Волны сокрушают душу

Извини, моё сердце перестало сиять.

      У Джисона не всегда получалось всё хорошо. Но, он правда старался. Всегда. Он не был самым умным или самым красивым, самым успешным или талантливым. Он усердно работал над собой и старался быть примером для своего младшего брата, которого любил больше всех в мире.       Совмещать работу помощника продюсера и учиться на музыкальном факультете было сложно. Времени на сон категорически не хватало, так же, как и времени на простую рефлексию, а уж про прокрастинацию лучше не вспоминать. Времени банально не хватало на встречи с семьёй. Хан сильно скучал по младшему брату. Ему чертовски хотелось приехать на Чеджу к семье, занять себя солнечными ваннами и играми с братом в воде, ему хотелось построить песочный замок с Джиёном и украсить его самыми красивыми ракушками и камешками.       Только, теперь этого никогда не будет.       Джисон резко осознал, что время было всегда, а он просто не умел правильно расставлять собственные приоритеты.       В доме на Чеджу было много людей: каждый хотел выразить свои соболезнования и поддержать родителей. Джисона душила атмосфера, и то, как лицемерно все пускают слёзы, вытирая их о ханбоки отца и матери. Кажется, Хана пережевало и выплюнуло. Он смотрел стеклянными глазами на каждое новое лицо в родительском доме. Сердце болезненно сжималось от медленного принятия. Что же случится с Ханом, когда он поймет, наконец, осознает произошедшее?       Он сидел на диване в гостиной и вертел в руках рыжий апельсин. Джисон бессознательно нарисовал маркером на цедре смайлик и поставил цитрусовое солнце рядом с фотографией брата.       Душно. Становилось настолько душно, что хотелось и самому умереть, исчезнуть или превратиться в пыль. Если бы Джисон и сам мог себя понять.       Стянув с шеи галстук, он бросил его в прихожей на комод, хлопнул несильно дверью, покидая дом. В ушах молоточками стучал собственный пульс, ноги несли в неизвестном направлении, а перед глазами он видел лишь юное лицо брата.       Вечерело. Последние лучики солнца, разрезающие зрачок пополам, красиво ложились на водную гладь, бликовали и рассеивались, так и крича: «Поймай нас! Поймай нас!»; она, как мазки кисти масляной краской, а небо, как акварельное пятно, где, то тут то там, фиолетово-малиновое варенье.       Джисон зажмурил влажные от слез глаза, шмыгнул тихо носом и зарылся босыми ступнями в горячий от солнца песок.       Всё по старинке: блокнот, черная ручка и пачка вишнёвых сигарет с изображением почерневших лёгкий. Джисон закуривает, делает затяжки часто, не давая свежему воздуху попасть в лёгкие. Одна, вторая, третья. И рука в произвольном порядке двигается по чистому листу блокнота, отмечая чувства, что притупились, но всё-же, иногда, набатом бьют в грудную клетку. Хан запутался в мире. Его прибило к этому пляжу, мысли унесло на страницы блокнота, что, как на кончике языка, ручкой отпечатывались все переживания. Он будто сам умер. Ситуация стала точкой невозврата. Джисон перечеркнул последнюю строку и вытащил телефон из брюк.       Письмо в деканат об академическом отпуске на год было самым логичным решением, самым взвешенным за последние два года. Он хотел отдохнуть от вечных проблем с сессиями, творческим кризисом и в общем быть рядом с семьёй, поддержать их, ведь знал, что эмоциональная и ментально хрупкая мама не вынесет всего ужаса, что ей придётся переживать. Отец уйдет в себя, а он сам точно, как их общая копия, будет рваться от погружений в самого себя до истерик ночью в подушку.        Казалось, что вечность прошла, а солнце так и не пряталось за водную границу. Хан закусил губу до боли, зажмурил глаза, тяжело вздохнул и закрыл блокнот, пряча во внутренний карман пиджака, что остался валяться у его ног, пачкаясь в песке и последних солнечных лучах этого дня.        Воздух пропах вишневыми сигаретами, в кончиках пальцев покалывало, а закат бликовал ярко, слепя глаза. Ощущение песка и на ступнях и под веками, гулкое сердцебиение и искусанные маленькие губы.        Сегодня домой Хан вернётся под первым отсветом месяца, а уснёт ближе к рассвету, когда птицы начнут свою песню тихо, а весь мир проснётся.       Всё будет жить. И Джисон будет жив.

