Олегсандр Шепс

Олег был счастлив. Нет, даже больше, он был в полной, безвозвратной эйфории. Всё было настолько хорошо, будто наконец-то наступило их заслуженное «долго и счастливо». И даже его никуда не девшиеся выбросы агрессии, даже Сашины резкие отходы из строго и недоступного до очаровательного и дурашливого, даже новые съёмки и проекты не могли разрушить ту стену, которой они огородились от реальности. Они будто научились читать друг друга ещё лучше, понимали ещё быстрее. Всё было идеально. Саша дарил ему подарки. Точнее, он делал это и раньше, но теперь… Теперь каждая новая вещь — от него. Каждое новое украшение — от него. Каждый раз всё попадало в руки без повода, без интриги, хотя раньше даже завтрак без неё на стол не подавался, будто это само собой разумеющееся — задаривать без повода так, что рублёвские любовницы нервно кусают ноготочки за несколько десятков тысяч и не понимают, что же просчитались. Саша копался в шкафу в спальне, пока Олег, лишь час назад вернувшийся домой с испытания и до этого откисавший в заботливо набранной ванне с ежевичной бомбочкой, разбирал сумки, сидя на идеально заправленной постели. Они тихо переговаривались обо всём и ни о чём — о погоде за окном, о скором плановом осмотре Дымки, о едва заметном порезе на большом пальце Саши, по его словам, непонятно когда и из-за чего появившемся. Внезапно он достал из самого нижнего, чуть заедающего ящика аккуратно упакованную коробку, перевязанную простой чёрной лентой. — На, — сказал он, протягивая её Олегу без каких-либо предисловий. Олег поднял брови. День рождения, считай, только был, годовщина чего бы то ни было — не скоро. Он взял коробку, ощущая лёгкость и как что-то внутри едва слышно бьётся о картонные стенки. — Опять? Хоть на этот раз повод появился? — Просто так, — Саша пожал плечами, делая вид, что его внимание уже приковано к перекладыванию собственных разнопёрых носков, но на периферии продолжал наблюдать. Олег развязал ленту и открыл коробку. Внутри, аккуратно сложенная, лежала пижама. Не та, что покупают в супермаркете в целлофановом пакете и перекладывают в подобные коробки, а качественная, мягкая на ощупь, на подобные обычно вешают «противоугонные» магниты, как он их называл и из-за чего Саша на него с улыбкой ругался. Верх — длинный лонгслив из плотного чёрного хлопка с кармашком, из которого выглядывало что-то белое с огромными голубыми глазами. Низ — тёмно-серые штаны. И на этих штанах… маленькие, белые призраки с наивными, удивлёнными глазками-точками всё того же Сашиного цвета. Некоторые держались за ручки, другие плыли чуть зажмурившись в сладких грёзах. Олег замер. Потом на его лице расплылась медленная, растерянная улыбка, с каждой секундой набирающая восторженные обороты. — Саш… — он выдохнул, вынимая ткань и в почти детском порыве прижимая её к лицу. Естественно, она была невероятно мягкой. — Это же… они такие милые! Он тут же сорвал с себя чуть влажное банное полотенце, в котором продолжал сидеть, и вытянулся во весь свой голый и сухой рост. Саша молча наблюдал, скрестив руки, но в его глазах горел тёплый, довольный огонёк. Олег натянул лонгслив — он сидел идеально, мягко облегая торс. Потом штаны. Они были чуть свободными, как и положено хорошей пижаме. Он засунул руки в карманы, потрогал ткань, привычным движением поправил своё ожидающее «добро-пожаловать-домой» секса достоинство, вызывая этим у Саши лёгкое хихиканье, потом посмотрел на себя в зеркало в прихожей и не сдержал смеха. Он обнял сам себя, скрестив руки на груди, чувствуя уютную мягкость ткани, и потёрся щекой о плечо, тем же движением, которым его поприветствовали носящиеся в гостиной принцессы. — Она такая тёплая, — его неосознанно бормочущий голос звучал так, будто ему подарили не пижаму, а кусочек облака. — И призраки… Я их обожаю. Он вертелся перед зеркалом, разглядывая принт, и в этот момент он выглядел не как взрослый мужчина, опытный медиум, участник самого рейтингового шоу этого года, а как счастливый, немного смущённый мальчишка. Его едва подсохшие волосы всклокочились, глаза сияли, а на щеках играл юношеский румянец. Он был не просто «в пижаме». Он был… очарователен. Именно это слово и пронеслось в голове у Саши. Оно же и вынудило молча достать телефон. Расплывшийся белый кружок вспышки в отражении окна заставил Олега вздрогнуть. Он обернулся. — Эй, что ты… — начал он, но Саша уже сделал ещё один кадр, потом ещё. — Не двигайся, — сказал Саша, его голос был приглушённым, но в нём слышалось что-то нежное. — Ты выглядишь слишком… сладко. Мне нужно это запечатлеть для истории. Олег замер, но уже не протестуя. Он смотрел на Сашу совсем как перед отправлением на испытание, когда тот, ещё клевавший носом, несколько раз поцеловал Олега в лоб и вместо губ клюнул в нос, пока младший сам не наклонился и не притянул его к себе. Улыбка стала мягче, теплее, более личной. Он знал как никто другой — Саша не любит фотографировать просто так. Значит, это правда было важно. — Ну и как? — Олег развернулся к нему и широко расставил руки, демонстрируя весь вид. Саша опустил телефон и несколько секунд просто смотрел на него. Потом подошёл, взял за подбородок и поцеловал, чутка привстав на носочки. Нежно, но со всей силой чувств, которые не мог выразить словами, вынуждая снова сильнее наклонить голову и обернуть руки вокруг его лебединой шеи. Они целовались, пока Симба и Дымка о чём-то шипяще спорили. Они целовались, пока на телефон Олега приходили бесконечные уведомления от каких-то друзей. Они целовались, пока их эрекции не стали настолько плотными, что пришлось немного отдалиться из-за лёгкого дискомфорта. На горизонтальной поверхности это, конечно, становится чистым удовольствием. — Идеально, — прошептал Саша ему в губы с лёгкой опьянённой улыбочкой. — Как и задумывалось. Олег рассмеялся и боднул его плечо своим лбом, чувствуя, как Сашины пальцы принимаются распутывать колтуны. Его призраки на штанах прижались к низу Сашиного шёлкового изумрудного халата. И всё же он спросил: — Почему именно призраки? — Потому что они беззащитные. И милые. И, как оказалось, очень тебе идут. И то, что я сначала подумал, что это — летающие презервативы, никак с покупкой не связано. — Мы же не пользуемся ими! — Для людей мистикой являются призраки, для нас — эти резиновые ушлёпки. Олег ответил хохочущим, немного заикающимся смехом. Он чувствовал, как тепло от новой пижамы и тепло Сашиного уже почти полностью разогретого тела сливаются в одно. Понимал, что это «просто так» перед распаковкой на самом деле значило «потому что я тебя люблю». На Сашином, немного странном, но бесконечно дорогом языке. Их секс… Боже Всемилостивый, он перешёл на абсолютно новый уровень. Он был всё такой же страстный, всё такой же вынуждающий захлёбываться слюной и ощущениями, всё такой же выпинывающий все мысли из головы с ноги и оставляющий так только вселенский балдёж и приятную пустоту, но постепенно, из раза в раз, он