По дороге из черных фиалок

      Дженни сидит в приемном отделении больницы, нервно теребя в руке бумажный стаканчик с кофе.       Запах больниц она ненавидит больше всего: смесь спирта, хлорки и чьих-то несбывшихся надежд.       Сейчас она должна быть на последнем уроке: писать тест по географии, который со стопроцентной гарантией был бы сдан на высший балл, ведь этот материал она проходила еще в старой школе. Но взбалмошный друг поменял её планы на день, и теперь приходится ждать его в районной больнице.       Час назад, на одной из перемен, произошёл крупный конфуз.       У Ин, должно быть, возомнил себя каскадёром — это единственное, что могло бы объяснить причину, по которой он с разбегу усадил свою задницу на лестничные перилы и проехал так метра четыре вниз. Каскадёр из него вышел поганый, потому что парень не успел затормозить и на всей скорости влетел в стену.       Казалось, будто он лишился руки: именно так всё выглядело, когда сразу после происшествия У Ин развалился на полу школьного коридора, держась за собственное предплечье и драматично заявляя всем вокруг, что ему нужна срочная операция.       Пострадавшего увезли из школы на машине скорой помощи, а перед этим он взял с Дженни клятвенное обещание, что та проследует за ним в больницу и подождёт.       Дженни допивает уже второй стакан приторно сладкого кофе из автомата и выкидывает его в урну, когда из лифта появляется У Ин.       На ногах белые носки и школьные тапки, в которых уехал, не успев переобуться. Школьный пиджак рукавами криво обвязан вокруг талии. Правая рука перебинтована и висит в зафиксированном положении, как награда за идиотизм. В левой страдальчески болтается рюкзак.       — Паршиво выглядишь, — сочувственно улыбается Дженни.       — Мне вкололи что-то в руку, потом намазали какую-то херню, — паренёк принюхивается к забинтованной конечности и морщит нос. — Воняю теперь аптекой.       — Что сказал врач? — девушка со всех сторон рассматривает предплечье друга. — Когда заживёт перелом?       — Через неделю буду как новенький.       — Так быстро?       — У меня ушиб, — вскользь отвечает У Ин, а потом озабоченно оглядывается, разыскивая кого-то поблизости. — Джокер еще не приехал?       Дженни поднимает брови, понимая что этот ходячий хаос в тапочках явно заслуживает премию Оскар.       — Чё? — интересуется тот, замечая на себе осуждающий взгляд.       — Это пранк или вроде того?       — Не понял.       — Ты устроил душераздирающий спектакль в школе, заставил меня пропустить урок и даже вызвал сюда Джокера. И всё из-за ушиба?       — Да я ж чуть не помер, киска, сама всё видела! — заявляет парень, после чего скоротечно меняет тему: — Блин, слона бы сожрал, может заскочим в бургерную?       Дженни удерживает себя от вопроса, на кой чёрт У Ин вообще учинил этот паршивый трюк с лестничными перилами, ей начинает казаться, что тот хотел прогулять уроки вместе и, как видно, своего он замечательно добился.       Над входной дверью звучит короткий электронный звук, оповещая о новом посетителе.       Джокер, которого, судя по чёрным тренировочным штанам и того же цвета майке без рукавов, явно оторвали от занятий в качалке, высоким стражем останавливается подле У Ина и проходится по нему глазами, проверяя на степень телесных повреждений.       — Давно не виделись, здоровячок, — дружелюбно здоровается Дженни.       Только убедившись, что с У Ином всё не так плохо, Джокер переводит взгляд на давнюю подругу.       — С возвращением, Дженни, — сдержанно кивает он и его татуированное лицо озаряет еле заметное подобие тёплой улыбки. Говоря на языке Джокера, Дженни смело может расценивать этот жест, как самое пылкое признание в том, что тот невероятно рад встрече, ведь улыбка случается с ним крайне редко. Затем он вновь смотрит на У Ина: — Кто с тобой это сделал?       