***

      Отец сидел на крыльце дома, скинув голову с плеч, в его пальцах дотлевала сигарета, оставляя после себя сизый дым.       Джисон хотел бы что-то сказать, поддержать родителя словами, но сам он, был раздроблен настолько, что не мог успокоить боль внутри самого себя.       Боль утраты всегда самая жестокая. Как если бы день за днём ковыряли иголкой в рваной ране.       — Я ждал тебя, — прохрипел отец, заставляя Джисона остановится.       — Поделись, — кивнул парень на сигарету в руках старшего и сел рядом.       — Тебе уже хватит, — мужчина скривился, принюхиваясь, — пахнешь, как сгоревший табачный завод.       Они ещё долго сидели молча на крыльце. Пачка от сигарет у отца опустела, на небо опустились звезды и круглая луна, что непрерывно наблюдала.

***

      Кромешная мгла застилает собственное сознание, душа просит покоя и слепоты. Но Джисон день за днем видит одно и тоже. Разбитых родителей, отца, что бесконечно курит, вперевшись взглядом в даль, мать, что заливает в себя виски, готовит еду и проливает слезы прямо на доску с порезанными овощами. Он смотрит на то, как накатывают на мать истерики, как она кричит о том, что должна была сделать всё для сына. Как только всё это приглушается, она идёт работать в кабинета отца — здраво и собранно мыслит. И все повторяется изо дня в день.       Несколько раз за месяц заходили соседи, приносили пироги с лососем, а потом и кимпаб. Мать благодарно кланялась, а потом кричала в истерике на закрытую дверь: «За кого они нас принимают?! Мы не лишились способности существовать!»       Отец лишь мог молча обнимать маму, успокаивая и гладя ту по спине. Джисон ни разу не видел, чтобы он сломался и заплакал. Он много стал молчать и чаще курить сигареты на веранде. Джисон бы так хотел, чтобы отец освободился от этого жестокого ощущения, чтобы смог проплакаться, дать себе возможность жить дальше.       Одна мысль, которая являлась мерзким червём, появилась однажды: у них же есть я, так почему они думают лишь о потере? Хан ненавидел себя за эту мысль и сразу же отбросил такие ревностные и эгоистичные мысли.

***

      — Сынок, — госпожа Хан окликнула Джисона, который, сидя на ковре в гостиной перед диваном, играл на гитаре.       — Да, мам? — обернулся он, откладывая музыкальный инструмент в сторону.       — Уже конец зимы, — женщина поджимает губы, — на пляже сегодня собираются устроить праздник в честь начала весны. Я тут подумала, может, ты хочешь сходить? Не все же время тебе сидеть со стариками, — улыбается она устало, но искренне. По ней видно, как сильно она вымоталась за последние месяцы, как глубокие карие глаза подчеркнуты синяками под ними, как искусаны губы до ранок, а пальцы изредка кровоточат от вечных колупаний заусенцев.       — Что ты, мам, я только рад, что сейчас могу быть с вами, — отнекивается парень и отвечает улыбкой, за которой прячется вот уже которую неделю — эдакий клоун, которому вспороли в районе грудины.       — И все-же, сходи, хотя-бы одним глазком посмотри, нам с папой расскажешь, — всё упирается женщина, по-новой кусает губы.       — Хорошо, если ты этого хочешь, мам, — Джисон нежно улыбается, понимает, что скорее всего родители хотят побыть наедине, а он только помешает.