становился всё более… дурашливый? Саша мог ни с того ни с сего, пока Олег стоял на четвереньках и не мог определиться, когда важнее застонать, а когда — сделать вдох, делать восточный акцент и сравнивать его ягодицы с половинками сочнейшего персика. Мог, пока Олег лежал под ним и не снова терялся в муках выбора — хвататься за спину Саши или спинку кровати — вдруг начать рассказывать смешной случай со съёмок новогоднего фильма, в который его позвал кто-то из шишек телеканала, и который приберёг специально до времени, пока они оба не окажутся голыми и потными. А мог и… Полуночная тишина нарушалась лишь прерывистым дыханием и тихими довольными стонами Олега. Он сидел верхом на Саше, медленно и чувственно раскачиваясь на его члене, погруженный в сладкую, ленивую истому. Саша лежал под ним покорный и удивительно молчаливый, его руки нежно гладили Олега по бедрам, никак не помогая ему в этом неторопливом танце, как его маленький его об этом и просил намёками весь ужин. Он сравнивал себя то с Теслой, то с искусственным интеллектом, из-за чего и накликал на себя небольшую беду в виде ласковых подтруниваний ровно до того момента, пока у Саши не сбилась дыхалка. Всё было идеально, интимно, блаженно. И вдруг тишину разорвал звук. Не эротичный стон и не скрип кровати, а громкое, протяжное, совершенно не вписывающееся в общую атмосферу урчание. И если бы оно было чьё-то из принцесс. Оно прокатилось из глубины Олегова живота, гулкое и неоспоримое, будто Цербер снова со всей дури ударил миской по рёбрам, а потом решил всё же воспользоваться старым-добрым воем. Олег замер. Его лицо, секунду назад расслабленное и томное, залилось густым малиновым румянцем. От ушей до самой ключицы, хотя наверняка и дальше, до самого члена, а уже от него — до пят. Он попытался сделать вид, что ничего не произошло, и, чтобы отвлечь Сашу, резко и глубоко опустился на него, издав нарочито громкий, но теперь уже фальшивый стон. Даже, совсем как в детстве, зажмурился, но приоткрыл один глаз и из-под ресниц наблюдал, чутка прикусив губы. А вдруг сработает, ну вдруг! Но Саша, очевидно, не купился. Он мягко, но безапелляционно перенёс ладони на бока Олега, так же покрытые и мурашками, и румянцем, и чуть наклонил его в сторону, высвобождая себя с характерным чавкающим звуком. Олег теперь сидел на всклокоченном постельном белье, смущенный до смерти, чувствуя, как жар стыда разливается по всему телу. Саша ничего не сказал. Он просто поцеловал его в лоб, даже не отплевавшись от его прилипших к коже волос, погладил по щеке и… встал с кровати. — Саш, подожди… — начал было Олег, но тот уже скрылся за дверью. Олег остался сидеть совершенно потерянный и разочарованный, внезапно, сам в себе. Его возбуждение быстро угасало под гнётом неловкости. Обычно Саша как-то шутил, укладывал в другую позу и дотрахивал его на двойной скорости, чтобы потом, как только они отдышатся, предложить сходить на кухню за остатками или, на крайняк, заказать что-то из ближайшей доставки. Сегодня же он просто… ушёл. «Вот и всё. Испортил всё. Сейчас он вернётся, и мы будем делать вид, что ничего не было. И это ещё не самое ужасное. О-о-о, нет, начнёт шутить, и теперь уже отвертеться не получится». Олег уже представлял себе холодную, вежливую атмосферу и обещание «продолжить как-нибудь в другой раз, когда ты перестанешь готовиться к пробам на роль тиранозавра для перезапуска той франшизы про динозавров, как там её…». Но когда дверь открылась снова, в руках у Саши была не бутылка воды, а на всё таком же аловатом лице цвела не сочувствующая улыбка. Он нес небольшую, но основательную тарелку. На ней лежали кусочки запеченной курочки, овощи-гриль, дольки авокадо, на вид две столовой ложки медово-горчичного соуса и несколько долек картошки по-селянски. И одна вилка. — Что… — Олег не мог вымолвить ни слова. Саша уселся на прежнее место — в самом центре постели, так, чтобы полностью упереться в спинку и чтоб макушка упиралась в стену, — и поставил тарелку рядом с собой с абсолютно серьезным видом. Когда их взгляды пересеклись, он всё же позволил себе улыбнуться, но не издевательски, а так мягко, что Олег внезапно захотел опять его оседлать. — Нельзя вести боевые действия на пустой желудок, офицер У-нас-есть-порнозвезда-дома, особенно такие интенсивные. Твой внутренний зверь явно требует подкрепления, и я склонен ему внимать. Олег смотрел то на тарелку, от которой шёл приятный запах заботливо подогретой до идеальной температуры еды, чтоб не едва тёплое, но и не будто только приготовленное, то на Сашу, и его смущение начало медленно таять, сменяясь смешанным чувством нежности и глупого веселья. — Иди сюда, — Саша похлопал себя по бёдрам. — Пункт назначения ещё не близко. Олег, уже полноценно улыбаясь так, что и его собственные клычки торчали из-под верхней губы хлеще Сашиных, снова устроился сверху. Он снова впустил в себя Сашин член, который, как оказалось, был всё так же тверд и готов продолжить доставлять ему запредельное удовольствие. Однако ритм изменился, теперь он был нежным, сладко покачивающим, почти ленивым. Саша взял вилку, наколол кусочек курицы, лёгким движением подцепил слайс авокадо и поднес ее ко рту Олега. — Открой, — скомандовал он мягко. Олег послушно открыл рот, и пока жевал, с блаженным урчанием чувствовал, как Саша продолжал двигаться под ним. Его толчки были поддерживающими, а не доминирующими. — Вот так-то лучше. Подкрепляем силы. Ты же у нас главный мотор в этой позе. Мотор должен заправляться, а то вдруг заглохнешь на самом интересном месте. Или опять мой щеночек проурчит что-нибудь нехорошее о моей технике проникновения до самой селезёнки. Олег фыркнул, едва не подавившись, и захихикал. Стыд улетучился полностью, осталось только это абсурдное, теплое, потрясающе чувство душевной близости. — Он не урчал, — пробормотал он, открывая рот для следующей порции. — Это был… боевой клич. — Ага, клич голодного барсука, а не адской гончей, — парировал Саша, поднося ему картофельную дольку. Вскоре Олег уже сам открывал рот — то для того, чтобы принять еду, то чтобы издать тихий, глубокий стон, когда Саша находил особенно удачный угол. Он ел, стонал, смеялся сквозь редкий кашель и чувствовал, как его тело снова разогревается, но уже по-другому — не столько от секса, сколько от этой невероятной заботы, от этой готовности Саши превратить неловкий провал в самый дурацкий и нежный ритуал на свете. Саша же просто кормил своего маленького, наслаждаясь его смехом, его стонами и видом его счастливого, раскрасневшегося уже от удовольствия лица, понимая, что иногда любовь — это не только страсть в полумраке, но и куриные кусочки при свете ночника, и смех, смешанный с объятиями, и атмосфера, в которой урчание желудка больше не было проблемой, а стало лишь поводом стать еще ближе. Саша всегда отличался терпением к своему младшему брату, к его выходкам и порой совсем непонятно откуда взявшимся мыслям, но в какой-то момент