Между нами только музыка

- Для всех он умер полгода назад... - шепчет Танкхун Кинну. - Когда он умер для тебя? У Кинна ни сил, ни желания это обсуждать. Кинн хочет убежать и спрятаться - что совершенно недостойно наследника Терипаньякул, но сейчас он - один искрящий комок нервов, и только многолетняя выдержка и умение держать лицо при любых обстоятельствах спасает. Кинну хочется скулить, забиться в руки брата и не открывать глаз. Так он делал в детстве, после ссор с отцом, после рождения Кима, после смерти матери. Его старший брат - его якорь, и сейчас он даже не может подумать о том, что самому Танкхуну тоже необходимо что-то, чтобы держаться на плаву. Они сидят в особняке главной семьи, пока на экране орёт очередная дорама (Арм так мудрено ставил заглушку на прослушивание, что это - одно из обязательных условий. Кинн думает, что Арм саркастичная сволочь). Кинн только что вернулся с переговоров с китайскими партнёрами его отца - его недвусмысленно поставили на место, и попадаться на глаза Поршу он не хочет. Не в момент своего бессилия и унижения. - Когда.. когда из-под завалов вытащили Кима. Эта чертова балка едва не лишила нас брата. - Дело не в балке, мой дорогой брат. А в том, кто ее подтолкнул. Они оба думают о том, что Кима от смерти отделяло всего сантиметров десять - если бы не звериное чутье младшего, они лишились бы его. Каким чудом он успел нырнуть под барную стойку (крепкий мореный дуб выдержал обвалившиеся сверху перекрытия, но Кима все-таки зацепило на излете), сейчас сказать уже трудно. Переговоры пришли к неутешительному итогу - Кинну угрожали, изящно, используя переносный смысл и деликатные обороты речи. - Они хотят этой сделки, но условия совершенно дикие. В противном случае... Как до меня донесли, состояние Кима будет меньшим из зол для нашей семьи. - Проныра такого не заслужил. Правда, красавчиком больше не будет... - ...Спасибо, что жив. И играть сможет, левая рука цела. Они сидят некоторое время молча под мелькание кадров с экрана, где заканчивается очередная серия. Кинн собирается с духом что-то сказать, но Танкхун быстрее: - Скоро придет Порш, я вызвал его. - Зачем?! - Кинн, во-первых, он и не в таком виде тебя видел. Во-вторых... Это же Порш. Тебе не обязательно держать перед ним лицо. Если не перед ним - и передо мной - то перед кем еще быть собой? Моменты слабости бывают у всех, нас всех периодически макают в грязь лицом. Старший медленно гладит брата по взлохмаченной голове. - Он тоже - семья. Благодаря - в том числе - его силе, ему уму, его терпению наши дела идут действительно хорошо. - Побочная семья действительно стала хороша в своей сфере... - Кинн вздыхает. - Я говорил с Вегасом, он доволен тем, что происходит. - О, да... - наконец смеется Танкхун, взмахивая, как прежде, руками. - Особенно кузен доволен, что не ему с этим всем возиться. - Я заметил... - слабо улыбается Кинн и с ожиданием поворачивается ко входу. Спустя мгновение дверь открывается и после короткого стука входит Порш. - Кинн... - Порш ясно улыбается, складывая свои длинные руки и ноги и садясь на пол возле любовника. Танкхун наблюдает, как пальцы брата зарываются в чужие волосы, притягивая другого мужчину в поцелуй, и усмехается. Подождав, пока они оторвутся друг от друга, он замечает: - Это - не слабость. Это твоя сила, Кинн. На что Порш ворчит, что он не «это», но братья только переглядываются. - А наша общая сила - это семья. Клан и все, кто в него входят, - лицо Танкхуна, словно шрам, пересекает мрачная ухмылка, совершенно не вяжущаяся с его обычным поведением. - Мы справимся, Кинн. Дай старшему брату немного времени подумать. *** Порче отчитывают медсестры, доктор, Макао и Пит. Но он только смотрит насуплено и держится за край кровати Кима, всем своим видом словно бы говоря, что в ближайшую сотню лет не собирается никуда сдвигаться. Макао, как последнее средство, обращается к Киму, но тот - сторона заинтересованная - только криво ухмыляется и напоминает кузену, что является эгоистом. Пит только устало трет виски - у него достаточно других проблем, а так младший Киттисават будет под неусыпным контролем. Для Порче раскладывают диван, Макао привозит ему чистую одежду и незаметно передает в том же свертке Глок. Лицо у Макао очень выразительное, но он никак не комментирует, что еще увидел в сейфе Порче. Медсестры оставляют обед - громко сказано, учитывая миниатюрность порций - для Кима и выходят. - Давай попробуем поесть, - тихо говорит Порче. Он немного смущен суматохой, устроенной им самим, но его успокаивает легкая ирония, сквозящая во взгляде Кима. Они действительно пробуют - Порче приподнимает кровать в полусидячее положение, давая Киму чуть больше свободы, и ставит столик с едой сверху. Клейкий рис, бульон, какое-то желе - всё кажется Порче, который, конечно, пробует еду, совершенно безвкусным. Ким тоже не впечатлен. Он позволяет Порче управляться с ложкой и, кажется, этот факт его радует чуть ли не больше своего спасения: Че смешной, когда несет ложку к его лицу так аккуратно, чтобы не капнуть на белье, он сосредоточен, с очаровательным образом прикушенным кончиком языка. - Спасибо... - шепчет Ким. - Тихо, - хмурится Порче, скормив ему по две ложки из каждой миски и дав запить водой из бутылки с трубочкой. - Ты должен постараться выздороветь как можно скорее, Ким. - А твой университет? - У меня проблемы в семье, - вздыхает Порче, он даже не соврал деканату. - Мне позволили взять небольшой отпуск с условием, что я буду заниматься, играть и петь. А также предоставлю для зачета несколько произведений, своих... Ох, Ким. Это же неважно. Но Ким говорит: - Это важно, Че. Это твоя жизнь. Мечта... Нельзя... от нее отказываться. - Я не отказываюсь. Хиа и Пи’Кинн все равно запретили посещать университет, - отводит взгляд Порче, ему еще сложно говорить о случившемся с Кимом - и почти-случившемся с ним. Ким ловит его мизинец и сжимает, напоминая, что он - вот здесь, живой, и Че улыбается на это. - Я рад тебе, Порче. И они... правы. Лучше быть под защитой. Прости... что я пока сам не могу тебя.. защитить. «Значит, пока я тебя буду защищать,» - думает Порче и вновь улыбается. - Как я люблю твою улыбку... - сонно выдыхает Ким. После еды его ведет, а дыхание становится глубоким и размеренным. Порче остается рядом, пока Ким не заснет окончательно, потом тихо убирает поднос с остатками еды, чтобы его забрали медсестры, и тихо устраивается рядом в кресле. Он думает о спрятанном Глоке, о бледном лице Кима, о грустном Танкхуне и уставшем Пите. Он не плачет.