вонзай в меня когти

      У Миры есть силы, есть желание. Есть вера в себя и безграничная уверенность в завтрашнем дне. Есть сотни мёртвых ведьм её рода за спиной, нашептывающих как слова поддержки, так и проклятья. Есть власть над четырьмя стихиями. Есть время и деньги, но нет твёрдой убежденности в том, что в этом мире есть хоть кому-то дело не до «той самой ведьмы из Битвы» или «ученицы того самого Даши», а просто до Миры Мирской, которая любит погружаться с головой в книги. Пахнет не самой тьмой, — как любят выражаться некоторые не особо умные мира сего — а шоколадом и жасмином. Слишком приторно и терпко, как на вкус многих. Неизменно поджимает под себя ноги, даже если те быстро затекают от неудобной позы и скрывающаяся под сотней слоев одежды, ведь пальцы всегда ледяные, но и те согреть не могут. Лишь человеческое тепло способно вернуть чувствительность и подвижность.       Весьма откровенная и, что уж там говорить, наглая, заинтересованность шамана в её весьма скромной персоне напрягать перестала. Теперь Мира думала лишь о том, какой срок припаяют за умышленное и как скоро можно будет подать на условно-досрочное, потому что сил её больше не было. И брать их было негде.       Добрая и широкая улыбка, обещающая все тепло этого мира, искрящиеся в полумраке голубые глаза и исходящая аура радушия, приветливости по отношению к ней. Всё это медленно, но верно начинало давить на неё, заставляло мелко подрагивать от нарастающего гнева и из раза в раз упражняться в дыхательной гимнастике, чтобы не налететь на Фёдорова с кулаками, лишь бы тот перестал так пялиться и безмолвно спрашивать: «А когда же ты, деточка, усмиришь свою гордость и сделаешь шаг на встречу?» Она откровенно не понимала благородных порывов мужчины и искренне, даже не таясь, их высмеивала, желая кольнуть посильнее. Но он был словно пуленепробиваемый! На каждую мирину остроту, на каждое грубое слово будто лишь усерднее пытался проникнуть в её жизнь так глубоко, как только сможет. Мире было бы не так страшно, если бы вся суть заключалась только в физическом контакте — быть может, что-то бы да и получилось, этакая одноразовая акция для убогих. Но все было гораздо хуже.       Он хотел залезть ей под кожу, течь вместе с кровью по венам и вскрыть череп, чтобы узнать всю поднаготную. Ни один человек, из ныне живущих, не знал что скрывается за холодной полу-ухмылкой, больше похожей на судорогу и это более чем устраивало. Никого не хотелось впускать в свой личный ад.       Быть может, это и было бы неплохо. В конце концов, не всю же жизнь в одиночестве прожить, в телефонной книжке имея лишь три сохранённых контакта, один из которых неизменный курьер, второй такой же неизменный оператор Мегафона и сам Пётр, названивающий ей в день столько раз, что довольно старенький седьмой айфон уже отказывался даже включать экран при вызове. С наставником она ведь как-то сошлась, значит, и с шаманом больших проблем возникнуть не должно. Выкинуть его в любой момент можно. Люди существа такие, довольно ранимые и не сильно восприимчивые к обоснованной критике, а если задеть их за живое и глубоко подковырнуть, то тут же исчезают с радаров, извергая яд.       Вот только нужно ли ей это?       Мира никогда и никому в этом не признается, но впервые поймав себя за этими размышления и после удачного прохождения испытания, но не со столь сладостным привкусом триумфа, — Мира не была первооткрывателем, а числилась в концах списка, так что же она могла сказать или сделать такого, чтобы безусловно запомниться? — испугалась. Люди — это бессмысленный ресурс, в который нужно вкладывать силы, энергию, магию. Иногда, даже деньги. К размышлениям о том, что щенок Олег Шепс при слишком близком контакте сможет как-либо навредить, а быть может, даже и уничтожить изнутри, добавились мысли о Максиме Фёдорове. Слишком мало в жизни бывало людей подобных ему, она разучилась отличать ложь от истины. Да и зачем? Любого рода контакт с людьми ни разу не вышел за пределы съёмочной площадки или маленького кабинета в родной квартире и менять что-либо было чревато последствиями. И не всегда благополучными.       