он достиг абсолюта. Он полулежал на диване, опершись спиной на подушки, а Олег устроился у него на боку, прижавшись щекой к его рёбрам. Одна рука Саши была закинута за голову, будто это могло как-то уменьшить лёгкую головную боль, другая же лежала на пояснице Олега. Его пальцы лениво, почти бездумно гладили округлую, упругую поверхность ягодиц через тонкую ткань пижамных штанов. Олег наслаждался этим прикосновением — нежным, владеющим, успокаивающим. Его мысли витали где-то далеко, пока вдруг не сформировались в странный, почти детский вопрос. — Саш… — он немного повернул голову, чтобы видеть его профиль, и опустил голос до едва слышного шёпота. — Ты бы любил меня, если бы я был… ну, не человеком, а каким-нибудь животным? Саша не перестал гладить, не нахмурил легендарные в своей выразительности брови, не выпучил замемасившиеся на просторах Интернета глаза. Он лишь слегка повернул голову, встретившись с его серьёзным, заискивающим взглядом. — Конечно любил бы, — он ответил так просто, будто они обсуждали погоду или стоит ли пополнить запасы смазки. — Был бы ты котом, собакой, хомяком в колесе… да хоть ленивцем. Любил бы. Олег прищурился, недовольный лёгкостью ответа. Он копнул глубже, туда, где таился его настоящий, невысказанный страх. — Подожди, подумай, если бы я был животным, то я не мог бы говорить с тобой! Не мог бы вот так лежать… И уж тем более… ну… — он слегка обрумянился, и его бёдра непроизвольно подались навстречу Сашиной ладони. Саша наконец остановил размеренные движения рукой. Он повернулся на бок, по пути сделав вид, что ничего в его спине от этого телодвижения не хрустнуло, чтобы смотреть Олегу прямо в глаза. Он понял. Он не мог не понять. Это был не праздный вопрос, но проверка. Проверка любви на прочность, вне условий, вне удобств. — Если бы ты был собакой… Я бы чесал тебе за ухом то место, до которого ты сам не мог дотянуться. И знал бы, что ты любишь, когда чешут левее, а не правее. Я бы вставал в шесть утра, чтобы идти с тобой гулять, пока вокруг нет раздражающих тебя своей кучностью прохожих, даже в дождь. И ты бы вилял хвостом. И этого было бы больше, чем достаточно, детка. Олег замер, его глаза стали большими и влажными. — Если бы ты стал одним из принцесс… Я бы всегда оставлял тебе особенное место на подоконнике на солнышке. И не ругался бы, когда ты скидывал мои вещи со стола, как Симба, просто потому что понимал бы, что ты так требуешь внимания. Я бы слушал, как ты мурлычешь у меня на груди, как Дымка, и это был бы самый лучший звук в мире. Саша приподнялся на локте, из-за чего Олег откинулся на спину, позволяя ему этим полностью нависнуть, заслонив собой свет потолочной лампы, и его взгляд стал совсем интенсивным и проникающим под кожу и дальше, до самого сердца. — Если бы ты был птицей… Я бы построил тебе самый безопасный и уютный вольер. И каждый день приносил бы самые свежие ягоды. И открыл бы дверцу, если бы ты захотел улететь… Но надеялся бы, что ты вернешься. Олег почувствовал, как у него комок встал в горле. Саша в его глазах чуть растерял очертания, но всё так же был самым прекрасным в своей честности. — А если бы… если бы я был чем-то совсем некрасивым? Пауком, например. Саша хмыкнул и снова погладил его по спине, словно передавая через прикосновение свою спокойную уверенность в словах. — Во-первых, они не «некрасивые». Во-вторых, тогда я бы изучал повадки пауков, чтобы знать, какими жучками тебя кормить, чтобы сделать твою паутину крепче. И защищал бы тебя от всех, кто захотел бы тебя прихлопнуть газетой. И называл бы тебя самым очаровательным и искусным пауком на свете. После этих слов Олег не выдержал. Он прижался к Саше, спрятал лицо у него на груди, чувствуя, как пара слёз непередаваемой радости катятся по щекам, оставляя мокрые пятна на ткани. — Ты же всё это только что придумал… — Не придумал, — Саша обнял его крепче, целуя в макушку. — Любовь — это не про слова. И не про секс. Это про заботу. Про знание. Про то, чтобы видеть душу… в любом обличии. Даже в самом колючем, мохнатом или восьминогом. Олег рассмеялся сквозь слёзы и прижался ещё сильнее. — Значит, в следующей жизни, если я буду тараканом… — Это вряд ли, в этой вроде бы не так сильно напортачил, но, если что, я найду тебя и клянусь быть лучшим в мире специалистом по тараканам. И буду гордиться тем, что мой таракан — самый умный и ухоженный. Они лежали, обнявшись, в тишине, нарушаемой лишь их дыханием. Олег понял, что получил самый главный ответ. Любовь Саши была безусловной. Она не держалась на словах или на физической близости. Она была фундаментом. Той самой тихой, ежедневной заботой, которая проявлялась бы в любом виде, в любом мире, в любом теле, потому что она была направлена на саму суть — на него. На того, кто лежал сейчас у него на груди, доверчивый, как щенок, и любимый — безусловно и навсегда. Саша терпел его и когда он был совершенно невыносимым, и в более взрослом понимании, интимном, том, о котором знали единицы из миллиардов, соседствующих с ними на белом свете. Обычно после особенно неудачных съёмок, когда его никто снова не ставил всерьёз или напоминал об его «некомпетентности ввиду молодости», ближе к ночи в Олеге созрело маленькое, ершистое настроение. Хотелось действительно стать тем, про кого все ему талдычили. Не глупым и забывчатым, а именно капризным ребенком, который не знает, чего хочет, но точно знает, что всё не так. Когда Саша потянулся к нему с привычной нежностью, Олег в ответ лишь буркнул и отвернулся к стене. Но Саша был непоколебим. Его рука легла на бедро Олега, теплая и тяжелая, но навязчивая и не терпящая умалчиваний. — Что-то не так, малютка? — Да всё не так. И свет слишком яркий, и подушка неудобная. Саша молча потянулся вверх, выпустив всё так же поражающий поток энергии в потолок, погрузив комнату в полумрак. Потом он уже физически поправил подушку под его головой. — Так лучше? Олег фыркнул, но с лёгким вздохом, где смешалось «так уж и быть, позволяю» и «пожалуйста, покори меня, не сдавайся», разрешил Саше придвинуться ближе. Начались ласки, но и здесь всё, по мнению дикого с самого русского берега, пошло наперекосяк. — Не так, — вздохнул Олег, когда рука Саши скользнула по его животу. — Шершаво. Намажь кремом. Саша, не говоря ни слова, достал с прикроватной тумбочки баночку любимого лосьона Олега, с запахом миндаля, точнее, цветущей японской вишни, щедро нанес на ладони, согрел и только тогда продолжил. Его прикосновения стали шелковистыми и скользящими. Но Олег не унимался. — Слишком давишь… — пробормотал он, когда Саша попытался обнять его крепче. Саша ослабил хватку, его руки стали просто нежно держать, слегка поглаживая, а не сжимать, и Олег на это одобрительно вздохнул. Правда, когда дело дошло до поцелуев, он вновь отвернул голову. — Душно. Не могу дышать. Саша, никак не выражая своё недовольство ни звуком, ни жестом, ни мыслями по каналу связи, просто переключился на его шею и плечи, оставляя