Лимеренция

      Я сделаю это.       Быстрыми, отточенными движениями Папирус взбивал яйца на завтрак.       Все было прекрасно. Сосиски, обжаренные помидоры и грибы остывали на тарелке прямо рядом с бутылкой кетчупа. Кофеварка также закончила свою работу, и в ней ждал своего часа кофе. Ломтики хлеба торчали из тостера в ожидании того, когда же нажмут на рычажок, но для этого вниз должен был спуститься его брат. Все было под контролем.       «Я сделаю это», — думал он, выливая взбитые яйца на горячую сковороду.       Этим утром он признается брату.       Чтобы прийти к этому решению ему потребовалось много, очень много времени. Страх вызывали последствия, негативная реакция со стороны других монстров. Ведь им, родным братьям, не было позволено быть вместе в таком ключе, он это прекрасно понимал.       В школе юным монстрам рассказывали о Великой Войне против людей, и как монстры в результате нее оказались на грани вымирания. Ситуация была настолько ужасна, что увеличение популяции стало приоритетной задачей. Так, послевоенное развитие культуры привело к тому, что ее частью были уже не только пары, но и пары, где процветал полиаморный взгляд на отношения; до тех пор монстры следовали классическому, человеческому взгляду на вещи, не исследуя какие-то другие возможности… как, например, романтические отношения между родными братьями и сестрами. Но случилось непредвиденное: души братьев или сестер, возжелавших такой кровосмесительной связи, подвергались «порче», поэтому вскоре их любовь была запрещена, и все вернулось к тому, с чего начиналось: табуированности, развратности; об этом нельзя было больше и подумать.       Папирус не вполне понимал, что все это может означать, что значит «порча» души? Ни один учитель не вдавался в детали, а открытая информация по этому вопросу была крайне ограничена. Незнание порождало ужас, ведь Папирус не знал, куда могут привести его чувства к брату — может быть, это опасно для него или для Санса, поэтому ему ничего не оставалось, кроме как обратиться в единственное возможное место, в Дарк Андернет, в попытке найти других монстров, оказавшихся в такой же ситуации, что и он, где, может, ему дадут какой-то совет.       Ему пришлось покопаться, но он нашел форум и убедился, что все это не было какой-то редкостью: были и другие монстры, так же страдающие, как и он, ищущие помощи, чтобы справиться с возникшей любовью к своим родственникам. Участников этих бесед можно было поделить на два лагеря: те, кто уговаривал зашедших на форум подавлять свои чувства, и те, кто, наоборот, мотивировал не бояться своих чувств и открыться им. Монстры, решившие перебраться в другую часть Подземелья, чтобы не видеть объект своей запретной любви, и те монстры, кто решил переехать вместе с объектом своей любви, чтобы быть вместе. Те, кто постоянно напоминал и разглагольствовал на тему порчи души — снова и снова, — и те, кто принимал это за детские сказки.       Проведя несколько дней за чтением постов, Папирус решил написать приватное сообщение одному из активных участников треда, который относился ко второму лагерю, и который, судя по его сообщениям, не убежал от своей любви, и сейчас счастливо живет вместе со своим младшим братом, с которым состоит в романтических отношениях. Он заверил Папируса, что все, что говорят о порче душ — не правда: он и его брат вместе уже много лет, и все у них «абсолютно в шоколаде» (дословно).       Неделями они общались почти каждый день обо всем и ни о чем, и его собеседник стал опорой и поддержкой для Папируса. Он рассказывал ему, как иногда они с братом ссорятся («не поверишь, он еще та горячая голова!»), посвящал в свои проблемы на работе, делился ссылками на скрытые секс-шопы с нетрадиционными товарами, жаловался на то, что забыл сходить за продуктами…       Его жизнь ничем не отличалась от жизни других, и вряд ли бы что-то поменялось, встречайся он с кем-то другим. И пускай они не общались уже несколько недель, его поддержка и терпение помогли Папирусу набраться той смелости, что была необходима для встречи лицом к лицу с этим моментом.       