Чужой интерес, на который собираешься ответить взаимностью, всегда с одним исходом — предательством. И большой болью в частности. Мира по своему опыту знает, не раз обжигалась и все равно, подобно мотыльку, летела на свет и сгорала в этом белом пламени. Маленькая Мира безмерно любила родителей, но они быстро погибли, оставив после себя лишь пустоту в сердце, но тогда она была маленькой и справиться с болью было достаточно легко. Алиса была не просто сестрой и близким человеком, они, словно, отражение в зеркале, были похожи друг на друга, — не внешне, увы, но внутри… — и всегда гордились этим фактом, но Мира убила её и в этот раз не справилась с собой, погрязнув в пучине тьмы. И Лёшенька. Милый Лёшенька, которого Мира, несмотря на все обещания и клятвы, так и не смогла уберечь от жестокости мира и собственной глупости.       Будь она тогда хоть капельку умнее…       Довериться Максиму Фёдорову было самой несусветной глупостью, какая только существовала, и она пожалеет об этом. Уже жалеет. Но не привыкла давать заднюю, если что-то уже сделано. Поэтому дойдёт до конца и сделает так, как делает обычно — отойдёт в сторону, а после исчезнет, как будто её и не бывало.       Шаман не курит, но и не смотрит с презрением, да осуждением, лишь по-родительски тяжело вздыхает и качает головой, с усмешкой глядя на взлозмаченную от дождя тёмную макушку. Мира тоже не курит, пагубная привычка, зачастую негативно сказывающаяся на работе, но сейчас отказать себе в иллюзорном удовольствии сделать пару глубоких затягов едкого никотинового дыма не может: слишком многое навалилось на плечи. Эта Битва, в которую она уже сотню раз пожалела, что пришла, непонятки со сменами, козёл-начальник, отказывающийся входить в её положение, щенок-Шепс, пристороившийся по правое плечо, да завистливо взирающий на тлеющую сигарету меж тонких пальцев, — это было даже забавно. Наблюдать за тем, как золотой мальчик едва не чешется от желания закурить, но гордость и непонятная вражда между ними не позволяла сделать шаг и попросить. И ещё Фёдоров, стремящийся затянуть в полноценный диалог, устав рассказывать о себе, своих практиках.       Утомительно и совершенно безумно.       Мира глупая и наивная, даже несмотря на все прожитые в агонии годы. Она уверена, приди к ней Дьявол, приняла бы его за ангела, даже если и под оболочкой видно было бы истинную личину. Так грешники в аду смотрят на издевающихся над ними демонов, любящих загонять свою жертву до полу смерти, а потом с новой силой вонзать клинки в голую грудь. Наслаждающихся наблюдением за беспомощными, прикованными цепями телами.       Мира настойчиво игнорирует все кидаемые шаманом намёки на возможное совместное времяпрепровождение после съёмки Готического зала, упрямо держит губы сомкнутыми, отказываясь отвечать на любого рода вопросы и лишь закатывает глаза, когда нисколько не отчаявшийся Фёдоров начинает пытаться привлечь к своим бессмысленным потугам щенка-Шепса. Тот, впрочем, почти нисколько от «подруги» по несчастью, в лице чрезмерно активного Максима, не отличается, но все же весьма односложно, да сквозь зубы, отвечает. Большинство вопросов игнорирует, в бессмысленных жестах качая головой. Забавно. Она отказывалась видеть в Олеге хоть что-то, едва уловимо похожее на себя, а в итоге намеренно сравнивала щенка с собой. Похоже, что это было неизбежно.       Хотя кое-что, впрочем, отличалось.       Олег Шепс был ещё совсем ребёнком. Да, с боем прорвавшийся на Битву, чтобы доказать семье, что он ни чуть не хуже старшего брата. Но всё же ребёнок. А Мира была уже умудренной опытом женщиной, с тёмным прошлым за спиной и шлейфом из мёртвых душ, не знающая ни любви, ни нежности.       В глазах обоих пляшут черти разной степени бесноватости, но если у Олега они водят хороводы вокруг костра, распевая похабные частушки, то у Миры хранят молчанье, бездумно слоняясь в пространстве.       На нос падает холодная капля дождя. Мира передергивает плечами, неприязненно хмурится. Отвратительная погода, отвратительная компания и отвратительное шоу, — Мира уже устала вспоминать те предыдущие разы, когда соглашалась сама с собой в том, что прийти на Битву было большой ошибкой с её стороны — при сложении данных фактов выходила не самая приятная сумма. Она была раздраженна больше некуда, зыркала на каждого мимо проходящего исподлобья и всем своим естеством испускала импульсы недовольства. Ночью, в дождь и холод, нормальные люди должны сидеть по своим домам, бурчать на холодные батареи и бездумно перелистывать каналы на телевизоре, размышляя о смысле жизни. Но Мирская не нормальный человек. Даже не обычный. Она, мать её, ведьма, хотя и яростно отвергающая все возможные предрассудки касательно своих способностей, да только кого же это волнует?       