Дженни опережает У Ина и отвечает за него, сверкая на пострадавшего шутливым укором:       — Один гиперактивный псих, который считает, что он бессмертен.       У Ин с ухмылкой закатывает глаза и фыркает, но не оспаривает.       Джокер напрягается всем телом.       — Имя? — кротко спрашивает он, выглядя так, будто уже во всех подробностях продумал, как разберётся с вредителем.       — Дай-ка вспомнить, так и крутится на языке... — Дженни щёлкает в пальцы, делая вид, что пытается вытянуть что-то из недр памяти. — Точно, Ю У Ин!       Произносит и задорно смеётся, подбадривающе хлопая Джокера по плечу, мол "расслабься, не придётся тебе никого калечить".       У Ин поясняет:       — Дженни, перед падением я проскользил целый этаж на жопе, как грёбаный Джеки Чан! И не говори, что тебя это не впечатлило.       — Меня впечатлило то, как ты поднял на уши полшколы и заставил поверить, что мы больше никогда не увидим твою правую руку, — парирует девушка. — А пять минут назад объявил, что у тебя ушиб.       — У тебя ушиб? — озадаченно переспрашивает Джокер, который, наконец, начинает осознавать, что его оторвали от дел и заставили приехать сюда без особой нужды.       — Сильный ушиб, — поправляет его У Ин, а затем взрывается: — Йоу, народ, я, как минимум, пережил стресс. Может, проявите хоть каплю сострадания?       Джокер беззвучно усмехается и заботливо забирает себе рюкзак, который тяжким грузом висит в единственной свободной руке пострадавшего, а потом подбородком указывает на стойку ресепшн:       — Пошли оформляться.       О да, вот за этим У Ин его и позвал: хотел получить свою порцию джокеровского опекания, которому просто нет равных.       Пока У Ин активно общался с одной из девушек-администраторов у стойки ресепшн, оформляя медицинские документы, а Джокер держался рядом, выполняя роль вешалки для его рюкзака, Дженни упала обратно в кресло для посетителей.       Она со стыдливой ухмылкой заметила, как У Ин не упустил возможности достать целую горсть разноцветных леденцов из прозрачной круглой миски, предназначенной для пациентов, и просунуть её в карман своих брюк.       Горсть оказалась настолько большой, что пара леденцов высыпалась из кармана на пол, на что У Ин, не раздумывая, сложился пополам, пытаясь дотянуться до своих конфет и едва не ударяясь перебинтованной рукой о стойку.       Джокер измученно поднял лицо к потолку, в нём отчётливо читалось: "быстрее бы это закончилось".       Дженни была с ним полностью согласна.       Запах больницы навевал не самые счастливые воспоминания, и пришлось уткнуться в первый попавшийся медицинский журнал, чтобы скоротать время ожидания.       Очередной электронный звук над дверью — у Дженни вибрируют органы.       На одной из страниц она видит фотографию счастливо улыбающихся онкологически больных пациентов, которым удалось побороть страшную болезнь. Чужая победа заставляет стремительно захлопнуть журнал, жалея, что под руку попался именно он.       Ну какой же омерзительный запах в этих больницах.       — Мам, пожалуйста.       Дженни застывает, засекая совсем рядом богоподобный низкий голос, который мгновенно узнаёт. Только тон не та бесцветная ледышка, сейчас он пестрит красками, печальными, но всё же яркими. Таких Дженни ещё ни разу от него не слышала. Кажется, оберегает, почти умоляет:       — Сделай как я тебя прошу хоть раз.       Дженни жадно поднимает взгляд: Хон Ю Бин стоит на другом конце стойки ресепшн и за обе руки держит невысокую женщину, пытаясь заставить послушать себя. Женщина невероятной красоты, это видно по её аккуратно выточенным чертам лица, вот только излишняя худоба, нездоровый цвет кожи и очевидная замедленность движений указывает на сильную болезнь, которая беспощадно крадёт всю красоту, дарованную природой.       