Была одна вещь, сказанная им, которая выделялась среди прочего, то, что смогло убедить Папируса в правильности этого поступка: «Как любовь может испортить душу?».       — Утра…       Вынырнув из своих мыслей, Папирус обернулся и увидел брата, волочащего ноги к кофемашине. Санс выглядел так, будто только-только разлепил глазницы, он даже не удосужился одеться, разгуливая в своих полосатых светло-голубых боксерах и темной майке явно большего размера, чем нужно, которая открывала Папирусу притягательный вид на его грудную клетку.       — Доброе утро, брат! — заряженный мыслями, голос Папируса был пронзителен. — Я как раз собирался тебя позвать!       Как и ожидалось, его брат пробурчал что-то в ответ, от чего Папирус тихо захихикал. У Санса всегда был дефицит энергии, собраться с силами и начать что-то делать ему было катастрофически трудно, но особенно трудно ему было по утрам. Прелестно было видеть, как он с трудом опускал рычажок тостера, словно это требовало от него неимоверных усилий. Санс налил кофе в свою черную кружку со сколами, добавил сахара — много до неприличия, — и направился к холодильнику. Когда он наклонился, чтобы заглянуть внутрь, Папирус не смог сопротивляться своему желанию и начал разглядывать его, на лопатке в его руке увеличилось давление.       — Э-э… по-моему, у нас закончилось молоко, бро, — сказал Санс, перемещая несколько контейнеров. — И, по-моему, что-то горит.       — О, ЗВЕЗДЫ! — Папирус чуть не выронил сковороду, торопясь снять ее с огня. Он выключил конфорку и потыкал лопаткой в не очень аппетитную массу. Каким-то образом, она и сгорела, и не прожарилась.       Идеальная обстановка, ради которой он так старался, чтобы признаться сегодня, была разрушена. Ни молока, ни омлета… Какой же это катастрофический провал. Как же Санс сможет принять его, если он даже не может приготовить достойный завтрак? Он почувствовал, как его глазницы начали раздражаться от слез разочарования.       — Эй, эй, все хорошо, — Санс погладил Папируса по спине.       — Это невозможно есть… — прошептал Папирус, принюхиваясь.       — Ты шутишь? Смотри…       Санс встал на цыпочки и взял пару тарелок из шкафа. Он разложил на тарелки по ломтику поджаренного хлеба, еще два положил в тостер и взял лопатку из рук Папируса. С несвойственной ему щепетильностью он разделил яичную фиаско-массу надвое и покрыл ей тосты. Поверх он положил по три сосиски на каждый тост, правда одна сосиска упорно противилась и норовила упасть, потому Санс использовал голубую магию, чтобы не дать ей это сделать.       — Кетчуп? — спросил он.       Папирус отрицательно покачал головой, и Санс приправил одну из стопок из тоста, яйца и сосисок таким количеством кетчупа, что это должно было вызвать смех, в это время вторая партия хлеба выпрыгнула из тостера. Папирус не мог использовать голубую магию, как его брат, но он все равно хотел помочь, поэтому кончиками пальцев взял готовую партию тостов и поднес их Сансу, который взял их и положил поверх своих… бутербродов, по всей видимости.       — Видишь? Завтрак чемпионов, — сказал Санс с улыбкой, добавляя немного томатов и грибов на тарелки, затем он отнес их на кухонный стол.       Папирус не удержался и заключил Санса в объятия со спины, прижимая его руки к телу.       — Я люблю тебя, брат.       — Ха. Конечно любишь.       — Я серьезно, — прошептал Папирус, обнимая его крепче и опуская свой череп на голову брата.       Санс освободил свою левую руку и погладил голову Папируса.       — Я тоже тебя люблю, Папс. Ну же, давай есть, а то все остынет.       Папирус не сразу смог отпустить брата из своих объятий, но в конце концов, он ослабил хватку. Когда он пошел за соком к холодильнику, Санс сел на свое место за небольшим кухонным столом и откусил приличный кусок от своего бутерброда.       — Ммм! Неплохо, вообще-то. Такой харизматичный вкус угля, — он поднял свои глаза на Папируса, когда он поставил перед ним забытую чашку кофе. Его младший брат все еще был расстроен, поэтому он решил взять для шуток небольшой перерыв. — Что такое, бро?       Папирус глубоко вдохнул, когда садился напротив Санса и своей тарелки. Так, вот и оно. Он делает это.       — Правда в том, что…       Он посмотрел на Санса, державшего свой бутерброд в одной руке, а другой протягивающейся к кофе без молока, с любопытством смотревшего в ожидании продолжения.       — Я просто…       Это было неправильно. Это ужасная ошибка.       После такого провала он просто не может признаться. Каждая мелочь должна соответствовать его высоким стандартам!       — Я просто хотел приготовить идеальный завтрак, — вздохнул Папирус.       — О, Папс, не будь так требователен к себе. Получилось круто, сам попробуй!       Папирус потыкал в свой бутерброд с некоторым сомнением и отвращением на носу, и, немного поколебавшись, откусил маленький кусочек… не так уж и плохо, к его удивлению.       — Все равно не идеально…       — Не для меня, — сказал Санс, пожав плечами и продолжив есть.       Папирус почувствовал, как его душа почти взорвалась от обожания к его брату, потребовалось все его самообладание, чтобы не дать этому чувству обличительно материализоваться в груди.       Вот почему он любил его, и даже больше — был влюблен в своего брата: несмотря на все его недостатки, он был самым добрым монстром, которого знал Папирус. Несмотря на четыре года разницы — Санс был старше, — он с детства заботился о Папирусе, и до сих пор продолжал заботиться о нем.       В домашней обстановке его старший брат не мог убрать даже носка, но когда речь заходила о работе, его трудолюбие нельзя было не заметить: он отвечал за несколько караульных станций, владел собственным бизнесом по продаже хот-догов, приносившим дополнительный доход, время от времени выступал в комедийных шоу и даже принимал на себя обязанности судьи, когда в нем нуждался Король Азгор. Санс делал все, чтобы убедиться в том, что его младший брат мог сфокусироваться на своей учебе, когда он был еще маленьким, а сейчас, что он может сосредоточиться на тренировках, дабы стать королевским стражем. Все что он делал, он делал для того, чтобы Папирус мог осуществить все свои мечты.       Во всем мире не было брата лучше него, и Папирус был уверен, что лучше него партнера просто не найти, даже во всем мире.       — Мне реально надо уже идти, — сказал Санс, вставая, и допивая остатки кофе одним большим глотком.       — Уже? — Папирус взглянул на часы, висевшие на стене. — Но… до начала твоей смены больше часа! Почему ты так рано уходишь?       — Я не говорил тебе? Вчера Андайн приказала мне встретиться со ВСЕМИ часовыми и стражами отсюда и до самого Хотлэнда и принести ей их отчеты. — Санс с гримасой потер лицо. — Только потому, что мне не нужно ходить всюду пешком, еще не значит, что телепортация не утомительна, черт возьми…       Не только желание Папируса провести утро вместе потеряло всякую надежду, но к тому же теперь Папирус понимал, что он не увидит своего брата аж до самого вечера. Этот день просто не мог стать еще хуже.       — К чему такая спешка? — сказал Папирус, стараясь скрыть разочарование в голосе.       — Эх, — Санс пожал плечами. — Она хочет пройтись по отчетам до Гифтмаса, так что… Ох, черт, я и забыл! — он бросился к календарю, висевшему прямо под часами, и что-то набросал на нем прикрепленной к нему ручкой. — Пару недель назад я согласился выступить в Отеле МТТ в канун Гифтмаса. Ох, они хотели, чтобы я подготовил новый монолог и…       И день Папируса стал еще хуже.       — Подожди, ты будешь работать в канун Гифтмаса?       Его огорчение должно было быть очевидным, потому что Санс обернулся и посмотрел на него с немного виноватым видом.       — Это ненадолго. Как только я закончу, я вернусь обратно, использую пару коротких путей. Мы просто… поужинаем немного позже, и только.       Папирус ничего не сказал, только уставился на нетронутый стакан с соком и дернулся, когда почувствовал руку Санса на своем плече.       — Ну же, Папс, не дуйся. Мне хорошо заплатят.       — Я знаю, просто… Я надеялся провести канун Гифтмаса вместе с тобой, как мы всегда делаем.       — Мы и проведем! — Санс улыбнулся. — Слушай, есть идея: ты готовишь что захочешь и, когда я вернусь, мы расстилаем скатерть на полу и поужинаем, глянем, как Меттатон спасает Гифтмас, как каждый год делаем.       — Как домашний пикник?       — Именно. Если поступим так, то ничего не пропустим.       Папирус знал, что его брат будет настолько уставшим, что заснет, как только закончит есть. Так всегда бывает, когда он работает допоздна или часто использует короткий путь.       Такое было далеко от представлений Папируса об идеальном Гифтмасе, но он улыбнулся, и сказал:       — Мне нравится эта идея.       — Хорошо, — Санс легонько чмокнул брата в висок. — Ну, я ухожу. Не будешь против откалибровать головоломки в одиночку?       — Разве я не всегда так и делаю? — сказал Папирус с самодовольной ухмылкой.       — Ты самый лучший.       Санс закрыл глаза, чтобы сфокусироваться на точке, куда ему нужно переместиться.       — Санс?       — А?       — Оденься, прежде чем пойдешь.       Санс разлепил глазницы, осмотрел себя, и затем взглянул на Папируса с глупой ухмылкой.       — Даже не знаю, что бы я без тебя делал.

~•~•~•~•~•~•~

      Папирус поочередно раскладывал продукты, не забывая убеждаться и перепроверять, лежат ли они на самых «правильных» местах, которые, конечно же, он сам и определял.       Он все еще мерз от неожиданно возникшей снежной метели на улице. Было достаточно трудно нести все продукты самому, и он немного гордился собой, осматривая полки заполненного здоровой едой холодильника: молоко, яйца, масло, йогурты, все виды фруктов и овощей… Да, он ничего не упустил, а все благодаря тому, что он заранее составил список покупок, лишний раз подтверждая, какой он ответственный скелет!       Закончив, Папирус с волнением посмотрел на часы на стене; было уже довольно поздно, а Санс еще не вернулся. Он подумал о том, чтобы отправить ему сообщение, но знал, что Санс, вероятно, забыл свой телефон дома, забыл зарядить его или вообще не думал проверять свои сообщения. То, что поначалу ему казалось проклятьем, оказалось на самом деле благословением, и хорошо, что Андайн отправила его выполнять поручения за Сноудином; душа Папируса перевернулась от одной мысли о том, что он не смог бы связаться с Сансом, охраняй он в одиночестве при таком ужасном похолодании одну из своих станций в западных лесах.       Папирус сбросил с себя наваждение, покачав головой; не было никакого смысла в том, чтобы мучить себя выдуманными сценариями, поэтому он сосредоточился на приготовлении ужина. Уже не хватало времени, чтобы приготовить что-то изысканное, поэтому он отдал предпочтение старым добрым спагетти с тунцом и томатным соусом. Это быстро, сытно, и это был рецепт, который он освоил после череды не особо удачных попыток.       