Обратный отсчет.

Оглушительный вой сирен машины «скорой помощи» разносится по ночному Нью-Йорку, смешиваясь с остальной палитрой шума, присущей этому безумному никогда не спящему городу. Но я не слышу абсолютно ничего, находясь в душном вакууме собственных ощущений и только надоедливый свист, словно высокочастотная волна ультразвука медленно разрывает барабанные перепонки. Крупные капли пота и дождевой воды смешались в единую холодную жидкость и скользят от висков к напряженным скулам. Плечи сводит судорогой: стягивает словно колючей проволокой и протыкает будто миллионом иголок. Я сбивчиво дышу, отчаянно пытаясь спасти хрупкую девушку, лежащую передо мной на каталке.  Раз. Два. Три. Вдох. Непрямой массаж сердца — дело, требующее баланса силы и аккуратности. Особенно сейчас, когда грудная клетка пациента предательски крошечная, чуть шире, чем две мои ладони, поставленные в ряд.  Раз. Два. Три. Выдох. Черные влажные волосы, перепачканные кровью, слиплись у границ лица, уголки разбитых губ — мертвецки синие, а кожа настолько бледная, что даже издалека просвечивает паутинку зеленоватых вен. Мониторы то и дело отвратительно пищат. Монотонный звук перекатывается по замкнутому пространству, отталкиваясь от стен скорой, указывая на шаткость положения девушки. Она буквально на краю. И я единственное, что удерживает ее в этом мире.  — Дейв, долго еще?! — кричу водителю. — На месте, — меня слегка дергает вперед от резкой остановки, но я не сбавляю темпа, продолжая ритмично надавливать на грудную клетку. Мышцы рук снова неприятно тянут от излишнего напряжения: покалывают, жгут, крошатся — но это не повод останавливаться. Я не должен потерять ее. Не сегодня. Только не сегодня. — Давай, девочка, борись! Ну же! Двери скорой распахиваются. Влажный июльский воздух моментально обволакивает тело, а ветер пронизывает насквозь бездушным холодом, несмотря на теплую погоду. Мокрая от дождя униформа неприятно липнет к коже, провоцируя появления волны крупных мурашек на спине: они быстро расходятся от позвоночника по разные стороны. Врачи приемной спешно вытягивают каталку из машины на улицу, а я не отстаю, продолжая реанимацию, быстро проговаривая анамнез коллегам. — Девушка, около тридцати, закрытая черепно-мозговая, перелом ключицы со смещением, внутреннее и наружное кровотечение, — голос звучит четко и строго, — Давление 50 на 30, было две остановки, пришлось реанимировать. — Господи, — молодая блондинка останавливает каталку, сменяя мои руки своими, — Надеюсь, выкарабкается. Проводив бригаду хирургов взглядом, на выдохе оседаю на холодный пол приемной, откидывая голову на больничные стены светло-салатового оттенка. Считается, что такая цветовая гамма успокаивает. Я же считаю, что нужно чуть больше, чем ассоциативный ряд выстроенный из-за цвета, для стабилизации эмоционального фона. Вокруг привычная суета. Больница «Ленокс-Хилл» никогда не спит. Никогда не умолкает и не замирает, как, впрочем, и Нью-Йорк. Отдышаться получается не сразу, воздух слишком медленно проникает в легкие, отдавая неприятной болью в груди. В висках пульсирует, а перед глазами все еще стоит чудовищно яркая картинка аварии на пересечении пятой и двенадцатой. Гребаный сын мэра вряд ли даже помнит, как снес десятки пешеходов, пролетев на красный на своем порше, из-за количества алкоголя содержавшегося в крови. А может быть и не только алкоголя. Я хотел бы, чтобы он запомнил лицо каждого, кто сегодня скончался еще до приезда парамедиков на том перекрестке. Чертовски сложный вечер. Слишком много смертей. Слишком мало жизни. — Ксавье, сумочка твоей Джейн Доу, — грузный мужчина с большими карими глазами вырывает меня из туманных мыслей, протягивая, испачканный грязью кожаный клатч пострадавшей. — Спасибо, Дейв. Она отключилась раньше, чем я успел спросить имя. — Ей чертовски повезло, что ее заметил именно ты. — Ей бы повезло, переходи она сраную дорогу минутой позже, — печальная кривоватая улыбка трогает мои губы. Мне действительно жаль всех тех людей. На душе гадостнее обычного. Напарник что-то кидает в ответ, но я слушаю