Она скромно улыбается и негромко успокаивает парня:       — Ю Бин, сынок, я справлюсь, не нужно так беспокоиться обо мне, — женщине приходится встать на цыпочки, чтобы с любовью коснуться его лица. — Ты ещё так юн, мне неловко от того, что ты тратишь свои лучшие годы на оплату маминых счетов.       Парень слушает её и кажется, что нечто внутри него в который раз умирает, что этот разговор случается уже далеко не впервые. Он не может произнести вслух, но на его волевом лице читается злость и невысказанная боль: "знаешь, мам, очень трудно наслаждаться молодостью, когда приходится быть взрослым за двоих, ведь если бы не я, ты бы и не пыталась помочь себе".       — Нет, не справишься, — неоспоримо твёрдо заявляет он, решая у себя в голове что-то за них обоих, а потом поворачивается к девушке-администратору. — Госпожа, прошу вас, госпитализируйте её снова, ей нужно находиться под присмотром врача. И не верьте, если она скажет, что чувствует себя лучше.       — Конечно, — сочувственно кивает девушка, стуча что-то по клавиатуре, а потом виновато добавляет: — Вот только...Хотела вам напомнить...       — Я оплачу счет через неделю, — перебивает её Ю Бин.       — Но...Дело в том, что у вас ещё не оплачена предыдущая госпитализация.       — Значит, оплачу и её. Об этом не волнуйтесь.       Девушка думает некоторое время, но затем понимающе кивает, выходит из-за стойки и уважительно склоняется к матери Ю Бина:       — Госпожа Хон, пожалуйста, пройдёмте со мной.       Та не торопится уходить, растерянно хватается за ладонь сына:       — Ю Бин, сынок, это лишнее. Мне хорошо, я чувствую себя прекрасно, правда.       — Нет, мам, — жёстко давит парень. — Ты сотню раз говорила мне, что тебе хорошо, и сотню раз я убеждался, что ты врёшь. Теперь я сам буду решать, как поступать с твоим лечением, от тебя требуется только принимать его.       Неприятная, душераздирающая пауза повисает в воздухе.       — Госпожа Хон, давайте покажем вас доктору, недавно он как раз интересовался, как ваши дела, — с профессиональной улыбкой завершает семейные разборки сотрудница и, придерживая за плечи, уводит женщину внутрь больничных коридоров.       Ю Бин ещё какое-то время стоит понуро, сжав в кулак ладонь, за которую только что держалась мама, и всем корпусом повернувшись в сторону, куда её увели, будто готов сейчас же ринуться за ней.       Дженни не может оторвать от него глаз. Она непроизвольно прикладывает ладонь к груди, с удивлением обнаруживая учащённое сердцебиение.       Этот парень.       Кажется, весь он, с головы до ног, соткан из самых сильных и зрелых оттенков. Там есть и светлые, и тёмные цвета, но все до единого они прекрасны тем, насколько стойко сопротивляются этому миру.       Он производил такое впечатление с самого начала: словно держит систему на себе. А одновременно с этим, ответственный и измотанный, даже не собирается жаловаться на то, как ему тяжело, просто потому что это всё равно ничего не изменит.       У Ин издаёт громкие смешки, пока кривляется перед двумя бабушками, окружившими их с Джокером. Для пожилых людей они ходячее представление: один с головы до ног в пирсинге, другой в татуировках — сложно не заметить.       Несуразные звуки привлекают внимание Ю Бина, а затем его глаза соскальзывают правее, к Дженни, беспардонно пялящейся на него.       В мраморно холодном взгляде злость на всех вокруг, но за этой ненавистью Дженни ясно виден страх остаться без семьи. И по какой-то причине, ей не хотелось бы, чтобы этот парень чувствовал то, с чем ей приходится жить каждый день.       Он один не останется.       