ему пространство для всё более глубоких ахов и охов. Его губы были легкими, как перышки, и Олег, сам того не замечая, начал расслабляться под этим шквалом терпеливой заботы. Его ворчание стихло, тело, до этого скрюченное и напряженное, начало постепенно размякать. Вредность куда-то улетучилась, оставив после себя лишь потребность в ласке. Саша, чувствуя перемену, стал смелее, не выражая никак теперь уже радость от покорения своей любимой горки. Его рука неторопливо нашла путь между ног Олега, и тот уже не отпихивался, а даже сам расставил ноги шире, наклоняя таз под идеальным углом. Первый настоящий, не фальшивый стон вырвался из его груди, тихий и прерывистый. Саша, следуя его невысказанному желанию, осторожно занял свое законное место между его ног. После особенно долгой и тщательной подготовки, сопровождаемой подбадривающим шёпотом и сочувствующими поцелуями в нос, когда Олег скулил от небольшого дискомфорта, он вошел в него медленно, давая привыкнуть. Олег, к своему собственному удивлению, не нашел в этом ничего, что можно было бы покритиковать. Наоборот, это было… идеально. Ритм задался плавный, глубокий, выверенный. Олег уже не капризничал. Он стонал, низко и сдавленно, его руки вцепились в простыни, а потом в плечи Саши, когда волны наслаждения стали накатывать всё сильнее. Когда же всё стихло и они лежали, сплетясь конечностями, Олег, уткнувшись носом в шею Саши, прошептал: — Почему ты не сдался? Не разозлился? Я же специально был невыносим, вымещал на тебе всё накопленное от этих придурков… Саша задумался на секунду, его пальцы медленно расчесывали волосы на затылке Олега, чуть влажные и спутанные, но не потерявшие врождённой шелковистости. — Потому что твои капризы — это не про меня. Это про тебя. Тебе было плохо, тревожно, устало — неважно, по сути. И ты не мог попросить прямо, такая уж ты у меня консерва. Ты просил вот так. Кривляясь. Вредничая. Будто стоял в таймеров и ждал, когда уже я сломаюсь и брошу в тебя очередной камень, как все они. Но я не они, маленький. Если я буду злиться или сдамся… Как ты тогда доверишься мне в следующий раз, когда тебе будет ещё тяжелее и нужно будет просто… чтобы тебя взяли на метафорические ручки и пожалели, даже если ты будешь пинаться? Олег замер. Эти слова, такие простые и такие честные, пронзили его до глубины души. В них не было упрёка, только бесконечное понимание и принятие. Саша видел его насквозь. Видел маленького испуганного мальчика за маской будто бы бесчувственного взрослого. Его вдруг переполнила такая волна нежности и благодарности, что у него запершило в горле. Он не стал ничего говорить. Вместо этого просто прижался к Саше ещё сильнее, всем телом, обнял его крепко-крепко и начал неосознанно двигать бёдрами навстречу, уже не требуя, а предлагая, отдавая себя в ответ на эту бездонную терпеливую любовь. Это был его способ сказать «спасибо». И Саша, конечно, понял это без слов, уже протягивая руку к тумбочке за новой порцией смазки. Порой, и такое бывало, Олег становился чересчур навязчивым. Обычно это происходило после особенно тяжёлой череды съёмок, Сашиных пропаж в мастерской и засиживаний Олега за книгой или товарами его магазина. Они почти не то что занимались сексом или как-то физически взаимодействовали в «детском» режиме, они вырубались, как только головы касались подушек, а ладони находили друг друга под одеялом. Поэтому, когда выпадала возможность вновь побыть наедине, они ей пользовались с размахом людей, вспоминающих, какого это — просто быть вместе. Правда, трактовка этого воспоминания у них порой не совпадала. Саша, когда за окном стучал ещё пока тёплый лёгкий дождь, откинувшись на спинку, смотрел какой-то неторопливый британский детектив. Олег устроился рядом, уткнувшись носом ему в плечо, но его внимание к сюжету было, мягко говоря, поверхностным. Его руки, казалось, жили своей собственной жизнью. То они перебирали складки на футболке Саши, то рисовали невидимые узоры на его спрятанной под джоггерами коленке. А главное — его постоянно тянуло вверх. Каждые десять минут он приподнимался, поворачивал к себе лицо Саши и пристраивался губами к его губам. Поцелуи были короткими, сладкими, как ягоды: один в уголок рта, другой — в щёку, третий — быстрый и звонкий, прямо в губы. Саша принимал их все. Он не отстранялся, даже слегка поворачивался навстречу, позволяя своему Олежке устроиться поудобнее. Но его взгляд неизменно возвращался к экрану, где мрачный инспектор допрашивал подозрительного дворецкого. Его поцелуи были… автоматическими. Без той сосредоточенной нежности, которую Олег обожал и которой, честно думая, жаждал. После очередного такого «ягодного» поцелуя, на который Саша ответил, даже не оторвав взгляда от экрана, Олег замер. Он отодвинулся и уставился на профиль Саши. На его спокойное, умиротворённое лицо, освещённое холодным светом телевизора. И в груди у Олега что-то ёкнуло — не больно, а обидно, почти оскорблённо. — Сашуль… — М-м? — Саша издал вопросительный звук, но глаза всё ещё приклеены к дворецкому. Олег надул губы. Он протянул руку к пульту и резко нажал паузу. Изображение на экране замерло. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только шумом того самого дождя. — Ну я же смотрел! Что случилось? Там сейчас самое интересное! — Я случился! — заявил Олег, и в его голосе зазвенели знакомые Саше нотки капризной, плаксивой требовательности. С этой нотой он никогда не говорил на публике. Только здесь, только с ним. Прежде чем Саша что-то успел сказать, Олег решительно взгромоздился на него, устроившись верхом на его бёдрах. Он был отнюдь не легковесным, и Саша кряхтящие крякнул, инстинктивно поддержав его за бока, но Олег на этом не остановился. Он взял лицо Саши в свои ладони, аккуратно, но недвусмысленно зафиксировав его, чтобы тот не мог отвернуться к замершему инспектору. — Посмотри на меня, — потребовал Олег, и его голос стал нарочито жалобным. — Хоть пять секунд. Пожалуйста. Сашины глаза, широко раскрытые от удивления, наконец сфокусировались на лице мужчины, сидящего на нём. Он увидел надутые губы, хмурые брови и эти огромные, сияющие влажной обидой глаза. И в углу его собственных губ заплясала предательская ухмылочка. — Олежек, да я на тебя смотрю. —Не смотришь! Ты на какого-то хуеноса в плаще смотришь! — Олег ткнул большим пальцем в сторону телевизора, не отпуская его лица. — Я тут уже полчаса… целуюсь в пустоту. Ты меня не замечаешь вообще. Я как мебель. — Ну что ты, какая же ты мебель, — не выдержал Саша, и ухмылка, наконец, победила, озарив всё его лицо тёплыми лучиками морщинок у глаз. — Правильно! Я тут, живой, твой муж! Мне нужно внимание! Немножко! Совсем крошечку! Ты меня целуй как следует, а не между делом, как бутерброд за завтраком! — провозгласил Олег, и его нижняя губа предательски задрожала, хотя в глазах уже плескался смех. Он говорил это таким трагическим, обиженным шёпотом, что Саша не мог больше сдерживаться. Он