***

      Минхо ловит взглядом своё отражение в разбитом зеркале ванной, а рукой нож, который сразу же прикладывает к лицу, выводя с помощью этого нечто «опасно» стрелку, блядскую такую, со вторым глазом проделывает тот же фокус, откидывает колюще-режущий в раковину, прочесывает свои ярко-красные волосы назад и из палетки теней, которая явно повидала атомную войну, набирает сразу пальцем глиттер с золотым отливом, отпечатывает его на скулах, что поострее того самого ножа, подушечками пальцев на веки остатками. Он выдыхает, свистя носом, и любуется тем шедевром, который сотворил у себя на лице. В эскорт можно идти смело, такой себе дешевый, там, где отделаешься синяком и сверху доплатят сломанными рёбрами. А Минхо нравится провоцировать. Он ухмыляется самому себе и режет этой кривой свой рот, открывая вид на заячий прикус. Провокации для — лишь способ самоутвердиться, потому что глотку он этими заячьими порвёт и не посмотрит, кто что катит.       На ноги «говнодавы», в зубы сигарету с шоколадом, на автомате закрыть дверь и накинуть кожанку, новую такую, скрипящую от любого движения. Минхо нравится этот звук, а ещё нравится, как на нём от фонарного жёлтого света переливаются глиттеры, нравится, как сладко-терпко на языке от сигареты.       Ловким движением из кармана джинсов смартфон, смс в ка-ток Хёнджину, чтобы быстрее шевелил булками на пляж, только тот сразу отвечает, что быстрее никак — с Сынмином сейчас на свидании. Минхо только глаза закатывает и кривится — сам не знает, то-ли завидует, то-ли омерзение чувствует. Сто из ста, что первое. Когда там, за ручки подержаться, приступы тахикардии переживать из минуту в минуту, улыбки эти, глаза светящиеся… Только вот Ли в рот ебал эту хотелку и сам себе никогда не признается, как грезит о подобном. У него вечная печаль и усталость в глазах, только иногда сучья натура включается, когда какой-нибудь очередной недо-гений пристанет со своим излюбленным «пидор чтоль».       Минхо шаркает берцами по песочному асфальту и кривится уже от этой мысли, отправляет Хвану, чтобы тот следил за салфетками в ближайшем радиусе от него, а то, мало-ли, во рту внезапно окажутся. Сам себе теперь под нос посмеивается, представив тот локальный мем общих друзей, когда Хёнджин снова отказался быть вежливым со своим хёном. «Поделом этому умнику», — хмыкает Ли.       Ещё один переулок и он выходит на пляж, сразу же ловя в себя смех, свежесть весеннего моря и оранжевый закат, как апельсиновый сок. Кстати об апельсинах. Минхо ищет глазами бар, но толпа собралась настолько большая, что невозможно зацепиться хоть за что-то неживое кроме как песка.       Распихав локтями месиво хомосапиенсов, Ли наконец находит небольшую стойку бара, плюхается на высокий стул и делает заказ двойной «отвёртки». В этой борьбе за выбор победили цитрусовые. Снова. Минхо ведёт в голове эту мысль и довольно лыбиться, как кот, представив под конец табличку: Ли Минхо — 0, «Отвёртка» — 1. Глупости Минхо не занимать, но он сам себя этой глупостью и занимает. Наконец, он может оглядеть то пространство, куда попал. Он не сразу заметил, что вся эта недо-вечеринка под огромным шатром, чему сразу фыркает, ведь купол из звёзд в эту ночь чудесный, а полнолуние так вообще завораживающее. Эти, кто бы то ни был, ещё бы песок закрыли специальными плитками и море иссушили, тогда это была бы точно вечеринка на пляже! Минхо оглядывает людей, не переставая в голове придумывать саркастичные цитаты на тех или иных объектах: там и парочка безумно влюблённых за ручку держатся, а чуть левее какой-то парень блюёт, а вот на другой стороне бара кто-то на гитаре тихо совсем бренчит. Минхо заинтересованно разглядывает широкую спину с тонкой талией, останавливается на светлых волосах, что растрепались под весенним воздухом. Удивительно, как Ли смог услышать сквозь максимальную громкость динамиков этот печальный и опустошённый «бринь». Минхо загипнотизировано встаёт с недавно насиженного места и садится совсем рядом с неизвестным. В этом районе Ли знает всех, и все его знают. А вот этого парня Минхо видит абсолютно в первый раз. Сам себя не останавливая, он рассматривает ан-фас молодого мальчишки: пухлые щёчки, огромные сверкающие глаза, припухлые и искусанные