По дороге из черных фиалок

      Дженни стоит у закрытых школьных ворот с рюкзаком, надетым на оба плеча, и лицом человека, который успел прожить маленькую войну от полуночи до рассвета.       Утро так и не наступило: просто ночная тьма сменилась бесцветной серостью за окном, пока Дженни лежала под одеялом, глядя в потолок. А на рассвете она засела в ванне, пытаясь склеить очевидную надломленность, пока набранная вода не остыла, став прохладной.       Почувствовать себя целее не удалось, только припозднилась с выходом из дома, заново вживаясь в привычную роль перед зеркалом:       "Дженни у которой всё просто замечательно".       — Вы опоздали, — монотонно сообщает дежурный учитель, даже не глядя в сторону школьницы, словно в нём ни грамма милосердия. — Ворота закрыты.       Спасибо, Кэп.       Впрочем, это было ожидаемо. Алгоритм действий на подобный случай давно просчитан, и правая нога уже делает уверенный шаг назад.       План А — войти нормально — провалился.       Ну а план Б, по непонятным причинам, не вызывал у Дженни ни капли сомнений.       — Теперь, любительница поспать подольше, ждите звонка, потом в учительскую за объяснительной, — язвит дежурный, — И после этого вы сможете пройти на второй урок. Увы, на первый вам уже не попасть.       Он, наконец, отрывает взгляд от своего мобильного, вот только перед собой уже никого не видит.       За зданием школы всегда царит свой тайный мир: редкие всполохи утреннего дыма и тихие голоса старшеклассников, которые совсем не спешат идти грызть гранит науки в класс.       — Ты что, курить бросаешь? — под очками у Сон Мина блестит недовольство: Ю Бин вот уже две минуты держит в пальцах тлеющую сигарету, не сделав ни одной затяжки.       Тот моргает и смотрит вниз: сигарета дотлела почти до фильтра.       — Нет, — отрезает он и подносит её к губам. — Просто вкус мерзотный.       — Ты же всегда куришь именно эту марку.       — Значит, разонравилась.       — Это пугает, чувак, — смеётся Сон Мин и хлопает друга по спине. — Я ведь не разонравлюсь тебе так же внезапно?       — А ты мне никогда и не нравился.       Ю Бин довольствуется издёвкой.       Сон Мин фыркает, но совсем не обижается.       — Кстати, лихо ты вчера с урока слился. Учитель философии спрашивал о тебе, я сказал, что ты ушёл на поиски истины и, возможно, никогда не вернёшься, — он замолкает на секунду и уточняет: — С госпожой Хон всё в порядке?       — У неё рецидив. Я силком отвёл её обратно в больницу.       — Чёрт, мужик, — сочувственно выдыхает Сон Мин, затем добавляет чуть откровеннее: — А сам ты…В порядке?       Ю Бин хмурит брови, задумчиво опуская лицо.       В порядке.       Вот только всё утро в памяти всплывает не прощальное касание холодных рук матери, а неуместный и абсолютно лишний элемент — девчонка, что привязалась к нему в самый неподходящий момент. Ю Бин тогда вспылил, выплеснул дерьмо, что копилось внутри, и даже почувствовал лёгкое облегчение после. Вот только теперь он то и дело вспоминает собственный голос, неприятно грубый и жёсткий. А ещё её глаза...Особенно глаза! Такого взгляда Ю Бин ни у кого раньше не видел: ласкового, открытого, сверкающего не пойми чем. Пониманием? Покровительством?       Уж точно не таким взглядом должен смотреть человек, которого только что облили грязью.       Он одёргивает себя сам: не хватало ещё винить себя за резкость. Да и в целом не стоило девчонке лезть к нему, теперь, наверное, даже близко не сунется — и прекрасно.       — В полном.       Окурок летит в сторону, врезается в стену и под лёгкие искры раскалённого пепла опадает на землю.       — Вечно ты так, — с сигаретой в зубах разглагольствует Сон Мин, — Я спрашиваю, потому что люблю тебя и хочу помочь, но ты взвалил всё на себя одного и…       Фразу он не завершает, уставился куда-то прямо перед собой и Ю Бина локтем толкает, побуждая посмотреть туда же.       — Ты это видишь? — негодующе щурит глаза друг.       Если присмотреться, заметно как с наружной стороны каменного школьного ограждения, выполняющего роль забора, две девичьи ладошки ловко цепляются за его верхушку. Затем из-за стены появляется тёмная макушка с ровным пробором. Сразу после — до боли знакомое лицо, крайне сосредоточенное на деле.       — Ай, твою мать, — негромко ворчит Дженни, пока пытается попасть на территорию школы, забираясь на невысокое препятствие.       В моменте дёргается, чуть не соскальзывает, кажется, что вот-вот сорвётся, но упорно продолжает карабкаться. А когда всё же, с божьим чудом, на локтях подтягивает всё своё тело, укладываясь вдоль верхушки ограждения животом, замирает и балансирует равновесие в этой горизонтальной позе.              Оба парня тоже замирают в секунде немой тишины. Им бы помочь девчонке или спросить, в своём ли она уме, но зрелище оказывается настолько неожиданным, что те полностью теряют способность ориентироваться в ситуации.       Нелепый спектакль. Утро в цирке.       Абсолютно ясно, как неприлично задёрнулась школьная юбка Дженни в попытках забраться наверх, но её это совсем не волнует.       Ю Бин намеренно отворачивает голову в сторону — воспитание заставляет. Хотя увидеть участок с чёрной кружевной тканью всё равно случайно успел и теперь чувствует, как кровью наливаются собственные уши. Зато его друг наблюдает, широко распахнув глаза. Кажется, ещё немного и упадёт в обморок от восторга.       — Отвернись, придурок, — взрослым тоном делает замечание Ю Бин. Сон Мин согласен, он нехотя прикрывает глаза тыльной стороной ладони.       Дженни не прочь передохнуть пару секунд, лёжа вот так на верхушке ограждения, но её рюкзак на спине предательски перевешивается в правую сторону и тянет девчонку за собой, отчего та стремительно летит вниз.       Раздаётся карикатурный грохот.       Услышав звук падения, взгляд Ю Бина с родительской озабоченностью возвращается к нарушительнице спокойствия: та неспешно усаживается на коленки, а руками упирается в землю. Лицо не прочесть, оно прикрыто шторкой из тёмно-шоколадных локонов, которые сегодня не заплетены в косички.       Ю Бин неосознанно дёргается, намереваясь кинуться к ней.       Внутри вновь что-то кричит, до боли вспыхивает грудная клетка. Он не понимает, что это за херня, но точно знает: его до невозможного тянет подойти и убедиться, что на этой чудачке нет ни царапины.       Да только девчонка не оставляет шанса.       Уже в следующую секунду, она невозмутимо подскакивает на ноги, отряхивая немного содранные колени и школьную форму от пыли, одним самоуверенным движением отбрасывает беспорядочную копну волос назад и, схватившись за лямки рюкзака, бегом устремляется в сторону входа в школу.       А пробегая мимо единственных свидетелей своего поступка, улыбается до ужаса обворожительно, словно та не грохнулась только что плашмя вниз с полутораметрового ограждения. И, наперекор всему, что Ю Бин наговорил ей вчера, ошпаривает его своим коронным:       — Привет, Хон Ю Бин!       Не теряется. Не проигрывает. Не смущается. Да в ней, похоже, вообще отсутствует способность испытывать неловкость.              На симпатичном лице смесь из чистейшего дружелюбия и адреналина. Как будто нарушать правила для неё — самая любимая игра из всех, и сейчас она развлекается на полную катушку.       Дженни выглядит довольной.       А вот у Ю Бина случается короткое замыкание: стоит недвижимым изваянием, ни звука, даже не моргает, только пытается понять, почему внутренний катаклизм вновь бушует при виде неё, да с ещё больше силой. Сердце теперь стучит, как оголтелое — беззвучный протест к тому, что он увидел.       К чему? Что такого он увидел в ней опять?       А потом понимает, как шлепком по щеке: эта почти космическая синева, которой сегодня отливает её тонкая кожа под глазами. Два жирных синяка, настолько очевидных, что хочется стереть пальцами — явные следы усталости. И не просто недосыпа, а тотального отсутствия сна. Делала уроки? Тусовалась в клубе до утра?       Какая ещё может быть на то причина?       В реальность возвращает друг, который, как под гипнозом, шепчет влюблённое:       — Охренеть...       Сон Мин провожает исчезающую за поворотом девчонку взглядом героя из безнадёжных мыльных опер.       — Чувак... — он с неподдельно серьёзным выражением лица поворачивается на Ю Бина. — Если ты сам ещё не решил этого сделать, можно я на ней женюсь?       — Зачем тебе моё разрешение?       — Так она же твоя подружка, вон здоровается постоянно, — Сон Мин обнимает за плечи друга. — Признайся: вы тайком встречаетесь?       Ю Бин, давно привыкший к таким приколам, в этот раз чувствует сильный дискомфорт. Он одним простым движением сбрасывает с себя чужую руку, не готовый шутить о подобном, устремляет свой взгляд вперёд, на каменное ограждение, которое минуту назад, будто гору Эверест, успешно покорили.       И, в который раз, повторяет слова:       — Я её не знаю.       Последний урок казался долгим, как бесконечная пытка. Учитель по литературе, женщина лет сорока с мягким голосом и потёртым томом мифов в руках, вещала что-то. Кто-то в классе тайком хихикал, кто-то внимательно слушал. Дженни сидела у окна и пустым взглядом изучала серые тучи, что ненавязчиво намекали на приближение осенних холодов.       Сегодня ей, как никогда, хотелось быть ближе к небу.       — Существует менее известный миф о дочери титана Атласа, — учитель перелистнула страничку книги. — Та была простой смертной, вот только имела необычайную красоту, что была способна затмить даже богинь. Увидев всего однажды, Бог Солнца Гелиос влюбился в неё без памяти. Он устремил на неё всё своё внимание: обжигающие лучи солнца преследовали и причиняли невыносимую боль, делая влечение Гелиоса пыткой. И тогда нежное существо воскликнуло в отчаянии и взмолилось к Зевсу, как верховному божеству, с просьбой защитить её.       Мобильник вибрирует, Дженни проверяет: на экране зловещее сообщение от неизвестного номера.       "Буду через 15 мин".       Прямо к концу уроков, как и обещал. Как же, блять, пунктуально.       — Смилостивился Зевс и спрятал девушку на небесах Олимпа, в самых глухих лесах среди прохладных рощ. А чтобы уберечь, обратил он её в фиалку — тонкую, скромную, любящую тень.       Дженни не отвечает на сообщение, переворачивает телефон экраном вниз, зажимает меж пальцев карандаш и начинает вырисовывать на полях тетради маленький цветок.       Грифель ломается и рассыпается на тёмно-серые осколки раньше, чем она успевает дорисовать лепестки, оживив цветок до конца.       Её тошнит.       Не физически, а как если бы блевануть тянуло само её нутро, словно в груди застряло что-то мерзкое, горькое, токсичное и отравляло её изо дня в день. Ей бы хотелось очиститься от прошлого, затереть все грязные пятна наждачной бумагой, до дыр, до кровавого месива, на край уж облиться бензином и сжечь всё дотла, только бы больше не испытывать это омерзительное чувство к Палачу, доказавшему вчера, что та всё ещё принадлежит ему.       Она бредила этим всю ночь и всё утро, а теперь кидает ещё один мимолётный взгляд в небо, тянет руку вверх и отпрашивается в туалет.       Нужен воздух, просто немножечко кислорода, но вместо того, чтобы спускаться к выходу во двор, Дженни, как по инерции, шагает на самый верхний этаж. У Ин однажды неосторожно обмолвился, что дверь, ведущая на крышу здания школы, всегда открыта, хвастаясь тем, что этот секрет знает только он, и, почти во всём, оказался чертовски прав.       Дженни толкает тяжёлую металлическую дверь и под слабый гул ветра шагает вперёд. Гравий под туфлями скрипит и шуршит, она обходит квадратный выступ технического блока, добираясь до небольшого порога у самого края крыши, затем взбирается на него и бесчувственно смотрит вниз.       Там, на школьном спортивном поле, шумит жизнь.       Компания учеников спорит и смеётся, активно отбирая друг у друга баскетбольный мяч.       Любимая игра отца.       После его смерти казалось, что половинку Дженни вырезали и забрали. Вторая с кровоточащей дырой осталась одиноко бродить по миру. Чувство пожирающей пустоты не покидало её, пока не появился Джу Вон.       Тогда их странное покровительство друг другу починило поломанный в сердце механизм.       Какая же чудовищная ирония…       Дженни переминается, оценивая степень высоты, на которой находится: под ногами четыре с половиной школьных этажа и долгожданная встреча с папой, после которой она, не раздумывая, встанет на колени и начнёт молить о прощении.       