Обратный отсчет.

00:34

— Черт, Уэнс… Ее бедра быстро двигаются на мне. Ритмично. Жестко. Горячо. Наслаждение бьет прямо в голову лучше сорокоградусного алкоголя. Держать глаза открытыми — невыполнимая задача. Особенно, когда хрупкие пальчики впиваются в плечи, раздирая их в кровь острыми ногтями. Невозможно прекрасно. Откинувшись на спинку кожаного дивана, я все теснее прижимая ее голое тело к себе. Вдавливаю. Проникаю все глубже. Теряюсь в ощущениях. И лишаюсь последних крупиц рассудка, когда очередной сдавленный стон слетает с полуоткрытых губ напротив. Таких красивых. Таких сладких. Глухой звук затекает в уши, как вода при погружении, и стремительно подводит к черте, за которой лишь я и она. Провожу пальцами по выступающим позвонкам сверху вниз. От шейных до поясничных. Очерчиваю контур каждого из тридцати и чувствую под подушечками крупные мурашки желания. — Не останавливайся… — шепчет она мне в шею, проводя языком по сонной артерии. Пробуя на вкус мое возбуждение. Чертовски медленно, чтоб все нервные окончания достигли пика, умоляя об освобождении. Я не остановлюсь ни за что на свете. Даже если чертов судный день начнется в эту самую минуту — я не смогу оторваться от Уэнсдей Аддамс. Я не остановлюсь. Кровь шумит так громко, что напоминает концерт симфонического оркестра, организованного в собственной голове. Участвуют преимущественно ударные. Оглушительно стучат тарелками и звенят в треугольник. Девушка рядом со мной словно мираж среди удушливой пустыни. А я свихнулся от жажды и уже не способен разглядеть границы реального и иллюзорного мира. Она нужна мне, как воздух. — Давай, девочка… Опустив одну руку между нашими телами, провожу пальцами по ее клитору, круговыми движениями размазывая вязкую смазку. Подаюсь бедрами еще сильней вперед, подхватываю каждое движение. Толкаюсь в нее все глубже. Грубее. Вжимаю в себя до тянущей боли в ребрах. До катастрофической нехватки воздуха. До стиснутых зубов. До выступающих от напряжения вен на руках и прозрачных капелек пота на лбу. И все ради нее. Идеальной. Страстной. Моей. Громкий стон прямо в губы и близость стройного тела, все еще хаотично движущегося в бешенном темпе, граничит с безумием. Я чувствую как ее мышцы с силой сжимаются вокруг моего члена и перед глазами моментально расползаются цветные пятна. А после и вовсе — мир погружается во тьму. Мне нужно еще немного. Еще одно движение. Одна секунда до нашего общего финала. Мгновение до того, чтобы раствориться. Потеряться. Исчезнуть. Целую ее, срываясь на животный рык. Отчаянно. Дико. Сковываю в объятиях хрупкое тело так сильно, что кажется ломаются кости. И пока яркие вспышки наслаждения загораются словно лампочки на рождественской елке, она лишь дрожит в моих руках от захлестнувшей эйфории, кусает губы в кровь и сбивчиво дышит, заглядывая в мои потемневшие от желания глаза. На бледной коже точно останутся следы. Сине-красные отметки страстного обладания. Мелкая россыпь боли, тонущей в удовольствии.