рассмеялся — тихо, грудным, счастливым смехом, от которого всё его тело под Олегом затряслось. — Прости, прости, родной. Не заметил, что мой муж превратился в совершенно неотложное, срочное дело. — Да! — подтвердил Олег, уже тоже улыбаясь, но не сдавая позиций. — Самое срочное. Важнее любого дворецкого. Теперь удели мне внимание. По-настоящему. Сейчас же. Пожалуйста. Саша кивнул, делая покорное, готовое к служению лицо. Он поднял свои большие, тёплые ладони и накрыл ими руки Олега, всё ещё прижимавшие его щёки. — Приказывайте, Ваше Величество. Какое внимание требуется? Полное? Безраздельное? — Да, — прошептал Олег, наклоняясь ближе, с довольствием победителя облизывая кончиком языка нижнюю губу. Его дыхание смешалось с дыханием Саши. — И начни с поцелуя. Долгого. Без спешки. Саша больше не торопился. Он закрыл глаза, давая себе погрузиться в ощущения, в момент единения, которое, оказывается, его тело так же ожидало. Он сосредоточился на тяжести любимого тела, на тепле его ладоней на своей коже, на запахе его нового шампуня — яблоко и корицы. Затем он поцеловал его. Медленно, глубоко, с той самой сосредоточенной нежностью, которой требовал Олег. Он вкладывал в этот поцелуй всё: и своё спокойствие, и свою усталость, и ту безмерную любовь, которая разливалась по жилам теплее любого глинтвейна, что распивали герои сериала пару сцен назад. Олег издал довольный, похожий на мурлыканье звук и ответил с такой же нескрываемой жадностью. Он разжал ладони на его щеках и запустил пальцы в его густые смольные волосы. И когда они разъединились, чтобы перевести дух, оба были немного запыхавшимися. Кадр с замершим инспектором всё ещё висел на экране, безучастный, но не осуждающий свидетель их маленькой бури. — Ну что? — тихо спросил Саша, проводя большим пальцем по мокрой нижней губе Олега, с которой в какой-то момент исчезла тонкая корочка. — Достаточно внимания? — Пока хватит. Но я буду контролировать, — Олег даже пригрозил ему пальцем, но в его глазах светилось чистое, беззаветное счастье. — Если снова начнёшь отвлекаться на телевизор… — То что? — поднял бровь Саша. — Выключу его совсем. И буду целовать тебя, пока ты не начнёшь скучать по этому своему инспектору. — Угроза страшная, — с серьёзным видом констатировал Саша со специально замедленным для комичности кивком, и его руки обняли Олега крепче и притянули к себе, чтобы просто полежать так, щека к щеке, слушая дождь. Олег сладко вздохнул и устроился удобнее, наслаждаясь теплом кожи и циркулированием крови под своим ухом. Ему было всё равно, чем закончится фильм, или сериал, или документалка, или что они там вообще смотрели. Главная история, полная страстей, тайн и безраздельного внимания, разворачивалась прямо здесь, на этом диване. И он был в ней не второстепенным персонажем, а главным героем. Олег, честно думая, не так давно осознал, каким же противоречивым он является. Наверное, именно по этой причине он перестал как-то обижаться на подколы Саши — его личные ответные удары всегда проникали глубже, до мозга костей, до души, но вечногорящего Феникса. Дома он был немножко вредным, немножко капризным, немножко требовательным. Ему всегда было важно, чтобы Сашино внимание было сосредоточено только на нём. В то же время он сам, как только они оказывались вне своих стен, открещивался от старшего брата всеми словами и способами, и продолжал, даже когда люди хотели от него обратного. Это был баланс, когда дома он был покладистым, вечно просящимся на ручки маленьким, а там, во внешнем мире, — уверенной в себе личностью, не менее сильной и самодостаточной. Но, как и везде, где присутствуют люди, порой случался человеческий фактор, в его же случае — перепутывание ролей. — Душа моя, а давай сегодня… не будем. Саша, подносящий ко рту чашку, замер. — Не будем что? — Ну… — Олег махнул рукой в сторону, словно ответ на Сашин вопрос витал где-то в воздухе между холодильником и микроволновкой. — Мы же буквально вчера, позавчера, да и вообще. Не то, чтобы у меня всё болело, не волнуйся, но… Давай попробуем как нормальные люди? Просто… посидим? Фильм посмотрим? Тот, про который ты давно говорил, например… Саша медленно поставил чашку. На его лице было выражение человека, пытающегося понять сложную философскую концепцию. — Как нормальные люди, — повторил он без интонации, совсем как голосовой помощник, не понявший запроса, только с глазами, утончившимися за счёт опустившихся бровей. — Да! Ужин, диван, киношка, какая-нибудь закуска, я там начос прикупил вчера. Без всякого… последующего. Просто отдохнем. Что думаешь? Саша долго смотрел на него, потом почти равнодушно пожал плечами, и в уголках его глаз заплясали знакомые его брату чертики. Тот же Череватый станет самым главным экстрасенсом России, только когда и их получит во служение, самых непредсказуемых, самых своенравных, и Олег допустит это только через свой труп. — Ладно. Договорились. Как нормальные. Они выбрали длинную, нашумевшую пару лет назад своей безбашенностью и игрой Эммы Стоун драмокомедию, которую Саша откладывал месяцами, сетуя на «не то настроение» и «неподходящее настроение». Устроились в центре дивана, укрывшись одним пледом. Между ними лежала подушка — символический барьер, воплощение их железной воли. Первые двадцать минут прошли относительно спокойно. Они пили чай, комментировали игру актеров. Но потом Саша, потягиваясь, нечаянно задел Олегову ступню своей. Тот не отдернул ногу. Наоборот, его пальцы слегка пошевелились, коснувшись Сашиной кожи, вызывая у того грудное хихиканье. — Прости, — пробормотал Олег, убирая ногу, пусть и не он всё это начал. — Ничего, — так же негромко ответил Саша с почти профессионально скрытым разочарованием в голосе. С того самого момента, когда треугольник начос на экране сменился на палочки твикс, он мысленно отсчитывал минуты, и, по его расчётам, план его Олежа развалится о-о-очень скоро. Барьер был неотвратимо разрушен. Саша, передавая Олегу печенье, пачка которого стремительно пустела сразу последней съеденной крошки испанских чипсов, задержал руку на секунду дольше необходимого. Их пальцы соприкоснулись. Искра пробежала по коже, слишком знакомая и яркая, чтобы ее игнорировать. Следующая сцена в фильме была как назло эротичной, и Олег, теперь уже не контролируя собственное тело от слова совсем, пересел ближе, чтобы «лучше видеть». Теперь их бедра соприкасались под мягким пледом от таза до коленок. Тепло друг друга было куда увлекательнее, чем перипетии сюжета. — Интересный поворот, — Саша послушно глядел в экран, наблюдая, как главную героиню дерут во все щели, а его рука сама собой легла Олегу на низ животу, в будто бы защитном жесте. — Очень, — согласился Олег, и его рука накрыла Сашину. Больше фильм никто не смотрел. Их взгляды встретились, и в них не было ни удивления, ни сопротивления, лишь знакомое, веселое, бурлящее ожидание. Плед зашевелился, как будто под ним завелась жизнь, даже две, и вот из-под края