Поэтому, когда Ю Бин вдруг стремительно исчезает в дверях, ведущих на улицу, сердце делает выбор раньше, чем Дженни успевает подумать, и ноги сами безвольно следуют за ним.       Солнце на улице уже притихло, город щурится в ожидании тёплого осеннего заката, воздух пахнет плавно приближающимся вечером и табачным дымом. Дженни сразу замечает его: Ю Бин стоит полубоком чуть поодаль у стены. Одна рука в кармане, в другой — тлеет сигарета. Он курит медленно, опустив лицо вниз, как будто забыл, как это делается, потому что мысли шумят и путаются, превращаясь в бесконечный ад.       Отстранённость парня, заметная в каждом движении, всегда вызывает у Дженни аномальное желание хотя бы раз услышать его смех. Увидеть, как это прекрасное, суровое лицо будет выглядеть, если рассмешить его.       Когда она становится с ним плечом к плечу, тот не оборачивается, только кидает мимолётный взгляд в сторону, будто проверяя, та ли это, кого он почувствовал затылком.       — Пришла жалеть меня?              Дженни намеренно игнорирует вопрос. Хотя бы потому что Ю Бин жалости не вызывает. Восхищение, любование, желание окунуться в его краски или изобразить их на холсте, маниакальная тяга всеми способами лишить его одинокого самобичевания, пожирающего изнутри, но уж точно не жалость.       Она спокойно смотрит на сигарету, зажатую между средним и указательным мужскими пальцами и произносит:       — Бросай, Хон Ю Бин, тебе это не к лицу.       Ю Бин, недолго думая, делает затяжку: медленно, назло, будто вдыхает не никотиновый дым, а собственное упрямство. Лицо почти не меняется, только в глазах появляется жесткость, натянутая, как струна. Он выдыхает в сторону и, глядя в пустоту перед собой, отвечает:       — Тебя никто не просит смотреть.       — С прокуренными лёгкими соревнование не выиграть, — напоминает Дженни.       Теперь пазл в её голове сложился. Теперь всё встало на свои места. Велогонки — не просто хобби и не способ доказать что-то окружающим, а вынужденная мера, чтобы заработать достаточно крупную сумму для спасения мамы.       У Ю Бина нет выбора, он должен победить в Лиге улиц.       — А тебя прям волнует?       — С сегодняшнего дня очень.       Секунда зависает в воздухе.       Самурайский взгляд впивается в Дженни не сразу — будто даёт себе время переварить услышанное. Он изучает её с затаённым недоверием, пытаясь распознать мотивы, словно Дженни сказала что-то невозможное, словно значение её фразы не способно иметь положительный смысл.       Ю Бин ждёт подвоха, шутки, любого удара под дых, вот только Дженни не шутит, не смеётся, даже не моргает. Смотрит и смотрит прямо в него своими сверкающими добрым бескорыстием глазами.       Ю Бин отворачивается первым.       — Лучше тебе отвалить, — глухо кидает он.       В голосе — усталость, сжатая до предела. Ему чудовищно хочется сжигать мосты, прописать кому-нибудь в табло, выплеснуть накопившийся яд, а желательно всё вместе.       — Или что? — беззлобно интересуется Дженни, как будто не замечает его оборонительной ярости.       Или не боится.       Или её и добивается?       — Могу нагрубить, — предупреждает тот.       — Ну это лучше, чем стоять здесь одному, — лениво оглядывает окрестности Дженни.       Ю Бин вновь вопросительно смотрит на девушку.       В голосе Дженни нет ни вызова, ни ненавистной ему жалости, только соучастие. Он предупредил, что может нагрубить, когда по факту уже нагрубил пару раз за разговор, а Дженни продолжает вот так стоять рядом с ним, чертовски не к месту доброй и лёгкой, будто не чувствует, что общается с подожжённой гранатой.       В нём закипает что-то тонкое, злое и уже с новой силой.       Он уже разложил всё по полочкам и, наконец, заглушил внутренний катаклизм касательно этой персоны. Теперь он точно знает, что Рю Дженни избалованная, красивая до раздражения, вечно ищущая внимания школьница, у которой из проблем — это когда богатенькому отчиму не одобрили бизнес-проект или платье с подиума не пришло вовремя.       