Обратный отсчет.

1:37

Я пришел к ней на следующий день. А потом еще. В субботу после дежурства я также был в палате под номером три, хотя буквально валился с ног от усталости, текущей вместе с эритроцитами по множеству артерий моего организма. К воскресенью девушке из скорой разрешили вставать с постели. Показатели стремительно улучшались и мы под пристальные взгляды медсестер дошли аж до больничного кафетерия. Расстояние в семьсот метров казалось самым настоящим путешествием. Почти кругосветкой. Уэнсдей сводила темные брови к переносице, изучающе смотрела на все вокруг и часто повторяла, что более мерзкого эспрессо еще не пила никогда в жизни. Несмотря на это мы все равно просидели за хлипким столиком целый час, размешивая несуществующий сахар на дне маленьких пластиковых стаканчиков. Я приходил каждый день. Утром. Вечером. В обед. Когда она читала заумные книжки по психологии. Когда играла в покер с сестрой Гилрой, словно мы в чертовом Вегасе. Когда спала и выглядела до невозможности хрупкой и беззащитной. Когда улыбалась, приподнимаясь на больничной койке, чтобы сказать мне тихое «привет». Я всегда приходил. А она всегда ждала. Я приходил. Но больше не было никого. За чертовы три недели ее реабилитации Уэнсдей Аддамс не навестили ни разу. Ей никто не звонил. Не писал. Не присылал нелепых открыток или пестрых букетов цветов с пожеланиями скорейшего выздоровления. И все это время я задавался одним единственным вопросом — как это вообще возможно? За эти три недели я так и не нашел подходящего момента, чтобы спросить, почему она одна. Почему ее никто не ждет. Почему ей не нашлось места в жизни другого человека. Но определенно нашлось в моих снах.  За эти три недели я понял, что девушка с милой улыбкой и пронзительным тяжелым взглядом стала для меня не просто пациентом или приятной компанией. Она стала до ужаса нужной. Совершенно незаменимой. И казалась абсолютно нереальной. Идеальной. Звук моего собственного одиночества — затих. Он утонул в воспоминаниях и стал лишь пылью, которую смоет дождь очередным Нью-Йоркским утром. Одиночество спряталось за гулким биением сердца, разгоняющим тепло вместе с крупной дрожью по телу.  Она просила называть ее Уэнс, потому что не любила среды. Смеялась над тем, как я педантично проверял показатели на мониторах, каждый раз входя в ее палату, хотя не должен был. Она всегда говорила — «я в норме», даже когда швы над ключицей причинили очевидную ноющую боль.  Как-то она спросила, часто ли я навещаю пациентов, спасенных в скорой. Я ответил, что часто. Но она была единственной. Безобидная ложь — необходимая и очевидная для нас обоих.

1:29

Снова дождь. Жуткий холод, пробирающий до костей. Кажется, июль утопает в осадках, как никогда прежде, несмотря на обещанные синоптиками солнечные дни. Огромные капли с остервенением бьют о стекла при порывистом ветре и быстро стекают влажными дорожками по запотевшим от перепада температур окнам, опровергая лживые прогнозы.  — Он тебе еще не надоел? — Джек с улыбкой смотрит на девушку, подписывая документы необходимые для выписки. Размашистые движения руки по листу создают мягкий шуршащий звук, знаменующий начало жизни вне больничных стен. Жалкий клочок бумаги — как гарантия благополучия. — Пока он приносит мне эспрессо не из вашей адовой машинки в кафетерии — я готова терпеть что угодно, — быстро отвечает Аддамс, подмигивая мне. Оперевшись о дверной косяк, я наблюдаю, как она делает очередной глоток из бумажного стаканчика, медленно облизывая губы после. Смакует терпкий вкус кофе на языке, упиваясь зависимостью, не осуждаемой обществом и государством. Не верится, что три недели пролетели, как пара часов. Даже моя смена в скорой, по ощущениям, тянется намного дольше, чем эти дни. Сознание кричит — невозможно. Но это так. Все время проведенное с Уэнсдей — словно мгновение. Мне всегда мало. Всегда недостаточно.  — Как легко тебя купить, Аддамс, — шутливо произносит Джек, расправляя широкие плечи. — Может выпьешь кофе и со мной? — Кажется, у вас есть какое-то правило об отношениях с пациентами, доктор, — приходится закусить щеку изнутри и опустить глаза в пол в попытках скрыть идиотскую улыбку, вызванную ответом девушки.  