показалась рука Саши, потянувшаяся к лицу Олега. Он провел пальцем по его щеке, по губам, оттопырив нижнюю и сфокусировав на ней весь свой обжигающий и раздевающий взгляд. Первый поцелуй был нежным, почти невинным. Второй — уже нет. Плед сполз на пол, на экране постельная сменилась на, как выражался Олег, «жёсткие необоснованные пиздострадания», а они оказались в центре дивана, в сплетении рук, ног и торопливых дыханий. Одежда каким-то чудесным образом оказалась сброшенной на пол, Саша же — между ног Олега, и привычный ритуал начался, но в ускоренном темпе. Он достал смазку из ящика столика, всегда хранящуюся там на случай игривого внезапного секса, и начал растягивать Олега пальцами, движения его были точными, но поспешными. — Быстрее, а то я тут состарюсь! — подгонял Олег, запрокинув голову и зажмурившись, пока ещё пытаясь контролировать собственное дыхание. Казалось бы — это первоначально провальная идея, но упёртость из него не вытравить даже шуманитом. — Да не пизди под руку! — огрызнулся Саша, но ускорился. Когда Саша — хвала Вселенной, а то Олег уже отсчитывал дни до выхода на пенсию — вошел в него, оба издали громкий, синхронный стон облегчения. Начался тот самый стремительный, яростный секс, который никогда не планировался, но всегда оставлял после себя шлейф больной спины Саши и невозможности Олега сидеть ближайшие пять-шесть часов. Диван скрипел в такт их движениям, Олег прижимался к Саше всем телом, впиваясь в него пальцами, пока его любовь, не сбавляя темпа, припал к его уху. — Так тесно… — хрипло шептал он своим тем самым хриплым, низким голосом с придыханием, и его слова были грязными, пошлыми и до боли знакомыми. — Ты всегда так идеально меня принимаешь… Мой малыш… И вот, в самый разгар этой суматохи, когда Саша произнес особенно развратную фразу, как он в скором времени наполнит его «фирменным соусом с лёгкой горчинкой», если Олег правильно расслышал сквозь собственные стоны, он вдруг резко открыл глаза. Его взгляд упал на телевизор, на экране которого разворачивалась уже новая драматичная сцена, и на печенье, одиноко лежавшее на столике. Ирония ситуации накрыла его с головой. Он фыркнул. Потом рассмеялся. Сначала тихо, а потом всё громче, пока его живот не затрясся, а тело не напряглось под Сашей уже по совсем другой причине. Саша, конечно же, остановился, ошарашенный и новыми звуками, и тем, как теперь плоть Олега обнимала его член. — Олежа? — Олег, давясь смехом, указал пальцем на проанализированные находки и заодно на их сброшенную в кучу одежду. — Нормальные… люди… — выдавил он между приступами хохота. — Кино… чай… дистанция… Саша посмотрел по сторонам, и до него тоже дошло. Его собственный смех, низкий и раскатистый, слился с Олеговым. Они лежали, соединенные самым интимным образом, и тряслись от смеха, сломленные абсурдностью их неизменной безумной природы. — А ты ожидал, что мы не провалим этот экзамен на нормальность? Не забывай, что я хочу тебя, пока ты спишь, пока ты ешь, пока ты смеешься, пока ты пиздишь, как дышишь, и делаешь вид, что я для тебя пустое место. — Это не так, Саш, ты моё всё… Не останавливайся, прошу… И наконец, признав своё поражение, они не стали спешить заканчивать. Наоборот. Смех снял всю спешку, всю суету. Саша снова начал двигаться, подхватив Олега под бёдрами для нового, ещё более крышесносительного угла, и теперь его толчки были медленными, глубокими, чувственными. Олег же обнял его, уже не торопя, а наслаждаясь каждой секундой. Их смех постепенно стих, сменившись низкими довольными стонами. Они не стали нормальными людьми в тот вечер. Они остались собой — двумя влюбленными идиотами, которые не могли насытиться друг другом даже перед лицом самой скучной драмы. И это осознание делало их движения под медленную, томную музыку закадрового саундтрека еще слаще. Иногда сдаться своим желаниям — и есть самая большая победа. Саша был идеальным любовником. Всегда чуткий, всегда слышащий собственное и находящееся по соседству тело, всегда готовый на любые авантюры, всегда контролирующий, и Олег не мог мечтать о большем. Утро, как часто нынче случалось, начиналось не с будильника, а с тишины, нарушаемой мерным, умиротворенным сопением рядом. Саша проснулся первым. Свет раннего солнца пробивался сквозь щели в шторах, золотистой пыльцой ложась на спину Олега. Тот лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, одна рука беспомощно лежала на тонкой талии Саши. Его спина, гладкая и всё ещё хранящая на себе жар тайского солнца, плавно поднималась и опускалась в такт дыханию. Прядь каштановых кудряшек упала на щеку, но ещё не успела оставить вмятину на коже. Он выглядел настолько беззащитным и очаровательным, что у Саши в груди что-то сладко сжалось, а Феникс запел серенаду. Не в силах сопротивляться, он приподнялся на локте и начал водить ладонью, медленно, от шеи вниз, вдоль позвоночника, к пояснице. Его прикосновения были легкими, как дуновение, но Олег во сне беззвучно потянулся, выгибая спину в идеальную дугу. Ободренный, Саша наклонился и начал оставлять поцелуи. На плечо. На лопатку. На макушку, впутываясь губами в мягкие волосы. Потом на щеку, на висок, на мочку уха, которую Олег во сне попытался защитить, бессознательно отмахиваясь и прижимая голову к подушке. Однако, от этих настойчивых, нежных атак, он всё же начал выплывать из сна. Младший из их нерушимого тандема хмыкнул, потянулся, и его глаза медленно открылись, затуманенные и сияющие утренней нежностью. Увидев склонившегося над ним Сашу, он хрипло захихикал, так, как ни одна живая душа, кроме его старшего, не слышала. — Чего это тебе не спится? — Ты слишком мило выглядел, чтобы спать дальше, — признался Саша, целуя его в кончик носа. Олег на это потянулся, зевнул и перевернулся на бок, прижимаясь к Саше. Своему Саше, личному, принадлежащему только ему. Его рука легла ему на грудь. — Так, может… начнем утро как следует? — прошептал он, и в его глазах заплясали знакомые озорные огоньки. Саша на это мог лишь улыбнуться. Он не был против. Он никогда не был против, когда дело касалось Олега. — Предложение принято. У нас есть смазка с охлаждающим эффектом, с кокосом и обычная без запаха. Что выбирает Его Величество? — перечисление смахивало на то, как официант бы пересказывал заученную винную карту, и от этого сравнения Олег вновь захихикал. Саша, услышав его мысли, тоже не остался в тишине. — Давай кокосовую. Чтобы вкусно пахло. Не вставая с кровати, не скидывая с них теплое одеяло, Саша потянулся к тумбочке и достал нужный флакон. Одеяло создавало между ними и миром уютный, теплый шатер, и ни один из них не изъявлял желание избавиться от него. Олег теперь уже лежал на спине, смотря на него снизу вверх, и его улыбка была одновременно доверчивой и вызывающей. Той самой, от которой у Саши замерзали кончики пальцев, а весь жар собирался внизу. Саша пристроился сверху, опершись на руки по бокам от Олега. Его движения под одеялом были скрыты от