00:16

Шрамы оставляют люди. Всегда только они. На теле. Сердце. В мыслях. Себе. Другим. Сами или с помощью третьих лиц. Скальпелем. Словами. Действиями. Взглядами. Я целую Уэнсдей прямо в маленький шрам над ключицей. Сильно выделяющийся на бледной коже. Прекрасный изъян, оставленный в день нашего знакомства при самых отвратительных обстоятельствах. Я люблю его всем сердцем. Поразительно, как одни и те же вещи могут вызывать столь противоречивые чувства. Панический страх и бесконечную нежность. Наш мир соткан из противоречий. Это один из чертовых законов мироздания. — Пора вставать! — девушка вскакивает с постели, утаскивая за собой простынь, чтобы прикрыть обнаженное тело. — Мне нужен кофе и круассан. Желательно с шоколадом, который поднимет уровень сахара в моей крови до небес. Облокотившись на предплечья, пристально слежу за каждым ее шагом. Плавными линиями. Изгибами. Движениями белой ткани, скользящей по бедрам. Идеальной осанке. Длинным волосам, рассыпающимся по спине спутанными локонами до самой поясницы. — Мне сегодня на работу к двенадцати, — откидываюсь на спину, уставившись в потолок. Мелкие трещины на штукатурке — словно линии жизни на ладонях или морщинки в уголках глаз. Словно карта. В висках пульсирует. Бьет четким ритмом. Гребаное давление снова решило свести меня с ума. Потягиваюсь, поворачиваясь на бок, и разминаю затекшие после сна мышцы. Провожу ладонью по ее части кровати. Холодная. Плотная хлопковая ткань щекочет пальцы и не отдает мне ее тепло. Она забрала его с собой. — Значит у нас есть целых три часа, чтобы позавтракать, покормить Хэппи и отвезти тебя на работу спасать человечество, — кричит она из ванной. — Сегодня в «Карлос» будет куча народу, там по средам скидки до полудня, так что пошевеливайся! — Ненавижу среды… — еще задолго до нее, я проклял день в середине недели. В среду все вечно наперекосяк. Будь то очереди в пекарне у дома или сломанная рука при падении с велосипеда перед началом учебного года. По средам у меня всегда особый список неприятностей от судьбы или парня на небесах. Исключение — лишь Уэнсдей. — Я тоже, но круассан сделает этот день лучше, — она медленно возвращается в комнату в кружевном белье, поднимая с пола разбросанную накануне вечером одежду. На лице девушки привычная задумчивость. Милая складочка между сведенных бровей — на своем законном месте. Мысли в ее голове звучат, как монотонный стук клавиатуры, пахнут, как разряженный воздух после дождя, а на ощупь, как кубик льда, тающие меж пальцев. Когда-нибудь я пойму о чем она думает. Когда-нибудь я узнаю, что там внутри. Глубоко под кожей. — Ты уже сделала этот день лучше, — смотрю на то, как она натягивает на себя свободное платье через голову и улыбаюсь, как умалишенный. Влюбленный идиот. Неразумный школьник рядом с красивой девочкой. Пока Уэнсдей планирует наш сегодняшний день вплоть до минут, мысли в моей голове только о ней. Ни одной лишней. Ни одной посторонней. Везде она. — Лесть не поможет тебе остаться в постели, Торп, — строго смотрит своими черными глазами, но уголки губ предательски подрагивают, в попытках скрыть ответную улыбку. — У тебя есть десять минут на душ, пока я кормлю Хэппи. — Лучше покорми меня, Уэнс, — кошка Йоко будто стала неотъемлемой частью моей жизни. Скоро я просто заберу ее к себе и буду ждать пока чертово создание не разгромит мою квартиру. Кажется, в те немногочисленные моменты, что я не думаю об Аддамс, там всегда мельтешит пушистое, вечно голодное существо с желтыми глазами. «Позаимствованное счастье». — Буду ждать тебя внизу на перекрестке, — топает своими стройными ножками по скрипучему паркету. — Поторопись, а то круассан достанется только мне. А я не люблю делиться! — четко произносит она. — Даже с тобой, — добавляет покидая спальню, но я успеваю заметить, как она закусывает губы в хитрой улыбке. Она всегда делится. Особенно со мной.