То, как уголки ее губ еле заметно приподнимаются, а черные глаза прищуриваются — уже знакомая мне реакция. Безоговорочно свойственная ей. Спокойная уверенность. Четкая расстановка фактов и их использование с хирургической точностью. Реакция обозначающая, что Джеку придется пить кофе в одиночестве. — Я только что выписал тебя. Теперь мы просто Джек Дэвис и Уэнсдей Аддамс! Ничего не бывает просто. Случайностей не существует. Несмотря на то, что скорая лишь косвенно связана с пациентами, проходящими лечение в стенах Ленокс-Хилл, мы все равно подчиняемся единым общепринятым нормам взаимодействия. Маленькие винтики, огромного механизма здравоохранения. Я не перешел черту врачебной этики ни разу. Черту, гласящую, что отношения с пациентами приравниваются к семи смертным грехам, а также проблемам с начальством и медицинской лицензией. Чертовски тонкая грань, истязающая особенно сильно мой разум и тело в последнии недели — всегда рядом. Грань, которая предательски размывается перед глазами, когда холодные руки Уэнс касаются моих. Эти случайные прикосновения сводят с ума. Ломают. Заставляют пульс учащаться. — Мне и моей беспокойной ключице полагается еще как минимум три осмотра в течении пары месяцев, которые, если мне не изменяет память, должен провести именно ты, как мой лечащий врач. Так что, угостить кофе придется кого-нибудь другого. Сестра Гилрой, кстати, любит латте с карамелью. И мужчин в форме, — информация прокручивается в ее голове, как маленькие шестеренки в игрушечном поезде. — Особенно, мужчин в форме. — Ей же скоро пятьдесят… — кривится брюнет. — Ну, ты же любишь опытных, Джек. — Ты слишком много насмехаешься надо мной, Аддамс. — с напускной серьезностью отвечает он, и резко переводит взгляд в мою сторону. — А ты слишком много ей рассказываешь, Торп! Слишком много — недостаточная характеристика. Ахренительно много — уже ближе к правде, но все равно не отражает сути. Теоретически, мы держим дистанцию. Фактически, исключительно физическую. К сожалению. Ведь эмоционально, она уже давно проникла ко мне под кожу. Глубоко. Намертво.  Фактически, я не знаю, что буду делать, если после выписки она не захочет проводить со мной время. В теории — вернусь к обычной жизни. Но на практике, скорее всего, больше никогда не смогу пить кофе и заходить в палату номер три без щемящего чувства тоски в районе солнечного сплетения. — Проваливай уже, Джек. А то расскажу ей, про как ты подцепил мисс Руби в том доме престарелых, — эта история одна из немногих, чем я еще не успел поделиться с Аддамс, но определенно являющаяся одним из ярчайших примеров провала всемогущего доктора Джека. История позора, греющая мою неспокойную душу и щекочущая железные нервы друга. Джек закатывает глаза и, стукнув картой по изножью больничной койки, двигается в сторону выхода. Быстрая уверенная походка заставляет белый халат распахиваться все сильнее с каждым шагом, а бейдж хаотично болтаться на груди, вводя в состояние гипноза, вместо кулона-маятника. Поравнявшись со мной в дверном проеме, он лишь на секунду замирает. Еле заметно для Аддамс, но ощутимо для меня.  — Если не позовешь ее на свидание, я вылечу ее гребаную ключицу и сделаю это за тебя, Ксавье, — тихо произносит он, бросая напоследок многозначительный взгляд своих карих глаз.  В палате мгновенно становится тихо, словно Джек забрал с собой все посторонние звуки этого мира. В уши медленно затекает спокойствие лишь немного нарушенное приглушенным шумом дождя и моего монотонно бьющегося сердца.  — Ну, что готова вернуться в реальный мир? — делаю пару шагов вперед, вытаскивая руки из карманов спортивных штанов. После ночных смен я не утруждаю себя сложными комбинациями одежды. Классические брюки и рубашки в моем шкафу оставлены исключительно для свадеб многочисленных родственников. Тихо умирают на вешалках в тени. — А чем этот не реальный? — черные брови взлетают вверх, пока маленькая ладошка хлопает пару раз по месту рядом с ней, приглашая присесть.  — Здесь Билли каждый день приносит тебе разноцветное желе абсолютно бесплатно, думаешь это нормально? За столько лет в больнице меня уже тошнит от желе, по правде говоря… Но то с каким аппетитом Аддамс поглощает его — стоит любых мучений. Поэтому, каждый раз, вот уже на протяжении трех недель, я усаживаюсь на жесткий ортопедический матрас рядом с ней и маленьким стаканчиком, возвышающимся на больничном подносе, ожидая печальной участи дегустатора. Она ежедневно заставляет меня угадывать вкус цветной трясущейся массы с закрытыми глазами. В подобных фокусах — я чертовски хорош. Их всего три и я знаю правильный ответ еще до того, как скользкая субстанция коснется языка. Я гребаный Гудини в вопросах, касающихся желе. Зеленое — как тот день, когда она рассказала, что любит яблочные пироги.  Оранжевое — как то утро, когда она облилась апельсиновым соком, потому что узнала, что я никогда не путешествовал по Европе. Красное — как тот вечер, когда она подумала, что я не приду с обещанным клубничным йогуртом, потому что опоздал на час, из-за кошки Йоко, выбежавшей из квартиры. — Нормальность — очень относительное понятие. Многие повседневные вещи, считающиеся примером нормы, кажутся мне предельно странными. Но только не желе! Я люблю желе. — Аддамс придвигается ближе ко мне и серьезность стирается с ее лица, сменяясь широкой улыбкой. Может это от искренней любви к желатиновому десерту, может от того, что порция кофеина уже завладела ее гормонами счастья, но мне хочется думать, что я тоже причастен к этому прекрасному явлению. Я готов есть чертово желе каждый день, чтобы видеть улыбку Уэнсдей.  — Отвезти тебя домой? — мои глаза изучающе бегают по ее лицу, хотя эти строгие черты уже итак выжжены на сетчатке. Мы сидим слишком близко, чтоб я мог отвести взгляд. Слишком близко, чтоб я не чувствовал, что ее сердце бешено бьется в груди. Так быстро, словно у нее приступ тахикардии. — Я буду готова к двенадцати, — всегда прямой ответ. — Что он тебе сказал? — всегда много вопросов. — Значит я зайду за тобой через два часа, нужно заехать домой, — Йоко снова в отъезде, кошка снова ждет, пока я покормлю ее после ночной смены. Я не могу не прийти к чертовой кошке.  — Ты не ответил, — как всегда злится, не получая желаемого: хмурит брови и плотно сжимает свои пухлые губы. — Он напомнил мне о важном деле. Джек очень заботливый, знаешь ли, — отшучиваюсь, поверхностно касаясь правды. Дело, действительно, важное. — Ты так отвратительно врешь, Ксавье! — как всегда — видит меня насквозь. Я для нее — понятен. Она для меня — загадка. — Эй, я никогда не вру! — ей ни разу, кроме моего предлога для первых встреч. Думая, что напугаю ее своим навязчивым желанием быть рядом — постоянно ссылался на врачебный долг. Абсолютно иррациональный порыв. Необъяснимое притяжение, которое мне до сих пор не ясно. Но Уэнсдей оказалась не из пугливых. С поразительной открытостью она впустила меня в свое одиночество без лишних вопросов. Позволила быть рядом. — Тогда скажи, моя выписка ускорит процесс нашего первого свидания или мне нужно еще раз оказаться в твоей скорой при смерти? — Пожалуй, обойдемся без скорой, — я не могу сдержать улыбки, и провожу ладонью по лицу, в тщетных попытках оставаться серьезным взрослым человеком. Хотелось бы напомнить себе, что расплываться перед девушкой в ослепляющем разум неконтролируемом восхищении в тридцать — крайняя степень глупости или же сумасшествия. Одно из двух для нормы. И два из двух для меня. — Опять нет ответа, — острый ноготь указательного пальца тычется мне в грудь, надавливая все сильнее. Я под прицелом ее угольно-черных глаз. На мушке. Давно с красной точкой на лбу. — Уэнс, ты пойдешь со мной на свидание? — накрываю ее ладонь своей, прижимая ближе. Прямо к сердцу. Впервые позволяю с ней осознанный тактильный контакт. Позволяю нам. Позволяю прикосновения, продиктованные исключительно чувствами и никак не связанные с медициной. — Мне нужно