теперь и останутся.        — Мирослава! — сладко восклицает ее имя Марат, и едва не кривится, когда ведьма медленно переводит взгляд с говорившей ранее Антонины Керсной на него и в ней нет ни капли заинтересованности. — Помнится, Вы были не сильно воодушевлены возможностью участвовать, но вот, Вы здесь.       Миру начинает медленно трясти от злости, когда ведущий делает на ней этотособенный акцент, заставляющий приковать к ней взгляды всех, кто находился в Готическом зале, но свои эмоции она выражает лишь вскинутой бровью и добродушной улыбкой — такую обычно дарят пациентам психиатрических лечебниц.       И Башаров это прекрасно прочитал.        — Что же заставило передумать?        — Мне напомнили, что я ничего не потеряю, а только приумножу имеющееся. — пожимает плечами Мирская. — Это будет уникальный интересный опыт, который никому не повредит.        — Получается, мы должны сказать спасибо Вашему наставнику, за то что Вы сейчас здесь? — допытывается он, пытаясь укольнуть нелюдимую ведьму на публике, словно в ответ за своё задетое эго.       И у него это, блять, получается.        — Он мне не наставник. — выходит грубовато, этим холодным низким голосом, которым обычно она проговаривает начитки на деструктивны.       И конечно же после этого в глазах близстоящих появилось больше опасения и то самое торжествующее «вот, я же говорил, ведьма проклятая!».       На логично последовавшем вопросе «а кто же тогда?» запинается, не в силах сказать сразу, какие у них с Петром вообще взаимоотношения. Наставник слишком громко для эзотерического поля — он ее ничему не учил, лишь время от времени подкидывает стоящую внимания литературу и вступает в дискуссии. Назвать просто другом не повернется язык, особенно после всего того, что он для нее сделал и продолжает делать по сей день, ничего не требуя взамен.       Семья?.. А хочет ли она, чтобы у нее эта семья была? Хочет ли Петр, чтобы она причисляла его к этому высокому статусу?        — Близкий.       Тоже не совсем верное слово, которые она могла бы сказать, но сделанного не воротишь. Оно наиболее верно описывает все между ними происходящее и если это кто и опошлит, то это проблема только этого человека.       Не ее.       Впрочем, никто и не знает, пока что, кто это «близкий», пока фанаты проекта не начнут копать под каждого и не найдут ее связь с победителем семнадцатого сезона.       Но то будет потом.       Ведущий оставляет раздраженную ведьму, — то-ли дело было в громком скрипе зубов, то-ли в задрожавших крепко сжатых кулаках —, в покое, переключившись на стоявшего рядом с ней шамана из Владивостока, за которым собачки из редакции носились не менееусердно, чем за ней самой, всеми силами пытаясь заманить его на проект и сорвать куш. И вот он, в отличии от девушки, был куда более настроенным развивать диалог и на вопросы отвечал охотнее.       Просто чтобы отвлечь от нее внимание и дать ей время утихомирить свою бурю.       Мирская тихо фыркает почувствовав это.       В этот момент она была оголенным нервом, на который стоит только подуть и тут же получишь острую реакцию. Взрыв — бурный и яркий, который никого не оставит в живых.       И стоящий рядом шаман, отчего-то решивший выразить ей свою поддержку, лишь сильнее нервировал.       Мира не хотела испытывать вину за своё поведение и благодарность за помощь, потому что она ведь его об этом не просила. Он сам проявил инициативу, верно? Тогда почему ее вдруг начала беспокоить внезапно проснувшаяся совесть, занывшая и требующая хотя бы сквозь зубы сказать «спасибо»?       Впервые за многие годы она потеряла контроль над собственными чувствами и Миру одолел страх. Если она так реагирует уже сейчас, когда снят только пилотный выпуск, что будет потом? Может лучше отказаться, пока не поздно?       Она уже не уверена, что ей нужна эта чёртова рука и благоприятные, для неё самой, последствия, после победы.       Пусть все идёт к чёрту.       Мира откидывает лезущую в глаза прядку, и обводит взглядом своих соперников, оценивает их, ненужных сразу же выкидывая из памяти. Ясновидящая из Эстонии, стилист с «Домашнего», шаманка-писательница, младший из помета Шепсов, Игнатенко и Федоров — самые вероятные конкуренты. Не по силе, по признаю зрителя, которое здесь играло важнейшую роль. Остальных можно смело отметать хоть прямо сейчас, все равно ничего из себя не представляют и вряд ли когда-нибудь будут.       А вот того парня с ширмы она здесь не наблюдает.       Неужели она ошиблась и определила не того? Или это было видение куда более далекого будущего и его время блистать еще просто не прошло?       Стало даже обидно — чернокнижники всегда ей были интересны и многие свои знания и практики она почерпнула именно из их работ, особенно когда жизнь была особенно в тягость и творила только зло. Ей бы хотелось посмотреть на него в действии здесь и сейчас, ровно как и на его бесятину за левым плечом.       