Кроме неё самой, похоже, только прилипалу-Федорова, «благородно» накинувшим на продрогшие женские плечи свое пальто, приговаривая о том, какая она глупая — поверх тонкой водолазки нацепила не менее тонкую кожаную куртку, когда в Москве обещали проливные дожди всю неделю без перерывов.       Она, из чистого упрямства, фыркает на его слова, закатывает глаза, но сбросить с себя чужую одежду не стремится. Всё же, больно холодно, чтобы сейчас характер показывать. Даже если её покорное поведение служит причиной смешка Шепса. Если щенок хоть на минуту оставит мирину многострадальную спину в покое, переставая прожигать ту колкими взглядами, то она готова поработать клоуном. Не велика потеря, ещё большей идиоткой она себя все равно выставить уже не сможет.       Репутация холодной, чёрствой ведьмы окончательно пошла ко дну, причём настолько стремительно, что Титанику и не снилось.       Шепотки за спиной стихают, теперь острый слух улавливает только удаляющиеся шаги и лишь в этот момент Мира позволяет себе громко и протяжно выдохнуть. Она, после такого долгого ухода под пол, так и не привыкла находиться в компании людей и никак не показывать своей напряжённости из-за сложившихся обстоятельств. Теперь же, когда шаман и медиум покинули её общество, можно и немного расслабиться. Совсем чуть-чуть. Никто ведь её за это не осудит. А если и попытается, скорее всего, это будет последним, что человек успел сделать в своей короткой жизни.        — Прекрати себя винить, — ведьма крупно вздрагивает, неожидавшая такого наглого вмешательства в свое личное пространство: щенок Шепс, с присущей всем подросткам бесцеремонностью, отбирает почти дотлевшую никотиновую палочку из заледеневших пальцев и сам прижимается губами к фильтру. На подушечке чётко очерчен красный след от помады, до идельности передающий каждую трещину и неровность. И тот факт, что золотой мальчик прислоняется ртом именно к этому месту, от чего-то, будоражит сознание.        — Что?       Выходит куда более растерянно и неуверенно, чем планировалось. И вина Олега тут ни чуть не меньше, чем самой Миры: его, за то что застал в врасплох, её, за то что позволила себе уйти в свои мысли и повела себя слишком беспечно.       Вопрос глупый и, в общем-то, не требующий ответа, потому что оба его знают, но сказать что-то другое Мирская просто не может. Язык живёт своей жизнью, как и все тело в целом.        — Говорит, устала наблюдать за тем, как ты саморазрушаешься, — с лёгким намёком на горькую, но зато какую искреннюю, улыбку повторяет парень, делая последний затяг. Сигарета окончательно потухла. — Не такой судьбы она тебе в те секунды желала.       Мира на эти слова лишь скрипит зубами. Не смотрит злобно на, по факту, ни в чем не повинного медиума, не кидает грубостями на право и налево. В общем, реагирует на то, что она и так знает, вполне спокойно…        — Пошёл нахуй.       … Ну, почти спокойно.       Олег не обижается, лишь запрокидывает патлатую голову и хохочет. Громко, от души. А смех у него приятный: достаточно громкий и низкий, с лёгкой хрипотцой из-за раннего курения. Мира, невольно, даже заслушивается, и скашивает взгляд на беспечно стоящего рядом медиума. Глаза у щенка тоже горят от неподдельного веселья, и в серых омутах она видит тысячи звёзд. Тело греет чужое пальто, а душу… А душу греет чужое присутствие. И Мира в очередной раз пугается. Пугается так, словно вот-вот за ней придут инквизиторы и потащат за волосы на казнь. Поэтому спешно разворачивается на каблуках, стягивает с плеч кашемир и уходит.       Не удерживает руки при себе, и перед этим толкает Шепса-младшего в плечо, процеживая сквозь зубы о «идиотах, пугающих честных людей своим хохотом темной-темной ночью». Подобный жест стал удивлением как для самой Миры, так и для мгновенно замолкнувшего сзади Олега.

— Открой свое сердце любви и дружбе, дитя моё, не повторяй ошибок прошлых дней и всех своих предшестаенниц, ведь ничего, кроме боли и тоски им это недоверие не принесло. Они были несчастны всю свою жизнь и умерли также, в полном одиночестве.

Доверия все меньше. А знаешь, как недоверие ломает человека? Ломает изнутри! Чувства в осколки. Не оставляя толка. Для понятия и прощения. Взгляд твой вслед окутывает холодом. Окружающий мир отражает пустоту. Ломает веру в себя. Не оставляя смысла для жизни. Вот оно доверие — недоверие во всей красе. Рушащее все вокруг.