в пол уха, уже открываю сумочку, в поисках документов. Нужно скорее подтвердить личность и связаться с родственниками. У нее может не быть времени, хотя я и надеюсь, что врачи сделают все возможное. И невозможное. Внутри почти ничего: сотовый, пузырек с таблетками от кашля, ключи, антисептик с ароматом карамели и потрепанный кардхолдер. Пальцами удерживая кредитки, будто слипшиеся с удостоверением, и с трудом вытягиваю карточку водительских прав. Кусок пластика гласит, что девушка из скорой — Уэнсдей Аддамс. Необычно. Двадцать восемь лет. Местная. Красивая. Жаль, что смерть забирает всех, а жизнь не щадит никого. Даже на маленьком нечетком фото, угольно-черные глаза, подведенные карандашом, приковывают внимание. Провожу пальцами по глянцевому изображению будто пытаюсь дотронуться до них. Ну что за бред?! Видать работа окончательно отбила мне мозги. Поднимаюсь на ноги, поправляя темно-синюю униформу и провожу ладонью по лицу, в тщетной попытке стереть усталость. Направляясь в сторону первой реанимации, думаю о том, что забыл покормить соседскую кошку с утра. Йоко выест мне мозг десертной ложкой вместо завтрака, если с ее «принцессой» что-то случится. С минуты на минуту конец тринадцатичасовой смены. Несмотря на то, что кошки явно не умирают от легкого суточного голода, чертово волнение из-за собственной безответственности неприятным грузом оседает где-то в области живота. Больничные лампы характерно жужжат над головой, раздражая все органы чувств. Нужно срочно сообщить имя и точный возраст пострадавшей. Надеюсь, она еще жива. Надеюсь, Уэнсдей Аддамс жива. — Личность установлена, — вхожу в комнату, где двое врачей нависли над девушкой: измеряя показатели, делая инъекции, фиксируя переломы. — Уэнсдей Аддамс, 28 лет, — сглатываю ком, образовавшийся в горле. — Как она? — Стабилизировали, — отвечает глава отделения, — Она сильная. Почему-то, ее внешняя хрупкость абсолютно не вяжется со взглядом на документах. С тяжелым, пронзительным взглядом, точно заставляющим чувствовать любого крайне неуютно. Когда я нашел ее на тротуаре у гидранта, отброшенную ударной силой дальше других, мне совсем не удалось рассмотреть ее глаз. Казалось, что она держалась из последних сил, собирая крупицы железной выдержки воедино, только чтобы дождаться помощи. Только бы спастись. Наверное, поэтому, после моего первого же вопроса, адресованного ей еще на расстоянии в метров пятьдесят — потеряла сознание. Она дождалась и организм сразу выключился. Она точно боец. Я восхищаюсь теми, кто стремится жить «вопреки» и «несмотря на». Таких людей спасать легче всего. — Кажется приходит в себя. Эй, мисс, вы слышите меня? — Джек светит девушке в глаза, раздвигая пальцами веки и тем самым проверяя реакцию: маленький фонарик прожигает черные зрачки, заставляя их сократиться до размеров точки.  — Можете назвать свое имя? Ресницы брюнетки трепещут и через секунду черные глаза широко распахиваются без посторонней помощи. Взгляд в расфокусе двигается по комнате. Мельтешит. Мечется.  — Мисс, вы в больнице. —  Считай до трех… — губы девушки еле шевелятся. Она медленно моргает, явно не понимая, что происходит, но пытается зацепиться за знакомые образы. — Дезориентирована. Нужно срочно отвезти ее на КТ. — Не спи… — вновь тихий неразборчивый шепот. Аддамс словно мантру проговаривает какой-то несвязный текст, понятный лишь ей, все еще пребывая на периферии сознания. Она облизывает сухие, покрытые кровью губы, щурясь от яркого света над головой. — Энид, передай документы копам, пусть найдут ее семью. Ксавье, поможешь? — доктор отходит к монитору, рассматривая перелом ключицы на черно-белом снимке, пока блондинка, выхватив из моих рук сумку пациентки, выходит из комнаты. — Да, я все равно закончил, — приближаюсь к Аддамс, разглядывая тонкие бледные пальчики, комкающие ткань больничной простыни под ней. Она такая крошечная, что сложно представить как, после полученных травм, она все еще дышит. Обычно у мужчин срабатывает какой-то внутренний механизм рядом с такими девушками — острая необъяснимая потребность защитить столь хрупкое создание, спрятать, уберечь… Внезапно тело Аддамс напрягается, ладони сжимаются белую ткань в маленькие кулачки до побелевших костяшек, а спину гнет дугой, будто сквозь нее прошел высоковольтный разряд.  