И по иронии судьбы, ее главным соперником за любовь зрителя является именно Олег.       Мальчик, пришедший в этот проект, чтобы доказать своей семье как они все ошибались на его счет, что он заслуживает признания и в чем-то даже сильнее своего старшего и знаменитого на всю страну брата. Мальчик, чей загадочно-романтический образ мгновенно растопит нежные девичьи сердца и перетянет их голоса на свою сторону.       Мальчик, которому, справедливости ради, стоило еще немного подрасти, прежде чем начинать играть во взрослые игры.       На сколько его хватит? На неделю? Две? Месяц? Как скоро его охватит ужас от осознания того, что после окончания проекта он выйдет из этого зала совершенно другим человек? Что ему придется сломать себя, убить подростка и стать жестче, если эта победа ему впрямь так важна? Что остались лишь жалкие минуты, когда он все еще тот самый Олег, которого знают его родные, его друзья и даже он сам?       Мира не знала, но ей было бы интересно понаблюдать за этим со стороны.       Он ведь был таким… Щеночком. Милым и славным, легко идущим на контакт с другими — она это лично видела, когда Игнатенко прервала его бессмысленное залипание в телефоне и удерживала внимание на себе любимой. Такому, как он, этот путь дастся тяжелее прочих. Придется многим пожертвовать, чтобы взойти на Олимп, а Олегу, в отличие от Миры, было чем.        — Мирослава?       Моргнула. Ее размышления бессовестно прервали и Башаров в этом нисколько не раскаивался, ровно как и прикоснувшийся к ее ладони Федоров, попытавшийся вернуть Мирскую с небес на землю.        — Кажется, я немного задумалась… — проходит мгновение, и Мира уже приходит в себя.       Резко отдергивает руку, как от горячей сковороды, абстрагируется ото всех внешних раздражителей и старается дышать глубже. На первый взгляд, у ведьмы взгляд рассеянный, немного мутный. Но это полная чушь: она видит все, что происходит вокруг неё. Мира кривит губы в жалком подобии улыбки, больше похожей на гримасу великомученика, потирает ледяные ладони друг о друга.       Башаров хмурится, очевидно решая для себя, куда ему относить ведьму — к любимчикам, или к аутсайдерам. Слова впечатлённого Сафронова никак не могут вылететь из головы. Он кивает, по-доброму улыбается.        — В чём же причина Вашей задумчивости? Уже увидели, кто выйдет в финал? — ведущий продолжает поднимать в ней волну раздражения, грозящую перерасти в настоящее цунами. Мира кусает губы, плотно прижимает язык к нёбу, чтобы не сказать чего лишнего. Ей и так с лихвой хватило предыдущего выговора Александра, доставлять себе ещё больше проблем полный верх идиотизма.       Впрочем, Мира уже ни капли не сомневается в том, что далека от статуса разумной.        — Увидела, — просто чтобы поддержать этот спектакль, ведьма положительно кивает. — Но не скажу. Зачем разрушать интригу, согласны?        — И то верно! — ведущий одобрительно кивает на её слова, но чувствует внутренне неудовлетворение.       Он так старался разжечь хоть какой-нибудь конфликт между эзотериками, увидел в молодой ведьме идеальную кандидатуру и так жестко обломался.        — Олег! — он переключается на другого подопытного и искренне надеется, что хоть этот клюнет на его удочку и в этом сезоне не придётся довольствоваться старьем.       Игнатенко знатно приелась ещё в прошлом году и терпели её только из-за того, что она делала рейтинги. Сейчас ведущий не понимал, что чёрная ведьма здесь делает. Дважды занятое четвёртое, — даже не второе, как в случае Мэрилин Керро, — место должно было отбить желание строптивой девицы даже нос показывать на проекте, а она опять припёрлась. Если у звёздной девушки старшего Шепса ещё были какие-то шансы на победу, то у Ирины их явно не было.       — Как Александр отнёсся к вашему желанию участвовать в Битве?       Вот тебе и первый урок на битве.       Мира с трудом сдерживает насмешливый оскал, все промозглость даже раньше, чем она изначально предполагала.       А голова все еще идёт кругом. Она удерживает взгляд на Башарове, дышит как можно ровнее, чтобы шаман опять не вцепился ей в руку. Пальцы до сих пор неприятно ныли после крепкой мужской схватки, а шрамы будто огнём опалили. Она уже давно не чувствовала от них какого-либо дискомфорта — слишком привыкла, и уже не ощущает боли ни при появлении новых, ни при их заживлении. Это странно, не правильно, дико. Но такова реальность, в которой живёт ведьма. И она не собиралась менять свою зону комфорта, даже если кому-то комфортной она не казалась.       Плевать. На всё плевать.       