глаз, но не от ощущений. Олег почувствовал, как прохладные, скользкие пальцы находят свою цель и начинают неторопливо, методично готовить его. Без спешки, с утренней ленивой нежностью. Сначала едва ощутимо кружатся вокруг, лишь самыми кончиками надавливая, а потом резко, в одно движение, внутри оказывались первые фаланги сразу двух пальцев. Снова круговые движения, от которых Олег неосознанно двигал тазом в такт, и лишь когда он полностью расслаблялся, вновь резкий рывок. Олег жмурился, тихо постанывал, его руки лежали на Сашиных боках. Когда напряжение окончательно покинуло его тело, а пальцы уже с минуту ласкали его простату так, что перед глазами плыло до перемешивания антуража спальни и партнёра над ним в одно сплошное бежевое пятно с небольшим чёрным участком где-то сверху, Саша нанес смазку уже на себя и медленно, плавно вошёл в него. Олег выдохнул долгим блаженным стоном, пальцы впились в чужую тонкую кожу до появления розовых симметричных пятнышек. И тогда Саша начал двигаться. Не быстро, а ласково, размеренно, но с особым, нарочито шумным усердием. Он двигал бедрами так, чтобы они с хлюпающим, влажным шлепком встречались с ягодицами Олега при каждом толчке. Звук был неприличным, интимным и невероятно возбуждающим, приглушенным лишь слоем одеяла. Олег стонал, уже не сдерживаясь, его ноги обвились вокруг Сашиных икр, а руки, бросив попытки превращения брата в леопарда, искали его руки. Их пальцы встретились и переплелись, сжимаясь в такт движениям. Саша опустил голову, устроившись щекой рядом с головой Олега, и на его лице было выражение такого безмятежного, глубокого блаженства, что его вечно ехидный и с шилом рядом с членом брата маленький не выдержал. — Ну что, хорошо тебе? Уже видишь Бога? — прошептал он, прямо ему в ухо, дл этого чуть повернув голову. Ответ был мгновенным. Саша, прикрыв глаза и коротко выдохнув, сделал один резкий, невероятно глубокий толчок, вгоняя себя в Олега до самого основания, и полностью замер. Олег взвыл, его тело выгнулось. — Я вижу единственное, что мне нужно, — голос Саши, когда он зашептал в ответ в саму ушную раковину, звучал по-хозяйски довольным, полным темной нежности до краёв подсознания. — Принадлежащее мне тело, потрясающее, несносное и идеальное, что наконец-то научилось правильно встречать мой член. Я слышу, как оно взывает ко мне, чтобы я вошёл ещё глубже, пока не порву тебя пополам. Есть ещё глупые вопросы? Олег, не оправившись от шока того толчка, а теперь и от наслоившихся, голых в своей искренности слов, скулил, но в его скулеже было больше покорности, чем протеста. Он бодал Сашу лбом в висок, но это был скорее жест близости, чем сопротивления. — Нет, — выдохнул он, и его голос дрожал. — Никаких. — Вот и умница, — удовлетворенно прошептал Саша в ткань подушки и снова начал двигаться, вновь в том неспешном, влажном, невероятно сладком ритме, вдыхая запах кокоса, сна и кожи Олега, когда его голова оказывалась особенно близко. Утро началось идеально. Проблемой и одновременно благословением Саши, по мнению его брата, была его доброта. Непоколебимая, неподъёмная порой даже для не менее альтруистичного Олега, она освещала их жизнь своей безграничностью. Саша ставил чужую боль выше своей, что всегда отзывалась в его теле троекратно. Чужое горе било по нему так же сильно, как и собственное, если не сильнее. Если Олег, с возрастом и опытом, построил вокруг себя стену эмоциональной защиты, чтобы не бежать к психологу после каждых съёмок, каждых коммуникаций с нуждающимися, у Саши её не существовало. По этой причине у них появилась третья кошка, Аиша, такая же белая, как душа Саши, с такими же кристальными глазами. Она долго приходила к нему во снах, таинственная и высокомерная, а потом, в один из одинаковых дней, ему позвонила какая-то давняя знакомая и предложила забрать породистую красавицу себе. Причину Олег так и не понял, но стало ясно одно — никакие разумные уговоры на Сашу не подействуют. И так, новая принцесса появилась на пороге уже на следующий день. Маленькая и с пронзительными глазками, она сторонилась слишком активной Симбы, не реагировала на все попытки Олега подружиться, уделяла каплю вниманию принявшей её в свои пушистые объятия Дымки и полностью зависела от Саши. Как когда-то их первая, она ходила за ним по пятам, ела только из его рук, засыпала лишь у него под боком. Завидовал ли Олег? Капельку. Больше он умилялся и, конечно, поражался, как в этом не самом сильном сердце находилось столько места для других. Первый по-настоящему свободный от съёмок и рабочих забот день застал их в большом городском парке. Они шли неспешно, держась на почти не существующем расстоянии, в темных очках и простой, ничем не примечательной одежде. Два брата, вышедшие на прогулку, — ничего особенного. Так они надеялись. Саша был в своей привычной черной футболке с Хищником и легкой кожаной ветровке, Олег — в сером худи, натянутом на голову. Они старались не привлекать внимания, обходя стороной шумные компании и уворачиваясь от слишком пристальных взглядов. Воздух пах кратковременной свободой и ограничениями, публичным проявлением любви одновременно. Олег что-то болтал о новом проекте, но Саша лишь наполовину слушал, наслаждаясь простым фактом: они могут просто идти. Не быть Александром и Олегом Шепс, медиумами с ТНТ. Просто Сашулей и Олежей, вырвавшиеся подышать московским воздухом. Именно в этот момент Сашин взгляд, привыкший замечать то, что обычно было скрыто от глаз, уловил движение на скамейке у старого скрипучего дерева. Не очередной фантом, а нечто более земное и трогательное. Маленькая девочка, лет пяти-шести, в ярко-розовой дутой курточке. Она сидела, сгорбившись, и ее тонкие плечики мелко-мелко вздрагивали. Тихие, отчаянные всхлипы доносились до них. Саша замер на месте. Олег, не сразу поняв, в чем дело, последовал его взгляду. — Что? — прошептал он. — Потерялась, — так же тихо ответил Саша и, не раздумывая, изменил курс, направившись к скамейке. Олег нахмурился, инстинктивно оглядываясь по сторонам. Саш, может, не надо внимания? Ответив в голове Олега тихим фырканьем, не расстроенным, не разочарованным, а каким-то поучительным, он уже присел на корточки перед девочкой, откинув свои темные очки на лоб. — Привет, солнышко, — его голос, обычно такой убедительный и бархатный на экране, сейчас звучал невероятно мягко и по-домашнему. Таким его привык слышать только Олег, ну, и их принцессы, но они-то ревновали по-другому. — Что случилось? Где твоя мама? Девочка подняла на него заплаканное, испуганное лицо. Увидев незнакомого высокого дядю, она испугалась еще больше и зарыдала громче. — Ма-а-ма… — выдохнула она сквозь слезы. — Мы ее найдем, — твердо пообещал Саша. Он не стал трогать ее, не стал лезть с объятиями. Он просто предложил: — Хочешь, я тебя подниму повыше? Сверху лучше видно. Девочка, смотря на его спокойное, озарённое мягкой терпеливой улыбкой лицо, неуверенно кивнула. Саша легко подхватил