Нет. Нет. Нет. Только не это. — Джек! Приступ! Сильные судороги заставляют начать девушку бесконтрольно двигаться на каталке. Волосы расползаются над головой. Глаза закатываются. Пальцы на ногах подгибаются. Пухлые губы сжимаются в тонкую полоску. Она рыба на суше.  — Твою мать! Фиксируй! Пока хирург набирает шприц с препаратом, предварительно нажав кнопку вызова медсестры, я жестко хватаю брюнетку за запястья, укладывая руки по швам. Действую по инструкции. Голову набок. Ноги вместе.  Первый тихий щелчок ремня вокруг колен и Джек уже готов сделать укол. Но спазмированная рука Аддамс бьет точно в цель, меняя траекторию ожидаемой инъекции — игла впивается в предплечье. В мое предплечье. Она входит легко, прямо через униформу, без труда разрывая мягкие ткани. Половина дозы моментально впрыскивается в кровь, на невероятной скорости растекаясь по организму из-за частых сердечных сокращений. — Черт! — морщусь от неожиданной боли, окончательно фиксируя тело девушки вторым ремнем над локтями.  — Господи, Торп! Ты чертов «везунчик». Присядь, пока релаксант не свалил тебя с ног, — Джек хватает новый шприц с препаратом и вводит через катетер. — Постарайся дышать ровно.  Мысли путаются. Черные пятна расползаются перед глазами, как артефакты на экране испорченной медтехники. Мужской голос такой тихий, словно он стоит за несколько миль, а не на расстоянии вытянутой руки. Я натыкаюсь спиной на шторку жалюзи и медленно сползаю вниз, цепляясь за хрупкую конструкцию. Треск, отрывающихся металлических деталей, последнее, что я слышу перед полной потерей сознания. Мышцы расслабляются, веки тяжелеют с каждой секундой. Меня окутывает темнота. И в темноте я вижу ее глаза. Но даже там они чернее всего вокруг.  Смена окончена. Нужно скорее покормить чертову кошку.

3:00

— Спящая красавица, пора вставать, — низкий мужской голос прямо над ухом резко возвращает в реальность. Неожиданность — окатывает холодной водой и не позволяет вздохнуть полной грудью. — Признайся, что просто хотел бесплатных релаксантов в конце смены, — привстаю на больничной койке, опираясь на предплечья. Голова идет кругом, как на утро после выпитой бутылки виски. Безумно хочется воды. Кажется, что во рту нет даже слюны, отчего губы неприятно цепляются друг о друга. Глухой смех Джека смешивается с шумом приемной: звук двоится в ушах чертовым эхо. — Умоляю, заткнись… — осматриваюсь в поисках телефона, чтобы понять, сколько же я пробыл в отключке. Кошка Йоко уже наверное воет от голода. Как ее зовут вообще? Она точно упоминала это перед отъездом. — Если бы я мог выбирать, то поверь, предпочел бы что-то более интересное, нежели убойный диазепам, из-за которого мог расслабиться вплоть до справления нужды на глазах переполненной приемной. — Почему ты вечно влипаешь в какую-нибудь дрянь, Торп?! — доктор прикладывает палец к запястью, замеряя пульс. К сожалению, он прав. Я единственный из парамедиков, кто с завидной регулярностью попадает в, скажем так, разного рода нестандартные ситуации.  — Сколько я тут пролежал? — часы над постом медсестер остановились на отметке в полночь. Ровно в двенадцать и ни минутой позже. Ровно в момент окончания моей смены по графику дежурств. Руководство «Ленокс-Хилл» не может позаботиться даже о своевременной замене чертовых батареек, зато устраивает ненавистный тимбилдинг больше двух раз в год без необходимости. Больше всего меня раздражает безответственность. Резкая пульсация в висках заставляет зажмурить глаза. Наверное, подскочило давление. В тридцать здоровье начинает уже немного подводить. — Час, плюс-минус, — Джек проверяет реакцию зрачков, слегка приподнимая мою голову за подбородок, чтоб окончательно убедиться, что я в порядке. В мыслях сразу всплывает образ Аддамс.  — Как пациентка? — Аддамс? — доктор отходит на шаг, а я коротко киваю в знак согласия. — Она в норме насколько это вообще возможно. Кризисный момент миновал, но посмотрим как пройдет ночь. К сожалению, родственников не нашли, вроде бы она сирота. Но после операции она без сознания, так что пока не важно будет ли с ней рядом сестра Гилрой или близкие. — его практичный подход заставляет недовольно поморщиться. Джек отличный хирург, но особой эмпатичностью он никогда не отличался, — А теперь поднимай свою задницу и проваливай домой. Ты в порядке, но тебе нужно поспать. Минимум восемь часов и пей побольше воды. — Что на счет друзей? — нервно сглатываю при упоминании воды: жажда истязает тело, во рту пустыня, не иначе. Но внутри расцветает нервное беспокойство о девушке из скорой. Никто не заслужил проживать свои сложные моменты в одиночестве. Возможно прямо сейчас о ней беспокоятся те, кому она небезразлична. Возможно они теряются в догадках и не находят себе места, потому что она не пришла на встречу этим вечером, не вернулась домой или не вышла на работу. Ведь она куда-то шла на этом чертовом перекрестке!  — Я похож на справочную службу, Ксавье? — Джек отвлекается от заполнения карты, вопросительно вскидывая вверх густые темные брови. — Если так беспокоишься, можешь составить ей компанию, но она вряд ли оценит, потому что, напоминаю, находится без сознания! А ты обкололся чертовыми релаксантами и чуть не перестал самостоятельно дышать! — его голос срывается на тон выше, но все еще остается насмешливым. — Так что, либо ты сам пойдешь спать либо я вызову чертову охрану! — Вообще-то, это ты вогнал в меня иглу,  — напоминаю ему очевидный факт, расплываясь в улыбке при виде напускной серьезности его лица. — И тебе пора бы научиться справляться с проблемами без помощи мужчин в форме.  — Еще хоть слово и твоя задница получит очередную порцию диазепама. Секунда молчания. Секунда тишины. И смех разрывает нас на части, заставляя забыть меня о предательски тяжелой смене. На душе сразу легко. По телу разливается мягкое тепло: забирается под кожу, проникает сквозь артерии и замирает прямо в сердце. Радость лечит иногда лучше лекарств.

2:34

Уже на выходе из больницы — останавливаюсь. Не могу просто уйти. Нужно проверить ее. Чертова кошка подождет еще немного.  — Билли, привет, — облокачиваюсь на стойку медсестер, одаривая девушку теплой улыбкой. — В какой палате Аддамс? Миниатюрная брюнетка поднимает свои голубые глаза вверх и немного хмурит брови, так что между ними образуется маленькая милая складочка. Она заправляет вьющиеся каштановые волосы за ухо, поджимает пухлые губы и встает со стула, придвигаясь ближе ко мне. — Как показывает практика, ты здороваешься со мной столь учтиво в двух случаях, — начинает она тихим, но уверенным голосом свои рассуждения. — Либо ты в очередной раз пытаешься нарушить какие-то правила и это плохо кончится для нас обоих, либо… ты хочешь позвать меня на кофе, но это тоже в очередной раз плохо кончится для нас обоих. Что выбираешь? — Первое, — закусываю губу в попытке спрятать улыбку. Она меня слишком хорошо знает. Билли чертовски умная девушка, с которой у нас чертовски сложные отношения. — Она в третьей, — на выдохе произносит брюнетка, опускаясь на стул за стойкой. — В следующий раз будет кофе, — говорю я и иду в сторону названной палаты. Первая. Вторая. Третья. Сердце ускоряет свой темп, а ладони потеют будто мне пять и папа снова пугает меня историями про потусторонний мир на Хэллоуин. Грудь часто вздымается и черная ткань спортивной толстовки с каждым вздохом плотнее прижимается к телу. Я толкаю дверь палаты, опуская металлическую ручку до упора. Неприятный скрип режет уши, резонируя в голове. Резко возникшее нервное напряжение мне не свойственно, но как по щелчку пальцев — поглощает без остатка. Обычно я предельно спокоен. Именно это помогает мне спасать жизни. Много жизней. В комнате полумрак и лишь настольная лампа со своим холодным свечением у мониторов с сердечным ритмом, позволяет разглядеть хрупкий силуэт на больничной койке. Кажется, она стала еще меньше. Выглядит совсем не живой, но черный экран с кардиограммой — утверждает обратное. Сердце Аддамс бьется четко и ровно.  