За то что его место в сердце занял настолько испорченный человек и до сих пор оставался там. За то, что Дженни невозможно глупая и ведомая и, теперь уже, безвозвратно испорченная настолько же, насколько Джу Вон. За то, что маму не уберегла от смерти, а себя саму потеряла еще при жизни.       Один шаг.       И можно будет, наконец, избавиться от грязи, прилипшей к ней, никому не причинив вреда.       Всего один шаг.       — Слезть не хочешь?       Дженни вздрагивает, оборачиваясь назад, и Ю Бин готов поклясться, что видит в лице девушки разочарование, вызванное своим появлением. Длится оно всего с секунду, после чего та вновь отворачивается к обрыву.       — Хон Ю Бин, — голосок неузнаваемый. — Скажи… — тихий, сжатый, прищученный. — Тебе когда-нибудь хотелось сбежать?       Ю Бин не отвечает, просто не может.       Он впился глазами в спину Дженни, пока внутри него всё стягивается в липкий узел: вот же оно, то о чем девчонка врала всем вокруг. Вот причина катаклизма, который изводил его идеей "с ней что-то не так!" с самого начала. Всё! Конец играм. Он раскусил, поймал версию, сокрытую от чьих-либо глаз!       Только триумфа на удивление не испытывает, даже намёка на сладкий вкус победы, как и желания обвинить в лицемерии.       Видеть Дженни такой разбитой почти мучительно.       Его опаляет мгновенная реакция, сотканная из инстинктов, что заложены природой, и свойств характера, отвечающих за «мужское», которого тому досталось преобладающее количество.       Ему хочется защитить.       Схватить эту маленькую, хрупкую девчонку в охапку и пообещать, что с этого момента ничто и никто во всём этом треклятом мире больше не заставит её чувствовать себя вот так. Сказать, что пусть она лучше ежедневно достаёт его своими дурацкими приветствиями, обзывает «Хон Ю Бином» или как только пожелает, только не стоит здесь, перед ним, вот настолько израненной.       Но куда ему?       Что он вообще может после того, как нагрубил вчера?       Разве что только сделать пару бесшумных шагов вперёд, к точке, из которой, как ему кажется, успеет помочь хоть чем-то, если та оступится.       И потянуть время, в попытке определить, насколько всё плачевно:       — Сбежать куда?       — Куда угодно.       — Я нужен здесь.       Дженни кивает своим же мыслям, задумчиво разглядывая горизонт перед собой. Словно знала, что ответ её не разочарует.       Хон Ю Бин не разочаровывает. Вообще.       — Точно, здесь твоя мама.             — Твои родители тоже здесь.       Нарушительница спокойствия замирает всем существом, кажется даже дышать перестаёт.       Секунда. Три. Пять.       Она слишком добросердечна, чтобы ставить собеседника в неловкое положение, указывая на то, как сильно он ошибается.       — Конечно, — наконец, слабая улыбка и опущенный взгляд, как если бы основная часть её мыслей так и осталась недосказанной.       Ю Бин не понимает, насколько огромна эта часть.       Но отчего-то очень хочет.       Ему бы прочитать, разгадать, увидеть следы боли, что заставила школьницу подняться на этот самый край: личико болезненно бледное, глаза порозовели от недосыпа, только осанку всё равно держит непоколебимо прямо. В зрачках блестит странная безнадёжность и кажется, что она была там всегда.       — Он тебя что ли обижает?       Вопрос неуместным плевком вылетает внезапно даже для самого Ю Бина, а сразу после он хочет втащить самому себе кулаком. Всё в нём выдаёт отторжение: произнесённое он предпочёл бы забрать обратно. Всё, кроме лица: скулы натянуты, самурайский взгляд пожирает Дженни в ожидании ответа.       — Ты о ком?       — Тот парень с охраной на майбахе, — голова указывает куда-то в бок, видимо в сторону школьного двора. — Он тебя обижает?       Ю Бин был там и видел, как несколько дней назад молодой мужчина, выглядящий, словно сошёл со страниц журналов про бизнес, приехал к Дженни, чтобы поговорить. Разговор он не слышал, стоял в компании шумных одноклассников на другой стороне двора, но выглядело, как что-то очень личное, почти интимное: на повышенных тонах, с прикосновениями.       