Папирус наполнил чайник водой и, ожидая, когда вода закипит, его мысли снова вернулись к брату: Санс насладится идеальным домашним ужином после трудного рабочего дня. Он будет расслаблен и счастлив, и Папирус расскажет ему без всяких обиняков, какие чувства он к нему испытывает. «Я знаю, что Санс любит меня», — говорит он себе, наливая горячую воду в кастрюлю, добавляя пасту и помешивая, чтобы она не прилипла к стенкам. «Здесь нечего бояться. Любовь побеждает все, она ничего не портит. Я позабочусь о том, что все будет идеально, и у него не будет причин отвергнуть меня, и потом мы наконец…».       — Хэй, бро.       Папирус подскочил как испуганный кот с грацией картошки.       — САНС, РАДИ СВЯТОГО АНГЕЛА!..       Он повернулся, не оставив Сансу ни шанса, чтобы успеть скрыть следы веселья на его лице. У него была такая большая улыбка, из-за которой его глазницы всегда выглядели немного прищуренными.       — Прости.       — Тебе ни капли не жаль, — сказал Папирус, обвинительно тыча в него ложкой для подачи пасты.       Санс просто пожал плечами и потер глазницы. Он выглядел даже более измотанным, чем обычно; его синий худи был у него под рукой, а его влажная от пота футболка прилипала к костям. Он, должно быть, быстро и много раз подряд использовал короткие пути всю дорогу от Хотлэнда, и резкое изменение температуры не могло хорошо сказаться на его самочувствии.       — Нужно немного подождать, скоро ужин будет готов, — сказал Папирус. — Почему бы тебе не принять душ и не отдохнуть, пока я тут заканчиваю?       Санс устало кивнул и ретировался прочь из кухни, слишком истощенный для еще одной телепортации. С большим трудом Папирус удержался от того, чтобы не напомнить брату снять кроссовки. Он не хотел утомлять его и придираться, особенно не перед таким важным разговором.       Как только от него и след простыл на кухне, Папирус накрыл стол и сосредоточил все свое внимание на готовке, ругая себя каждый раз, когда его мысли норовили отвлечься. Ужин должен был быть безупречным; он не мог позволить себе отвлечься и испортить его.       Спагетти были сварены идеально. Соус был насыщен избытком перца, как нравилось Сансу. Соотношение пасты и соуса было идеальным. Завершающим штрихом была легкая посыпка из трав на обе тарелки.       Папирус подбоченился и с гордостью рассмотрел свой шедевр.       — Так приятно пахнет, Папс. Умираю с голоду.       Папирус был так увлечен своим делом, что не услышал, как Санс зашел на кухню. Он обернулся на голос и увидел, что его брат уже сидел за кухонным столом с расслабленной улыбкой и сонным взглядом. Папирус подозревал, что его брат наблюдал за ним некоторое время, и благодарил звезды, что он не относился к тем, кто говорит о чем думает вслух.       — Ты выглядишь еще более уставшим, чем обычно, — сказал Папирус, беря тарелки. — У тебя не было перерывов?       — Нет… Иначе я бы сейчас только начал в Хотлэнде свои дела.       — Ты хотя бы поел?       Санс протер руками глазницы, качая отрицательно головой, испустил тихий вздох, но сразу оживился, когда перед ним возникла огромная тарелка спагетти.       — Спасибо, бро, — спрятав зубья вилки с едой во рту, он закрыл глаза и издал стон, который заставил душу Папируса подпрыгнуть. — Ммм! Так здорово, Папс. Я думаю, в этот раз ты превзошел сам себя. Это идеально.       Папирус был невообразимо счастлив видеть, как его дорогой брат ест еду, в которую было вложено столько любви и заботы. Его не волновало, что они не говорили о том, как у них прошел день, или о том, что они хотят посмотреть или почитать этим вечером; Санс был чересчур голоден, чтобы о чем-то говорить.       Папирус воспользовался тишиной, чтобы упорядочить свои мысли. Вечер был настолько приятным и расслабляющим, что он даже подумал отложить этот Важный Разговор, на всякий случай, не желая если что испортить настроение… Но нет! Не было момента идеальнее этого. Санс почти расправился с половиной своей порции, и Папирус слишком долго ждал, и нельзя забывать о небезызвестной опасности — Санс вполне может уснуть прямо вот так, за столом и с вилкой в руке.       