С привычной педантичностью, отследив все показатели в течении пары минут, поправляю капельницу и приближаюсь ближе к девушке. В очередной раз вглядываясь в строгие черты лица, по необъяснимой причине, кажущиеся столь притягательными. Она кажется мне отчего-то знакомой, но также, я совершенно точно уверен, что никогда прежде не видел ее. Я бы точно не смог забыть Уэнсдей Аддамс, если бы знал ее. Веки тяжелеют, наружу вырывается скомканный зевок усталости. Нужно идти домой. Там меня ждет прекрасная мягкая кровать. И голодная кошка Йоко. Последний раз окидываю темную палату сонным взглядом и делаю первый шаг обратно к двери. За спиной раздается тихое шуршание и еле слышный голос. Возможно это всего лишь бредовая иллюзия измотанного за день сознания. — Я тебя знаю… — почти шепот: звук едва касается барабанных перепонок. Сердце пропускает удар. Если бы ко мне был подключен кардиомонитор, он бы точно зашелся истерическим писком от страха остановки. — Эй, привет, — возвращаюсь к койке, и снова смотрю на мониторы, после чего опускаю свой изучающий взгляд на нее. — Помнишь что случилось? — Помню, как шла домой, — черные ресницы полуприкрытых глаз трепещут, как крылья пойманной бабочки. — Помню, как ты говорил что-то вроде «держись девочка» и мне хотелось спросить с каких пор женщин после двадцати пяти стали называть «девочками». Она очень слаба. Бледные губы чуть шевелятся, но я еле удерживаюсь от нервного смешка, когда она со столь серьезным выражением лица начинает рассуждать о собственных туманных воспоминаниях. Как минимум я веду себя сейчас некомпетентно, как максимум я чертов идиот. — Ты попала в аварию, на пешеходном между пятой и двенадцатой. Позвонить кому-то из близких? Мы пока не смогли ни с кем связаться, — я мягко улыбаюсь ей, наивно полагая, что это улучшит ее состояние хоть на грамм. — Некому звонить, — в ее слабом голосе нет ни капли сожаления о произнесенном, но мое сердце сжимается щемящей болью от таких заявлений. Почему в городе, население которого стремится к девяти миллионам — она одна? Разве это возможно? — Хорошо, тогда я позову сестру, чтоб она проверила тебя и побыла рядом. Мисс Гилрой знает как веселиться, несмотря на то, что ей скоро сорок пять! — пару секунд Аддамс смотрит на меня пристально и холодно, но после уголки ее бледных губ еле заметно дергаются в намеке на улыбку. Это красиво. — А женщин за сорок ты тоже называешь «девочка»? — спрашивает она снова предательски серьезно и я понимаю, что коктейль из препаратов и капельниц отлично спутал карты ее здравого смысла. Но это мило. Очень. — Сейчас проверим, как сестра Гилрой отнесется к подобному, — я уже стою у двери, ответа не следует и я понимаю, что Аддамс снова провалилась в сон бессознательности. Это нормально. Ей нужно восстановиться.  Выхожу из палаты и, тихонько прикрыв дверь, направляясь к посту медсестер. Сонливость слегка стерлась с лица из-за внезапного разговора, но обманчивой бодрости хватит не более чем на полчаса. Отсчет до полной отключки организма — начинается сейчас. — Билли, передай Гилрой, что Аддамс приходила в себя. Мыслит вполне ясно, давление чуть понижено, но думаю это из-за лекарств. Пусть проверит ее и… — я немного замираю, не совсем понимая, о чем конкретно хочу попросить. — И она вроде бы совсем одна, так что пусть поболтает с ней хотя бы, не знаю… — Господи, Торп! Когда ты так заботишься о пациентах мне хочется возненавидеть тебя и влюбиться одновременно, — смеется брюнетка, пряча глаза в ладонях. — Иди домой. Выглядишь, как чертов труп. Я все передам. — Ты лучшая! — подмигиваю ей и иду на выход.  Наконец-то я могу спокойно пойти домой. Пойти домой, чтоб накормить чертову соседскую кошку, имени которой я не помню. Чтобы сделать глоток холодного пива и сразу же уснуть в своей постели, не поставив даже будильника, потому что завтра выходной. Пойти домой, чтобы принять горячий душ. Чтобы съесть утром приторно сладкие хлопья с молоком, словно я снова школьник. Пойти домой, чтобы завтра снова вернуться в больницу и прийти в палату Уэнсдей Аддамс.