00:03

Лифт в доме не работает вот уже несколько дней. Когда-то конструкция семидесятых годов должна была сдать позиции и развалиться с треском. Ничто не вечно. Быстро сбегаю по ступенькам с пятого вниз, минуя лестничные пролеты одни за другим. В висках давит. Чертова смена погоды в тридцать — приравнивается к катастрофе. Третий. Второй. Первый. Выхожу на улицу и шум города моментально обволакивает сознание. Вакумирует тишину и оставляет множество назойливых звуков вокруг. Утром все спешат. Бегут. Боятся не успеть. Жизнь кипит. Проносится, как незамысловатый щелчок пальцев. Впервые за много дней — солнце. Такое ослепительно яркое, что слезятся глаза и приходится щуриться, оглядываясь в поисках Уэнсдей. Головная боль мгновенно усиливается и растекается холодным потом у висков. К одиннадцати воздух прогрелся до двадцати восьми градусов. Настоящее пекло. Июль окутывает жаркой плотной пеленой и не позволяет сделать глубокий вдох. Моя девочка стоит под самым светофором. Сразу же выделяется среди пестрой толпы своими крошечными размерами. Оборачивается с широкой улыбкой, когда слышит свое имя, слетевшее с моих губ. Пара секунд и красный человечек сменится зеленым. Пара метров и я возьму ее руку в свою. Почувствую мягкость кожи. Проведу большим пальцем по маленькой ладошке, наслаждаясь близостью. — Догоняй! — произносит Аддамс, делая шаг вперед, когда я оказываюсь рядом. Очередная игра. Очередной вызов, который я принимаю. Люди быстро стекаются на дорогу перед остановившимися на перекрестке автомобилями. Идут навстречу друг другу, не желая уступать. Мельтешат в попытках преодолеть необходимое расстояние за тридцать секунд. Я почти теряю Уэнсдей из вида в быстро движущейся толпе незнакомцев. По телу проходит вибрация. Отвлекает от главного. Стандартный рингтон смартфона из моего кармана дополняет картину суматошного Нью-Йоркского утра. Привычный вой сирен «скорой помощи» звучит словно фоновая музыка. — Слушаю, — отвечая, наконец ловлю знакомый силуэт взглядом. Темные волосы развеваются на ветру вместе с льняным платьем. Как в замедленной съемке танцуют в воздушных потоках. — Ксавье… — еле различимый голос Джека звучит встревоженно. Прижимаю телефон ближе к уху, но кроме своего имени за невнятным скрежетом разобрать ничего не получается. — Джек, ты пропадаешь! — на табло тринадцать секунд. Шумная толпа, в которой я нахожусь, кажется бесконечной. Она несет меня вперед быстрым течением. — Торп… Ты слышишь меня? — помехи на линии усиливают головную боль. Громкое шипение с тихим писком вперемешку раздирает барабанные перепонки. В глазах бликуют солнечные зайчики. — Черт... — звонок сбрасывается с характерным хрустом. Ослепительные лучи подсвечивают Аддамс слово музейный экспонат. Делают ее кожу прозрачной. Ложатся тенью на хрупкой линии ключиц. Непослушные пряди скользят по лицу, касаясь острых скул и шеи. Между нами всего метр. Всего шаг. Всего секунда. Раз. Грузный мужчина цепляет мое плечо своим так сильно, что на мгновение я теряю равновесие. Не вижу его лица, но отчетливо чувствую наш нежелательный контакт. Боль пронзает руку. Неестественно. Неприятно. Солнце слепит, как фонарик, направленный прямиком в зрачок. Скулы сводит судорогой. Цветные пятна расползаются перед глазами. Мужской голос звучит словно из под толщи воды. Тихий. Хриплый. Далекий. Я отчаянно цепляюсь за реальность. Пытаюсь не свалиться в обморок прямо на чертовом перекрестке, но веки предательски тяжелеют. Меня окутывает стерильная белизна. Мышцы расслабляются и я падаю. Куда-то вниз. В яркий свет. Бесконечный и бескрайний. Такой притягательный, как глаза Уэнсдей. Такой теплый, как ее улыбка.