подумать, — секундная вспышка радости, сменяется театральной надменностью. — Девушки, знаешь ли, очень сомневающиеся существа, — издевается, чувствуя свое превосходство. Играет со мной, но выдает собственную взволнованность происходящим ярким блеском, сияющим в глазах. — У тебя есть время до двенадцати, — напоследок сжав ее ладонь в своей, встаю с койки, направляясь к выходу. Несмотря, на то, что я уверен в положительном ответе, нервное напряжение возрастает естественным образом. Расползается по телу маленькими электрическими импульсами. Пощипывает, как после забора крови. Колет и кусает. — Эй, Торп! — звонкий женский голос почти эхом разносится по комнате и заставляет обернуться на самом выходе из палаты. — Я согласна, если ты угостишь меня желе, — кидает она будто вскользь, доставая из сумочки таблетки от кашля. Нужно будет попросить Джека проверить ее горло вместе с ключицей. Снова начался кашель, как при поступлении. Хотя погода располагает к тому, чтобы легко подцепить простуду от переохлаждения. Тем более у нее пока еще слабый иммунитет. — Как скажешь, девочка, — делая шаг в коридор, тихо произношу я с широкой улыбкой. Для себя. Чтобы осознать. Чтобы порадоваться и выдохнуть нервозность, свойственную старшеклассникам и несвойственную мне. — Не называй меня так! — кричит она вслед. Она всегда слышит. Всегда слушает. Даже то, что я не произношу. Словно читает по губам или заглядывает в мои мысли. Она всегда знает.

1:00

Есть такие моменты, когда время замирает. Дыхание замедляется и каждый новый вдох словно первый и последний одновременно. Мир вокруг перестает существовать. Счет идет всего лишь до трех. Оборот земли остается незавершенным. Все мысли, медленно перетекающие из одного полушария в другое — концентрируются на одном человеке.  Такой момент — сейчас. Момент, когда посреди непривычно пустынной Ричмонд стрит, Уэнсдей, откинув голову назад, стоит под проливным дождем с закрытыми глазами, устремленными в темное небо.  Из-за погоды, кажется, что ночь опускается на город раньше времени. Вокруг никого. Жизнь сконцентрировалась в ней. Насквозь промокшее льняное платье липнет к стройному телу, а бледная кожа покрыта мелкими дождевыми каплями. Она просто стоит под чертовым дождем. Потому что хочет. Потому что может. Потому что ненавидит носить с собой зонт. А я клянусь всем разноцветным желе в мире, что не видел ничего прекрасней.  — Я хочу поцеловать тебя, Уэнс, — мой голос еле слышен из-за окружающего шума: никогда не стихающий вой сирен и полицейских машин, громкие гудки желтых такси и неповоротливых автобусов растворяются в воздухе вместе с озвученным мной желанием под оглушительные раскаты грома. — Серьезно? — она распахивает свои красивые черные глаза, и я притягиваю ее к себе. Чувствуя под ладонями хрупкость. Касаясь пальцами холодной щеки. Очень медленно. Аккуратно. Как будто она может исчезнуть.  — Абсолютно. Мои губы касаются ее стремительно и быстро. Тихий всхлип в ответ на поцелуй стирает остатки разума. Она тоже хочет. Сильно. Жадно. Страстно. Маленькие пальчики путаются в моих мокрых волосах и тянут вниз, сокращая оставшееся расстояние. Чувство пьянящей боли разливается по телу. Между нами нет и миллиметра. Но даже этого недостаточно.  Под дождем не холодно. Под ним — жарко. Возбуждающе. Чертовски хорошо. Под дождем на Ричмонд стрит — все по настоящему. — Торп… кажется, нам пора уже поехать к тебе… и покормить соседскую кошку… — задыхаясь, шепчет она мне прямо в губы.  Кошку Йоко — зовут Хэппи. Как счастье. Чертову черную кошку с характером сущего дьявола — зовут Хэппи. И как я мог забыть об этом?  Два раза в день, вот уже на протяжении недели, я кормлю «свое счастье», оставленное подругой в квартире напротив. Каждый день желтые, мерцающие во тьме глаза, так резко контрастирующие с жесткой шерстью, впиваются в меня требовательным, голодным взглядом, стоит мне только пересечь порог ее дома. Я всегда прихожу.  Иногда опаздываю, но всегда возвращаюсь. А она всегда ждет, поглядывая с интересом.  Каждый раз, как в первый. Всегда.