Сосредоточенная на себе, на своих чувствах и эмоциях, на удержании контроля, она пропускает тот момент, когда к её магии пытается примешаться ещё одна. Более густая и тёмная, она словно лоза обвивала все тело, сковывала по рукам и ногам. Выпускала из себя шипы и больно ранила, впуская в кровь яд. Вскинув брови, Мира моментально определила нарушителя спокойствия и теперь сверлила её недоуменным взглядом.       Она серьёзно? Опять?       На что только надеется эта женщин — сначала пиявку к ней прицепила, теперь вон, дурман пытается навести. Когда Мирская вообще успела привлечь к себе внимание Ирины, если среди коллег за Мирой уже закрепилась репутация одиночки, которого не видно и не слышно. Или это она так пытается убрать с дороги конкурентов — тех, кого она реально опасается. Не зря же указала на лысую девушку, кажется, называющей себя колдуньей из Инстаграма, которая отношение к магии имеет только через бабку, умершую двадцать лет назад и никому из своих потомков дар не передавшую.       Инстинктивно подняв вверх свои укреплённые, на всякий случай, щиты, Мира не чувствует никак атак, не чувствует никакой агрессии по отношению к себе. Значит, колдует ведьма не против нее.       Пробежавшись взглядом по коллегам, Мирская ни у кого так и не смогла найти признаков постороннего воздействия. И только после того, как она кинула взгляд на стоящего справа от неё шамана, картинка наконец сложилась.       Игнатенко злилась на Максима, который в такой простой, — без всякой скрытности и осторожности — форме отправил паразита обратно к хозяйке. Она была недовольна тем фактом, что кто-то посмел обойти её, и теперь жаждала отмщенья. И судя по дрогнувшим желвакам, по сузившимся глазам, ей это явно удавалось. Мира не знала, о чём думал мужчина, когда шёл сюда зная, что есть человек не шибко дружелюбно настроенный по отношению ко всем, и никак себя не подстраховал.       Ладно она, Мирской все непочем и даже если бы не шаман, пиявка сама бы отвалилась через пару дней, попросту лопнул от перенасыщения. Но он-то почему н не давал сдачи она тоже не понимала — судя по тому, с какой лёгкостью Фёдоров оторвал от неё пиявку, ему это должно быть расплюнуть. Почему он даёт себя потопить?       Резко развернув голову обратно к ведущему, Мира постаралась сконцентрироваться на голосе ведущего. Отложить в голове каждое действие, окунуться в анализ его поведения и просто не думать о шамане, явно нуждающегося в помощи. Она не обязана его спасать. Иира поджимала губы, чувствовала, как начинает пульсировать вздувшаяся венка на виске.       Не обязана помогать.       Не обязана.       Необязана. Необязананеобязананеобязана.       Перестань, выкинь из головы. Пусть живёт, как знает. Он глупый, слабый, ничтожный, если позволяет этой творить беспредел и никак не реагирует.       Прекратипрекратипрекрати.       Не смей!       Тяжело вздохнув, Мира отпускает себя. Позволяет груди раскрыться, доказывая то, что у неё есть сердце. Всё происходит слишком быстро, потому остаётся практически незамеченным — единственными свидетелями Мириной слабости остаются сам Максим, заинтересовавшийся внезапным всплеском Олег и Ирина, чья шея так и просит, чтобы на ней сомкнулись пальцы. Осознавая каждое свое действие, принимая возможные последствия этого решения, Мирская накрывает Максима плотным куполом из своей магии. Сужает его, позволяя облепить мужское тело, как вторая кожа. Фёдоров может дышать, наполнять свои лёгкие воздухом, с нотками раздражающих слизистую озона и палёного дерева.       Впервые за прошедшие годы, Мира позволяет кому-то почувствовать себя настоящую. Такую, какая она есть. Милосердную, сострадательную. Умеющую проявлять другие эмоции, помимо ненависти и злобы. Просто все это скрыто так глубоко внутри неё, что отрывать больно. Она открывает свое сердце для шамана, позволяет ему найти в нем убежище и переждать мелкую, но очень неприятную бурю.       От Игнатенко волнами исходит негодование: она пытается пробиться сквозь защиту, ищет слабые места в плотной материи, но у неё ничего не выходит. Она опять терпит поражение. Чувствуя разочарование в себе, Ирина находит себе новую жертву.       Младший Шепс задумчиво смотрит на воцарившуюся идиллию между шаманом, который, казалось, заряжает весь мир своей энергией и колючей нелюдимой ведьмой, зыркающей на всякого из-под опущенных бровей. Ему никогда не понять мотивов, которые движут этими созданиями.       Но он хотел бы узнать.

в головах у вас мысли спутаны

и ветра ваши пахнут трупами

а в глазах никакого проблеска

и едят вашу печень отпрыски

в городах ваших вечных тленно всё

и живёте вы в них как пленные

где нужда добивает выживших

и висит пустота над крышами

где бессмысленно всех и каждого

жизнь ебёт и хоронит заживо

и нигде от неё не скроешься

ни сбежишь и ни спрыгнешь с поезда

а цена на билеты разная

только едут туда напрасно все

да и ехать уже не хочется

и никак это всё не кончится