Дженни резко оборачивается, на её лице то ли испуг, то ли изумление, демонстрирующие, что Ю Бин затронул запретную тему.       — Почему ты так думаешь? — голос тоже другой: резкий, настороженный.       — А почему ты хочешь сбежать?       Хороший вопрос. Хороший, вот только он не передаёт и половины того, чего хотел бы понять Ю Бин.       Почему позволяла старому ублюдку преподавателю лапать себя тогда, в учительской? Почему считаешь, что заслуживаешь такого обращения? Почему на людях сияешь и улыбаешься, а сразу после стоишь на крыше и смотришь на меня этим дурным взглядом, будто собиралась сигануть вниз, если бы я не прервал?       — Климат не нравится. — Почему постоянно врёшь? — Мне бы подошло что-то более тёплое, желательно с ежедневным доступом к пляжу.       — То, о чем ты говоришь называется переездом. А сбегают только тогда, когда есть от чего.       Дженни еле слышно выдыхает воздух.       — Тогда от судьбы, — неуверенно произносит она и осторожно интересуется: — От неё можно сбежать?       Ю Бину видно, как важен его ответ. Словно от него зависит чужая жизнь, что, судя по всему, итак в данный момент держится на волоске: не умолчать, не съехать с темы.       — Нет никакой судьбы, — спокойно рассуждает он. — Есть люди и решения, которые они принимают.       И в его мире всё именно так.       Фатализм — пустой звук, вымысел тех, кто привык сидеть на месте, послушно сложив руки и ожидая от жизни чуда. Если бы Ю Бин верил в судьбу, то давно бы уже голодал на улицах, квартиру бы изъяли, а мамы и вовсе не было в живых.       — Правда? — мягко переспрашивает Дженни, впитывая новую точку зрения. — Звучит хорошо, очень хорошо.       Вот они, оттенки Хон Ю Бина, что так сильно нравились ей с самой первой встречи: незыблемая сила, словно ледяная скала. Чтобы выжить, он научился бороться, тогда как Дженни — только виртуозно подстраиваться.       Два тёмных полнолуния влюблённо пляшут по лицу парня, запоминая каждую деталь: холодные черты, вылепленные из мрамора, и такой же обжигающе холодный, пристальный взгляд, ищущий ответы, которые, увы, никогда не сможет получить.       Дженни скорее умрёт, чем подвергнет его опасности, имя которой Рю Джу Вон.       А Ю Бин до ужаса утомился от непреодолимого желания взять девчонку в свои руки и утащить подальше с этого проклятого края крыши, отделяющего её от конца расстоянием длиной в один неуклюжий шаг, поэтому хрупкий внутренний баланс, что тот старательно пытался сохранить, даёт трещину, как и голос:       — Дженни, пожалуйста, — с придыханием просит он, сдаваясь скрытому страху, что пожирал его на протяжении всего разговора. — Слезай уже оттуда.       Непонятно в чём именно дело: в греховной красоте Ю Бина или в том, как он стряхнул свою ожесточённую оборону, демонстрируя скрытое волнение по отношению к ней, но у Дженни спирает дыхание. Она беззвучно усмехается своим же эмоциям, на удивление ярким и настоящим сейчас, и поднимает взгляд в небо.       Боже.       Как же сильно он ей нравится.       И, наверное, встреча с папой подождёт ещё какое-то время.       Она соскакивает со своих недобрых намерений, так же легко, как с порога: одним грамотно рассчитанным прыжком оказываясь прямо перед красноволосым. Близко, слишком близко для того, чтобы называть это расстояние разумно допустимым.       — Так я больше не "левая девчонка из школы"? — довольная услышанным улыбается она, каким-то магическим образом за долю секунды возвращая привычную версию себя.       Ю Бин чуть не давится воздухом: имя. Он, чёрт возьми, назвал её по имени, хотя знать его не должен, ведь Дженни никогда не представлялась. Крупная мужская ладонь неловко мнёт шею, пока тот пытается найти слова.       А та ещё и добивает:       — Уши покраснели, — безобидно констатирует факт, обжигая щёку Ю Бина дыханием, и двумя пальцами касается мочки его уха. — Стесняешься?       Это что вообще за вопрос такой?       И ведь даже не собирается отступить хотя бы на полшага назад, будто личное пространство для неё — что-то на неизвестном.       — Нет, — давит очевидную ложь Ю Бин.       Он не выдерживает ударной волны близости с девушкой, поэтому отшагивает первым. Всё в его высоком, мускулистом теле выдаёт смущение на грани полной уязвимости, и Дженни кажется, что она не видела ничего очаровательнее этого причудливого контраста.       Она вдруг вспоминает:       — Как ты вообще здесь оказался?       — Я спал, — руки скрытно прячутся в карманах брюк: настроение собеседницы скачет, как спидометр, подстраиваться под него непривычно, но приходится идти на уступку. — Делаю так иногда, когда прогуливаю.       — Здесь? — девушка удивлённо тычет указательным пальчиком вниз.              — С той стороны, — и, не высовывая рук, носом намекает за выступ технического блока. — Там меня не видно, если кто-то зайдёт.       — Спасибо, что поделился, — лёгкая девичья ладошка внезапно ложится на мужское плечо, мгновенно превращая Ю Бина в оголённый нерв. — Займи мне местечко рядом с собой в следующий раз.       — Чего?       В глазах — растерянность, даже ужас.       Дженни не сдерживает смеха, забавляясь очаровательной неприступностью парня.       — Расслабься, — она поднимает руки в жесте "сдаюсь". — Я шучу.       В ответ — ни улыбочки. Только голову наклоняют немного вниз, демонстрируя, как тень от ресниц ложится на скулы, и заботливо произносят:       — Не нужно тебе больше подниматься сюда.       Дженни моргает, вновь ощущая волну трепета, разрастающегося под органами.       Великолепные оттенки.       Она уже придумала последнюю игру, прописала в своём уме финальный квест, лишённый здравого смысла или выгоды: ей зачем-то просто необходимо увидеть, как Хон Ю Бин победит в этом сопротивлении миру, вылечит больную маму и сделает свою жизнь чуть менее трудной.       И тогда можно спокойно покончить со своей собственной.       — Не переживай, Хон Ю Бин, — она искрит загадочным взглядом, подкрепляя это наглым-наглым враньём: — Я бы не спрыгнула.       — Тогда зачем встала на край?       Дженни не станет отвечать.       Да и вопрос почти риторический: Ю Бин итак уже сделал все выводы.       А ещё понял окончательно: то, что он думал об этой девчонке ранее — полная чушь. "Легкомысленная", "глупая", "избалованная" — столь односложными, поверхностными прилагательными её не описать. Всё, что он видел перед собой теперь — невероятной силы духа создание, которое паталогически не способно хоть немного жалеть себя. В то мгновение нахождения перед пропастью он прочёл это на её лице.       В нём был калейдоскоп из усталости, стыда, тоски, чего угодно, кроме страха за собственную жизнь или хотя бы боль, которую та испытает при падении.       — Попроси помощи, мир от этого не рухнет, — низким голосом наставляет парень. Просто и ясно, как может, исходя из того, что успел заметить за разговор. — Это ты рушишься, пока притворяешься, якобы всё хорошо.       — Но всё хорошо, — заученное заклинание срывается с губ предательски не к месту, затем чуть более громкое убеждение: — Я в порядке, Хон Ю Бин, правда.       Дальше оба молчат.       Только смотрят в глаза друг другу, кто кого переиграет, пока их гляделки не прерывает школьный звонок, оповещающий, что пора по домам.       — Опять врёшь, — безмятежно ровным тоном подытоживает Ю Бин.       Лгунья больше не спорит, к тому же оппонент достался уж больно приятный.       Ей сейчас же нужно спускаться вниз, к куда более страшному человеку.       — А ты всё ещё куришь, — с наигранным укором парирует она, и, проходя мимо, ловко цепляет сигарету, что всё это время была уложена за ухом красноволосого, помещая её точно так же за своё.       Ю Бин выдыхает воздух носом, демонстрируя подобие безрадостной усмешки.       Ещё и обворовала на прощание. Класс.       Он не двигается с места, пока не убеждается, что нарушительница спокойствия успешно скрылась за дверью, ведущей внутрь школы.       Пальцы шарят в кармане, чтобы достать другую сигарету и положить её за ухо, восполнив ущерб, а когда бумажный коробок оказывается перед носом, тот осознаёт вопиющую странность: обычно к этому часу из пачки исчезает уже половина сигарет.       Сегодня он выкурил всего одну.