А теперь знает, что Рю Дженни ещё и глупая.       Потому что лезть вот так на рожон — это точно глупость, приправленная ненужной отвагой.       — Слушай, я, блять, не готов сейчас общаться с левой девчонкой из школы, — срывается Ю Бин.       — "Левой девчонкой"? — повторяет за ним Дженни и смеётся, ничуть не выглядя хоть немного обиженной: — Чёрт, это и правда грубо, Хон Ю Бин.       — Я тебя не знаю, — объясняет парень, стремительно возводя между ними высокую железобетонную стену и игнорируя это игривое "Хон Ю Бин", которым вечно обзывает его девчонка.       — А я вот, — Дженни поднимает открытый, светлый взгляд на серьёзное лицо Ю Бина: — Тебя знаю.       Ю Бин не двигается. У него внутри — операционная система, которая гремит от перегрузки. Его злит всё: неоплаченные счета, вечно мигающий экран на телефоне с сообщениями из больницы, которые каждый раз страшно читать, мысль о том, что он снова вернётся в пустую квартиру, и то неуместное тепло, прущее из этой странной девчонки.       Он делает шаг ближе, на лице — ледяная ярость, ему нужно поскорее закончить этот бестолковый разговор:       — Нет, ты не знаешь меня, — выдыхает он с нажимом. — И уж точно не знаешь, какого это, видеть, как умирают твои близкие без возможности хоть чем-то помочь, — он не повышает голос, но давит каждое слово так, будто оно весит тонну. — Поэтому лучше просто беги к своим дружкам и продолжай весело проводить жизнь, — головой указывает в сторону больницы и тушит недокуренную сигарету о стену, подытоживая, прежде чем шагать прочь: — И перестань уже здороваться со мной в школе.       Дженни молчит, лишь её зрачки поблескивают милосердием, пока в спину провожают парня, которому, она знает, в данный момент очень-очень больно.       Ей хотелось бы не знать.       Вот только судьба пожелала, чтобы Дженни похоронила обоих своих родителей. Один из них умирал у неё на глазах, пока рак, выявленный на последней стадии, стремительно пожирал его желудок.       Как по заказу, в этот момент из дверей больницы вываливается громко смеющийся У Ин, который в спину подталкивает Джокера, словно убегая от кого-то.       — Дженни! — не забинтованной рукой он держится за живот, желая поскорее рассказать о каком-то происшествии. — Дженни, это угар!       — Что опять случилось, У Ин? — переводит на него любопытный взгляд Дженни, по которому ни за что не сказать, что тридцать секунд назад её, и без того открытые, раны в сердце попытались провернуть через мясорубку.       — Ко мне сейчас бабка клеилась, — заявляет тот. — Клянусь, она была без ума от меня, чуть за член не потрогала!       Дженни переглядывается с Джокером: он поджимает губы и кивает в подтверждение сказанного.       — Не льсти себе, зачем бабуле однорукий инвалид вроде тебя? — шутит девушка и обнимает У Ина за плечи, втискиваясь между ним и Джокером.       — Так вторая-то рука вот она, — тот вертит в воздухе здоровой ладонью. — И, поверь, эта малышка способна творить чудеса.       Ага, конечно. Последнее во что готова поверить Дженни, это то, что прожженный гомосексуал способен удовлетворить женщину одной левой, пускай он даже и левша.       И почему он так упорно желает скрыть свою ориентацию от Джокера?       Дженни возвращается домой в четверти девятого вечера, когда на улице почти темно. Она проворачивает ключ и заходит внутрь. В квартире полумрак: небольшая, но чистая однокомнатная студия освещена одной только настольной лампой. Гул города за окном почти не слышен — третий этаж в этом старом доме умеет хранить секреты.       Она снимает обувь и объявляет в пустоту, прежде, чем поднимает взгляд:       — Ты что маньяк?       