губы, что вечно смачиваются кончиком языка. Минхо неосознанно облизывает свои губы и, кажется, даже не дышит, а только смотрит на парня и вслушивается в игру на гитаре. Где-то совсем глубоко в сердце щемит от переполняемых чувств от мелодии — такую он никогда в жизни не слышал, видимо, личного сочинения. Как только последний звук слетает с инструмента, Минхо словно приходит в себя и начинает громко аплодировать. Хан испуганно озирается и чуть было не падает, но ловко успевает махнуть руками, чтобы восстановить равновесие. — Ты кто такой?! — почти срывается на крик Джисон, хмуря брови и дуя в недовольстве губы. — Твой фанат, очевидно же! — посмеивается Ли, снова звонко хлопая в ладоши. — У меня нет фанатов, изыди! — машет рукой Хан, словно отгоняет муху. — Окей, раз не разрешаешь быть тебе фанатом, тогда могу стать твоим парнем, — Джисон глупо лупит глазами, пока Минхо показушно задумывается, потирая подбородок, — Ах! Ты хочешь быть сразу моим мужем! — весело вскрикивает красноволосое; из цирка сбежал — не иначе. — Господи, говорил я родителям, что это плохая идея, — бубнит себе под нос парень, жмуря глаза и смешно дергая кончиком носа. — Какая плохая идея? Сидеть тут с тухлым видом? Это да! Но, смотри, какой к тебе парниша подсел, — и Ли с этими словами показывает со скрипом бицепсы, что скрывает новая кожанка. — Придурок, — шепчет Джисон и усмехается, качая головой. — Вот! Я поймал твою улыбку! — довольно тычет Ли в уголок губ Джисона, а тот сразу тушуется, думая о том, как всё это смущающе. — Ты чего покраснел, как помидорка? — хихикает Минхо и чешет кончик носа. — Ничего я не покраснел, дурень! — злится Джисон и смешно фыркает. — Ой, а я уверен, что ты покраснел, — закатывает глаза Минхо, — и я знаю, как мне тебя смутить ещё больше, — уже весело-игриво тянет парень. — Ладно, — Джисон отставляет гитару на песок и скрещивает руки на груди, полностью разворачиваясь к Минхо, — удиви меня, — вскидывает он бровь, а Минхо копирует это действие, прикусив свою губу. Ли дьявольски ухмыляется и наклоняется прямо к лицу парня: — Почему ты так похож на Медузу Горгону? — его дыхание опаляет цитрусовыми губы Джисона, он заглядывает прямо в глаза, а потом взгляд ползёт по маленьким пухлым губам. — П-почему? — на автомате спрашивает Хан, покрываясь мурашками от такой близости, этого апельсинового дыхания; за эти несколько секунд Джисон успевает разглядеть Минхо вдоль и поперёк, начиная от смазавшихся блёсток золотого цвета, заканчивая длинными ресницами и шрамом на брови. — Детка, — выдыхает Ли прямо в шею младшего, оставляя ладони в сантиметре от его талии, так и не притрагиваясь, но Хан чувствует чужое тепло, словно оно искрится током и колит кожу даже сквозь футболку, — у меня на тебя, — Минхо выравнивается напротив губ, чуть склонив голову вбок, — каменный стояк, — чуть с предыханием заканчивает он и отстраняется. Ещё буквально пару секунд он любуется красным от резкого осознания лицом Хана и начинает ржать, схватившись за живот. — И-и ч-чего ты гогочешь?! — возмущённо прикрикивает и дуется Джисон, пихая Минхо в плечо, точно они знакомы минимум тысячу лет. — Смешной ты… — ой, а зовут то тебя как, о, розовощёкая принцесса! — с горячностью бродячего актёра восклицает Минхо, прикладывая руку к груди. Теперь смеется Джисон, звонко так, от всего сердца: — Ой, ну и шут гороховый! С кем я пытаюсь говорить, — театрально смахнув с щеки слезу, он всё-же отвечает, — Джисон, меня зовут Хан Джисон. Лицо Минхо сменяет былую заразительную веселость на удивление и вкус горечи. — Хан, значит, — хмурит он брови и оглядывает парня перед собой. — Да, а что такое? — запеспокоился Джисон, оценив чужую реакцию на собственное имя. — А меня ты совсем не помнишь, да, Булочка? — спрашивает Ли, нервно кусая губы и заглядывая к глаза. — Ми-Минхо? — Джисон чуть снова не валится с барного стула, но на этот раз его спасают не собственные руки от падения, а крепкие Ли Минхо, что схватился за тонкую талию, дернув на себя, отчего лица остановились в паре миллиметров друг от друга, практически касаясь носами. — Да, Булочка, я твой Минхо. И, Боже, в эту секунду, как в самых сопливых дорамах, весь мир замер, а зрачки обоих расширились и блестели от жёлтых огоньков.