00:00

— Спящая красавица, пора вставать, — низкий мужской голос прямо над ухом медленно возвращает в реальность. — Признайся, что просто хотел бесплатных релаксантов в конце смены, — пытаюсь привстать на больничной койке, опираясь на предплечья, но тело обессилено скатывается обратно в горизонтальное положение. Голова идет кругом, как на утро после выпитой бутылки виски. Даже хуже. Безумно хочется воды. Кажется, что во рту нет даже слюны, отчего губы неприятно цепляются друг о друга. — Джек? — мысли путаются. Моргаю в недоумении, как припадочный, чтобы сбить плотный слой дурмана с глаз. Выходит не сразу. — Торп, сколько пальцев видишь? — синие перчатки маячат у самого носа. Поймать фокус — сложно. Удержать — почти невозможно. — Сколько я тут пролежал? — осматриваюсь в поисках телефона или часов. Почему я не в приемной? — Смотри на меня, Торп! И почему ты вечно влипаешь в какую-нибудь дрянь?! — доктор прикладывает палец к запястью, замеряя пульс. — Дыши спокойно и отвечай на мои вопросы, — снова перчатки у лица. Слишком близко. В нос бьет запах латекса. — Три, — хрипло произношу я. — Три чертовых пальца и один надоедливый ты, — резкая пульсация в висках заставляет зажмурить глаза. Последствия диазепамового коктейля — не самые приятные. — Отлично. Можешь сказать какое сегодня число и день недели? — Джек проверяет реакцию зрачков, слегка приподнимая мою голову за подбородок. — С утра была среда, — ненавижу среды. — Моя смена была до двенадцати, — натыкаюсь взглядом на часы, мерно тикающие над дверью. — Сейчас половина четвертого утра, значит уже четверг. Шестое июля. Я вырубился на целых три часа? Джек кладет фонарик в нагрудный карман халата и забирает с прикроватного столика пластиковый графин с водой отвратительно розового цвета. Будто из набора для барби. Подставляет стакан и на весу наполняет его. Сосредоточено. Четко. Прозрачная жидкость быстрым потоком наполняет небольшую емкость. Наблюдая за процессом, нервно сглатываю: жажда истязает тело, во рту пустыня, не иначе. — Последнее что помню, ты всадил в меня иглу… — делаю первый глоток из протянутого стакана и блаженно прикрываю глаза. Чувствую, как жизнь растекается по всему организму. Силы постепенно возвращаются. — Тебя не хило прибило релаксантом, Ксавье. Три часа с учетом капельницы — очень много. Я даже начал переживать, пока не вспомнил, какой-то ты бываешь занозой в заднице, — глухой смех Джека разносится в тишине слабо освещенной комнаты: звук двоится в ушах чертовым эхо. — Отнесли тебя в третью, чтоб не мешался в приемной. Ты приходил в себя несколько раз, но бредил. Нес что-то бессвязное про кошку и желе, — друг усаживается на кресло рядом с койкой. — Кстати, Билли сидела почти все время с тобой. Кажется, у вас есть шанс начать все сначала. Пригласи ее на кофе. — Обязательно, — отвечаю слишком поспешно. Скомкано. Судорожно. В мыслях еще стоит плотный туман. Объемный и густой. Чувство, что я забыл о чем то важном, не покидает меня ни на секунду. Кошка Йоко уже наверное сходит с ума от голода. — Чертовски сложный вечер, Торп… — вздыхает Джек, проводя рукой по лицу, будто это избавит его от усталости. — Копы уже ищут этого придурка. Надеюсь, папаша мэр не сможет заплатить за его свободу. Гребаные золотые мальчики на своих порше… — Что с пациентом? — в мыслях сразу всплывает образ черных глаз. — Аддамс? — коротко киваю в знак согласия. В сознание остервенело долбятся воспоминания. Кусочки прошлого. Размытые обрывки фрагментов пятого июля. Маленькое нечеткое фото на водительском удостоверении. Двадцать восемь лет. — Была еще одна остановка, — угольно-черные глаза, подведенные карандашом. — Травмы оказались серьезней, чем мы думали: пострадали почки. Сильно. Она одна из первых попала под удар машины. Удивительно, что ты привез ее живую, — внешняя хрупкость абсолютно не вяжется со взглядом на документах. — Еще это чертово лекарство от гриппа. Наверное, пила без рецепта в неверной дозировке. — перелом ключицы на черно-белом снимке. — Интоксикация была критической при разрыве почек. Никто бы не выжил. — тонкие бледные пальчики, комкающие ткань больничной простыни. — Организм просто отказал на фоне полученных травм. Она получила всего один процент из тысячи. Шансов не было. — Нашли кого-то из близких? — сердце в груди колотится, как бешеное. Ударяется о ребра, пытаясь вырваться наружу. По венам как яд расползается боль потери. На гребаном перекрестке не выжил никто. Но она единственная, кто доехал до больницы. Девушка с тяжелым взглядом и неимоверным стремлением к жизни. — Да, у нее есть сестра. Она уже летит из Чикаго, — Джек бросает на меня взгляд полный сожаления. — Не вини себя. Ты боролся. И она тоже. И этого оказалось недостаточно. Жизнь дала ей всего один процент на успех. Уэнсдей Аддамс имела всего один чертов процент, чтобы выжить из-за нелепого стечения обстоятельств. Один процент — это уже не ноль. Это уже что-то. Один процент надежды. Один процент веры. Один процент, который не позволил ей умереть на том перекрестке, но также не позволил прожить еще день. Одна секунда перечеркнула целую жизнь. Сердце Уэнсдей Аддамс остановилось в половине первого ночи. Ее строгие черты лица до сих пор кажутся мне отчего-то до боли знакомыми, но также, я совершенно точно уверен, что никогда прежде не видел ее. Я бы точно не смог забыть Уэнсдей Аддамс, если бы знал…

7:00

Семь утра. Рассвета — не было. Выхожу из больницы под сильнейший ливень. Крупные дождевые капли моментально проникают сквозь одежду под самую кожу. На телефоне уже несколько смс о надвигающемся шторме. Плевать. Вода расслабляет и неторопливо смывает несправедливость. Умывает лицо. Позволяет вдохнуть полной грудью. И выдохнуть разочарование хотя бы на четверть. Закрыв глаза, я просто стою посреди парковки «Ленокс-Хилл». Мокрый насквозь. Уставший после тяжелой смены. Ожидающий. Темное небо над головой периодически освещается яркими вспышками молний. Капли сыплются на землю с еще большей силой. Врезаются в кожу словно тысячи острых иголок. Я никогда не ношу с собой зонт. Под дождем — я чувствую себя живым. Под дождем — все по настоящему. — Ксавье? — легкое, почти невесомое касание руки, заставляет распахнуть глаза. — Мисс Аддамс? — красные от слез глаза изучающе скользят по моему лицу. Такие же бездонные. Глубокие. Завораживающие. — Да, — девушка стирает дождевые капли, собравшиеся на лбу. — Так смотришь, что мне не по себе… — Простите, — встряхиваю головой, чтобы избавиться от раздирающего внутренности чувства дежавю. — Просто... вы так похожи… — Знаю, — мягкая улыбка трогает ее губы. — Близнецы. И можно на «ты». Я Хоуп. Мисс Аддамс — это все же наша мать. — Что ж… Хоуп. — пробую имя на вкус, все еще безотрывно вглядываясь в уже знакомые черты лица. — Любишь желе?