В ответ беззвучный смешок и липкий мёд, разрезающий тишину:       — Будь это так, ты бы уже давно лежала связанной в кровати.       Если бы даже Дженни не заметила припаркованный у её дома бессовестно дорогой спортивный автомобиль серебристого цвета, наверное единственный в своём роде на весь этот затхлый район, то заученный до дрожи запах мужского парфюма сейчас легко выдавал чужое присутствие в её квартире.       — Владелица написала, что ты оплатил моё проживание, — Дженни босиком шагает к кухонной тумбе, наливает воду в стакан, берёт его в руку и поворачивается на незваного гостя. — Видимо поэтому она решила, что может дать тебе дубликат ключа?       Джу Вон сидит за столом, расслабленно облокотившись о спинку стула. В полумраке свет от настольной лампы подчёркивает опасную тень под глазами, которая контрастирует с его белым джемпером-поло.       — Ты же знаешь, я всегда нравился женщинам в возрасте, — произносит он с пошлой иронией. Но то, как он смотрит — далеко от забавы.       Режущий взгляд исподлобья неотрывно изучает лицо Дженни на предмет чего-то.       — Ты оплатил на полгода вперёд, — ровно констатирует девушка, усаживаясь на край тумбы. — Она была в восторге.       Джу Вон мрачно наклоняет голову набок:       — А ты?       — А я хочу тебя ударить.       Воздух в комнате становится неприятно плотным. Кажется, что его можно набрать в ладонь и сжать, и тогда он растечётся по пальцам, как ртуть.       — Слезь со столешницы, — звучит слишком резко.       Человек, который убеждён, что может раздавать приказы, очевидно зол и недоволен чем-то с самого начала разговора.       Дженни спрыгивает и насмешливо присвистывает.       — Кто-то сегодня не в духе.       — С кем ты была?       Вопрос обрушивается внезапно.       Джу Вон оттачивал его последние два часа, что находился в пустой квартире сестры, и вонзил, когда образ сидящей на кухонной стойке Дженни навязал ревностное воспоминание о ней и его бывшем друге, которому всегда была свойственна та же привычка. У Джу Вона нет гарантий, что по возвращению из Лондона, Дженни вновь не спуталась с чёртовым Кан Тэ Соном или, что ещё хуже, кем-то, кого он даже не знает, и это сильно нервирует.       — Удивительно, что ты спрашиваешь, — брызжет желчью Дженни. — Я думала, ты уже приставил того мужика в костюме следить за мной.       Старший брат кисло усмехается, закидывая ногу на ногу.       — Как раз подумываю об этом.       Дженни отпивает воду из стакана.       — Ни в чём себе не отказывай, братик.       Равнодушно-холодный взгляд сестры выводит из себя больше всего остального. Она в упор игнорирует тот факт, что Джу Вон прощупывает почву далеко не по-братски, что она до сих пор принадлежит ему, и что ни один другой парень даже мечтать о ней не смеет.       — Если у тебя кто-то появился, я сломаю ему руки, Дженни.       Тон мертвецки спокойный, обволакивающий: Джу Вон всего лишь ставит в известность, как человек, которому подобное — проще простого, который давно принял свою суть и знает, что сестра приняла тоже.       Безупречно чистый ультиматум.       — Он отлично справился с этим и без твоего вмешательства, — после недолгого молчания Дженни ставит стакан: стеклянное дно бьётся о стойку чуть громче, чем нужно. — У Ин грохнулся с лестницы, у него сильный ушиб правой руки.       Джу Вон довольно приподнимает лицо, внимательно всматриваясь:       — Ты была с ним?       — И его верным пёсиком, — ласково добавляет Дженни, вновь провокационно укладывая задницу на кухонную столешницу. — Мы были в больнице, потом ели бургеры.       Джу Вон сопровождает этот жест громким вдохом воздуха носом, медленным и протяжным. Желваки играют на его лице: теперь уже не от ревности, а от голода. За столь детское непослушание ему хочется нагнуть Дженни над этим круглым, деревянным столиком — единственным физическим препятствием между ними.       — Слезь, — повторяет он тише, чем раньше.       Глаза — жадно в упор. На свисающие ножки, одетые в тёмно-серые школьные чулки, женственные ладони, опирающиеся о край этой треклятой столешницы, прелестное личико, транслирующее мысль: "и что ты мне сделаешь?".       — Почему тебя это так триггерит? — спрашивает Дженни, строя невинный вид, словно не знает ответа.       Джу Вон ненавидит эту привычку вот уже три года. Три года эта привычка напоминает ему, что добиться Дженни стоило немалых усилий: одной разрушенной дружбы, перелома чужой конечности и десятка ночей, в которые сестра лила слёзы в его жилетку из-за расставания с баскетболистом. И даже после всего этого, в Дженни до сих пор остаются чужие следы, которые не дают Джу Вону забыть, что изначально она была создана для, чёрт его дери, совсем другого человека.       А Джу Вон просто вор, который живёт с краденым и никак не может до конца избавиться от бесячей бирки "собственность Кан Тэ Сона", потому что сама природа планировала для Дженни совсем другое будущее.       Совесть его никогда не терзала, он давно сдал её в утиль, вот только до ужаса злит мысль, что если бы не ложь и манипуляции, к которым пришлось прибегнуть, Дженни ни за что не выбрала бы его по собственной воле.       Понимая, что в этот раз сестра не собирается слушаться, он встаёт из-за стола и идёт к единственному окну рядом с аккуратно застеленной кроватью в конце помещения. Открывает настежь. Закуривает.       — Кое-кого напоминает, — с неприязнью отвечает Джу Вон, глядя на укрытую темнотой улицу.       — Правда? — в голосе Дженни проскальзывает недобрая чертовщинка, она заговорчески скользит взглядом по спине брата. — Неужели я не "вся насквозь пропитана тобой"?       Джу Вон оборачивается и зловеще смеётся, выпуская облако дыма не туда, куда планировал.       Эта девчонка с самого начала понимала, что делает.       — Ты поэтому так на меня взъелась? — догадывается он. — Из-за жалкого придурка Кан Тэ Сона?       — Не произноси его имя, — шепчет Дженни, резко меняясь в настроении, и впервые за долгое время она выглядит настолько уязвимой.       Джу Вон закатывает глаза.       — Блять, как драматично, — стервозным плевком в душу заявляет он. — Напоминаю, что вы были вместе две недели.              — Пока не вмешался ты.       Дженни до сих пор тошнит от одной только мысли о поступке Джу Вона. Она ненавидит себя за многое, и одна из причин: как же она сразу не догадалась, что Тэ Сон бросил её тогда, три года назад, далеко не по собственному желанию? Чувств к нему уже не осталось, потому что той Дженни давно не существует, но это не отменяет того факта, что Джу Вон украл у неё нечто по-настоящему ценное, изворотив всё на собственный вкус.       — Я забрал своё, — отрезает заученную фразу Джу Вон. — Ничего удивительного.       — Ты врал мне с самого начала, хотя обещал этого не делать! — Дженни повышает голос, впервые затрагивая самую святую для них обоих тему: уговор, скреплённый рукопожатием.       — А ты обещала всегда быть на моей стороне.       Чёрный от ревности взгляд Джу Вона, одновременно полный безмолвного осуждения и обожания, словно гвоздь вбивает Дженни в кухонную тумбу.       Комнату окутывает тишина и очередное облако никотина.       — Это единственный раз, когда я солгал тебе, — решает объяснить Джу Вон, чувствуя, как от нахлынувшего возбуждения пульсирует в висках. — Потому что зверски хотел тебя себе и нужно было действовать, — он надменно поднимает нос выше, ничуть не стыдясь, как если бы бог разрушений рассказывал о своих подвигах. — Поэтому я рассказал Тэ Сону, как за день до вашего первого свидания, ты с преогромным удовольствием трахалась со мной, а сразу после попросил Джокера сломать ему пару костей, — каждое слово он смакует, как десерт. — И я с лёгкостью повторю этот сценарий заново, если понадобится, так что ты уж постарайся быть хорошей девочкой.       