Великий Папирус собрал все свое мужество в кулак, которого было очень много, и сказал:       — Санс… Я х-хочу кое-что… — и его голос стих.       Его брат взглянул на него, со ртом полным еды, и ободряющим звуком побудил его продолжить.       Папирус сжал кулаки, лежащие на коленях, посмотрел Сансу в глаза, и выпалил:       — Я люблю тебя!       Санс не отреагировал. Вообще никак. Он просто смотрел на Папируса и, спустя мгновение, его глазницы немного расширились, когда его настигло понимание. Как только он проглотил свой кусок, он улыбнулся и сказал:       — Ладно. Что ты хочешь?       Папирус не мог поверить в это. После всех его сомнений, всех его страхов… оказалось так легко. Санс, должно быть, уже что-то подозревал, потому что он не выглядел удивленным ни на йоту. Папирус должен был ожидать этого: его брат очень умен и наблюдателен!       — Я… — он забеспокоился, пытаясь ответить на вопрос. Чего ему хочется? — Мы могли бы сходить куда-нибудь… или… я не знаю… — он немного покраснел, пряча глаза.       — Э-э… Куда ты хочешь пойти?       — Я не знаю, туда, куда все ходят на свидания.       — …Что? — Санс медленно положил вилку на тарелку с настороженным выражением на лице.       — Ам… — Папирус не забывал о внезапной смене настроения его брата, так что следующие слова выбирал с осторожностью. — Я просто предложил. Конечно, я пойму, если более медленное развитие событий для тебя удобнее. Мы можем просто посмотреть какой-нибудь…       — Папирус, если это была твоя шутка, то она не смешная, —Санс называл своего младшего брата полным именем только когда был очень серьезен. Или зол.       На секунду у Папируса возник соблазн сказать, что да, это всего лишь шутка, что он просто так хорошенько подшутил над Сансом… Но реакция Санса абсолютно не имела никакого смысла! Он ведь не предложил ему сразу прыгнуть к нему в постель! Свидание было вполне разумным вариантом, так что…       — Почему ты так расстроен? — решился спросить Папирус.       — Ты серьезен, — и это уже был не вопрос.       Ярость вспыхнула внутри Папируса.       — Конечно, я серьезен! Я признался тебе в любви, ты спросил меня чего я хочу, и когда я сказал тебе… Ну, нет, когда я предложил тебе, ты просто сердишься!       — Твоя л-люб… Папирус, я д-думал, ты сказал это, потому что х-хотел попросить что-то! Новую фигурку там или… я не знаю! Не… — он развел руками, пытаясь найти слова, чтобы продолжить. Но не смог.       Папирус был потрясен. Его брат неправильно его понял, и он не мог его в этом винить: Папирус всегда был более открыт в выражении своих чувств, нежели Санс, который скорее отвечал на проявление чувств, чем инициировал их. Почему он не внес ясности? Однако это недоразумение пролило свет на нечто важное.       — Так ты видишь меня? — спросил Папирус, его голос был тихим. — Как ребенка, который говорит: «Я люблю тебя», только, когда ему нужна новая игрушка?       — Н-ну… да! Т-ты ведешь себя с-сейчас как ребенок!       Санс прикрыл свои глазницы, сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться и взять свое заикание под контроль; это было старой историей. Будучи взрослым, его речевой недостаток возникал только тогда, когда он очень нервничал, что происходило крайне редко. Он гордился своей способностью сохранять хладнокровие даже в трудных ситуациях, особенно в Зале Суда… Нет, он не будет об этом думать сейчас. То, что происходит — важно. Ему нужно сосредоточиться.       Его младший брат сохранял молчание, так что спустя еще несколько глубоких вдохов, Санс сказал:       — Слушай, Папирус. Я знаю, это должно быть тяжело… Я… Я думаю, дело все в том, что некоторые дети западают на тех, кто о них заботится, и… все это время это была история про тебя и меня, но… — Санс вздохнул. — Ты уже не ребенок. Я не знаю, сколько это уже продолжается, но тебе нужно отпустить все это. Ты знаешь, что это невозможно.       — Но почему? Ты не любишь меня?       — Конечно люблю, Папс, но как брата. Это совсем другое чувство, я знаю, что ты понимаешь, о чем я. И ты так же знаешь о порче души.       — Это глупости! — сказал Папирус, сжимая кулаки на своих коленях. — Любовь не может испортить душу!       Санс вздохнул.       — Любовь, сбившаяся с пути, может. Она превращается в яд, который все разрушает, — он замолчал на мгновение, как будто раздумывал, что ему сказать, но в конце концов покачал головой и сказал. — Папирус, пообещай мне, что забудешь об этом. Что ты попытаешься познакомиться с кем-то еще и найдешь кого-то, кто будет тебя достоин. Я не буду тебе мешать, дам свободу действий, и как только ты сможешь обеспечивать себя сам, я съеду и…       — Нет, — тон в голосе Папируса не допускал возражений, холодный и окончательно ставящий точку. — Я не позволю тебе оставить меня.       Папирус встал так быстро, что его стул откинулся назад и упал. Санс отзеркалил его движения, спотыкаясь в ногах, и его душу поглотил страх, когда его младший брат направился к нему, делая широкие шаги.       — Я люблю тебя, Санс, — сказал Папирус, излучая сладкую нежность, заключая его в свои пылкие объятия, говорившие о силе его любви. — Я позабочусь о тебе. Я сделаю тебя счастливым, ты поймешь.       — Отпусти меня! — потребовал Санс, изо всех сил стараясь освободиться.       — Ты такой упрямый, дорогой брат… — Папирус ослабил хватку и наклонился к Сансу лицом к лицу. — Но если бы ты только дал мне шанс…       Он мягко стукнул зубами о зубы своего брата, желая, чтобы Санс понял, что у них может быть.       Санс замер на секунду, его зрачки превратились в маленькие точки.       Затем, без предупреждения, в его глазницах смешались, замерцав, голубой и желтый, и невидимая сила столкнула Папируса с кухонным столом.       Боль пронзила позвоночник Папируса, но она не шла ни в какое сравнение с той агонией, которая разгоралась в его душе.       Санс никогда не использовал против него свою магию, даже когда они дрались в юности. Он всегда настаивал на том, что магия может быть опасна, что многие монстры получали травмы, когда несерьезно подходили к использованию магических атак, и также, что он должен использовать их только во время практики… или в случае опасности.       Папирус был в шоке и не замечал слез, катившихся вниз по его скулам. Он никогда не видел своего брата таким разъяренным.       — Никогда больше так не делай, — прошипел Санс, его голос был суровым и угрожающим, когда он вытер рот с отвращением.       Папирус держался за столешницу, дрожа от напряжения. Даже в самых худших сценариях он не мог представить себе такой исход. Санс не только не любил его в ответ… ему было противно, так яростно он испепелял его взглядом. Папирус потерял его, хотя даже не имел.       Нет. Нет, Великий Папирус не собирался сдаваться. Его любовь преодолеет это, пусть начало ухабистое, но Санс вернется к прежнему расположению духа, как только успокоится и выслушает его.       — Брат, пожалуйста, — дрожащим голосом заумолял Папирус, делая неуверенный шаг в его сторону. Санс сделал шаг назад. — Прости меня. Я больше не буду целовать тебя, если ты не захочешь этого. Пожалуйста, не бойся меня…       — Я тебя не боюсь, — в резкой манере ответил Санс. — И я никогда не захочу, чтобы ты целовал меня. Просто выкинь уже это из головы.       — Я… я не могу, Санс. Я люблю…       Санс не стал слушать дальше, вышел из кухни, не произнеся ни слова, и направился прямиком к двери.       — Прошу, Санс, не уходи…       — Повзрослей уже, блять, Папирус, — Санс захлопнул за собой дверь.       — …на улице метель, — прошептал Папирус в пустую гостиную.