Дженни невесело усмехается и выносит вердикт:       — Какой же ты грязный.       — Да, — соглашается Джу Вон. — И ты любишь меня именно за это.       — Ошибаешься, — упрямо противится Дженни. — Я тебя ненавижу.       Последнее надрывает в Джу Воне остатки терпения: он смотрит на сестру с прямым вызовом, одним только взглядом пристыжая за то, что та смеет так откровенно лгать. Затем принимает какое-то решение в своей голове, бросает непотушенную сигарету в окно и стремительно шагает к ней.       — Тогда то, что я сейчас сделаю, не должно тебя смутить, — гневно кидает он, за пару секунд оказываясь напротив Дженни.       Две мужские ладони, обжигая прикосновением через ткань майки под школьным пиджаком, хватают за талию и бесцеремонно, почти агрессивно, стаскивают с кухонной столешницы, стирая дурную привычку сестры со своего поля зрения. А сразу после плотно прижимают к себе, вдавливая в собственное тело, без права на выбор.       Дженни вскрикивает от неожиданности, упираясь в грудь Джу Вона ручками бессмысленно слабо, без существенного шанса оттолкнуть его.       — Джу Вон, — воинственно шепчет она. — Отпусти.       — Давай проверим, — мрачно мурлычет Джу Вон, пальцами касаясь подбородка сестры, желая зафиксировать её взгляд. — Как сильно ты меня ненавидишь?       Его вторая ладонь медленно скользит вниз, под ткань маечки, и касается обнажённой кожи прямо над рёбрами — лениво, с расчётом, будто сканируя рельеф тела, который и без того знает наизусть.       — Смотри на меня, — тихо приказывает он, когда Дженни прикрывает глаза, не в силах держать взгляд прямо.       Она зачем-то потакает его приказу, и Джу Вон улыбается — нежно и хищно одновременно: Дженни зарумянилась, дышит слышно и сбивчиво, во взгляде пылает девичий стыд. Одна только эта картина подтверждает всё, Джу Вон уже убедился, в чём хотел.       Но как тут остановиться?       Его губы касаются горячей, порозовевшей щеки. Потом вкрадчиво — уголка губ: легко, почти невинно. Затем целуют по-настоящему: накрывают рот по-взрослому, с нажимом и силой, неспешно, так, как Дженни всегда любила.        Дженни не отвечает на поцелуй. Она застыла, притворившись каменной статуей и пытаясь держать себя достойно настолько, насколько хватает гордости. А её тело, бесстыжее и непослушное, будто узнав прикосновения своего хозяина, решает, что не позволит ему отстраниться даже на секунду, поэтому пальцы предательски сжимают ткань джемпера на груди Джу Вона, жадно притягивая к себе ещё сильнее.       Джу Вон замечает это, издавая возбуждённое, низкое рычание в безответный поцелуй, прежде чем нехотя прекратить его.       Тяжело дыша, он опускает взгляд вниз, на ручки Дженни, вцепившиеся в него мёртвой хваткой. Затем на саму Дженни. С триумфом.       — Интересный способ ненавидеть, — издевательски выдыхает Джу Вон, пока оскорблённая своей же слабостью Дженни, безжизненно глядит в пол, пытаясь осознать, что только что произошло.       Джу Вон же проверяет часы, понимая, что здесь пора заканчивать, поднимает свой тренч с дивана, надевает его.       — Завтра тринадцатое сентября, — напоминает он, окидывая вжавшуюся в кухонную тумбу сестру прощальным взглядом, прежде чем исчезнуть за порогом, унося с собой запах сигарет, дорогого парфюма и разрушений. — Я заеду за тобой в школу.       Дженни измождённо скатывается на пол.              Тринадцатое сентября — день, когда умерли мама и господин Рю Чон Сок.       А значит, вот уже два года, как у неё совсем никого не осталось.