ее и усадил к себе на тонкие плечи, как делал обычно с особенно маленькими племянниками. Девочка вцепилась в его волосы, но слезы поутихли. С высоты почти двух метров мир, должно быть, казался ей менее страшным. — Как тебя зовут? — спросил Олег, подходя ближе и стараясь улыбнуться как можно безобиднее. — Ага-Агата, — прошептала девочка. — Какое красивое имя, — сказал Саша и начал медленно ходить вдоль аллеи, Олег шагал рядом, настороженно оглядываясь и каждые пару шагов вытягивая руки вперёд, на случай, если у Саши случится судорога от внезапной физической нагрузки и придётся в срочном порядке ловить неожиданный груз ответственности. — Давай крикнем вместе: «Мама!». Громко-громко. Агата сначала стеснялась, но Саша сам крикнул первый раз — громко, но не пугающе. И она, подбадриваемая им, тоненьким голоском присоединилась: «Ма-а-ма!». Олег чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Они привлекали внимание. Люди оборачивались, некоторые уже начинали присматриваться — известное на всю страну лицо с очками на лбу и рядом с не менее знакомым человеком в капюшоне, чьи черты, казалось, были знакомы. Сейчас их начнут снимать, потом ещё из этого устроят целое событие на съёмках очередного гот.зала… Но все были слишком заняты молчаливым созерцанием или бежали по собственным делам. Саша, казалось, забыл обо всем на свете. Он был полностью сосредоточен на маленькой, дрожащей ноше на своих плечах. Именно Агата первой увидела ту, из-за потери которой и случился весь сыр-бор. Она взвизгнула, забила ножками и потянулась вперед: «Мама! Вон мама!». В конце аллеи, бледная как неизменная десятилетиями скатерь в родительском доме, мечась и крича, бежала молодая женщина. Увидев дочь на плечах у высокого незнакомца, она сначала замерла, а потом рванулась к ним с новыми силами. Саша бережно, как хрустальную вазу, снял Агату с плеч и поставил на землю. Та с визгом бросилась к матери. Женщина, плача и смеясь, прижимала ее к себе, осыпая поцелуями, потом подняла взгляд на Сашу, и в ее глазах стояли слезы бесконечной благодарности. — Спасибо Вам, огромное спасибо! Я отвернулась на секунду, а она… Я думала, сердце разорвется! Саша просто улыбнулся. Не своей загадочной, телевизионной улыбкой, а самой обычной, человеческой, от которой морщинки лучиками разбегались от глаз. — Всё в порядке. Главное, что нашлись. Ангелы-хранители её бы и так защитили. Женщина еще раз прошептала «спасибо», взяла дочь за руку и, обернувшись пару раз, скрылась в толпе. Агата напоследок тоже обернулась и отчаянно помахала маленькой, мокрой от слёз ручкой. Саша, естественно, помахал ей в ответ. Тишина, наступившая после их ухода, была звонкой. Олег стоял рядом, наблюдая, как Саша поправляет ветровку, его лицо снова становится привычно сдержанным, но в глазах еще светится остаточное тепло, а мягкая улыбка так и не стёрлась с сухих губ. Младший не выдержал. Он шагнул к Саше, закинул ему руку на плечо и притянул к себе в полуобъятие, пряча свое лицо у него в плече. — Знаешь, что? — прошептал он так, чтобы слышал только он. — Во-первых, ты слишком гёрлдэдди. Во-вторых, я всегда знал, что ты герой. Не какой-то там придуманный. Настоящий. Вот такой. Саша замер на секунду, потом его рука легла поверх Олеговой на своем плече. Он не стал отшучиваться или отрицать. Он просто слегка сжал его пальцы. — Герои — это те, кто спасает человеческие жизни от смерти, — тихо ответил он. — А я просто поднял ребенка на плечи. Это не геройство. Это… нормально. — Для тебя — да. Для всех остальных — нет. Ты для меня всегда им будешь. Всегда. Они так и стояли посреди аллеи, два человека, обнявшиеся, пока ветер и внутреннее чутьё не напомнили им, что они все еще на виду. Но в тот момент Олегу было все равно. Он видел в Саше то, чего не видел никто. И это было его самым большим, самым сокровенным знанием. Но всё рухнуло в одночасье. Олег, наверное, как и все, не придал очередной ситуации во время съёмок большого значения. Сначала до него дошла и официальная информация, и видео фанатов — Саша прыгнул на забор во время видения или прихода вестей от фантомов. Он даже сам, думать честно, похихикал с этого на первых секундах. С кем не бывает, Саша и на деревья забирался, и по полям бегал наперерез машинам, и на проезжую часть выходил. Бывает! Так он думал, пока не увидел, как Андрей перелезает через погнутый забор, а Саша валится спиной назад на прямиком в снег. Его начали звать, его окружили, но Олег не думал о чём-то плохом, даже когда внутри раздалось первое тревожное скуление. Это он просто так отходит от контакта, всё хорошо, бывало и хуже. Правда ведь? Потом сообщили новые данные — Саша рассёк руку, и сильно, не до кости, к счастью, но всё ещё ощутимо и явно весьма болезненно. Олег прочувствовал эту боль на себе и из-за связи, и из-за психосоматики. Это уже серьёзнее, но всё ещё не так уж и страшно. Команда там ему рану обработают, они проследят, может, вызовут скорую помощь по надобности. Всё хорошо! В Москву Саша вернулся без задержек, но повезли его не домой, а прямиком в больницу. Олег, как единственный родной человек, поехал туда же по первому звонку. Голова раскалывалась от панических пересказов съёмочной бригады и насильно спокойных голосов врачей. Абсцесс лёгких. Два слова, но на глаза набежали слёзы, зверь внутри припал к тазу, а в голове остался только белый шум. Его Саша, его опора, его солнце, его душа, его всё теперь выглядит бледнее стен больничной палаты и… дышит за счёт маски, спрятавшей под собой половину самого прекрасного лица. Всю запрашиваемую врачами информацию о здоровье и болезнях Саши Олег рассказывал наизусть — всё выучил, как только они сошлись, и с годами лишь пополнял внутреннюю картотеку. Его не впускали непосредственно в палату, пока ещё нет, там своя нерушимая атмосфера, всё стерильно, всё под контролем, Александр Олегович в стабильно тяжёлом состоянии. Стабильно тяжёлое. Новая пара слов, от которых слёзы уже без всякого спросу текли по щекам. Пальцы тряслись, а голос дрожал, когда он звонил маме. Та охала, ахала, сетовала, что сейчас не может приехать по каким-то причинам, которые Олег то ли не расслышал, то ли даже не захотел услышать. Просто попросил передать всем, пусть все думают о нём и делятся позитивными мыслями, пока думают о Саше, чтобы ему стало лучше в считанные дни. Мама соглашалась со всем, обещала всё же вырваться и приехать, и напоследок взяла с него одно единственное обещание — позаботиться об их звёздном мальчике. Олег сбросил ещё до того, как всхлип показал бы его настоящее состояние. Жизнь пришлось продолжить так, будто ничего страшного не происходило. Он всё так же снимался на «Битве», правда, теперь его уже крестили «адвокатом дьявола». Всё так же работал, всё так же снимал контент для подписчиков, даже умудрялся выходить развеяться с коллегами, и та встреча с Красновым и Якубович ему многое дала. Они пили, болтали, пили, ещё больше болтали, точнее, Артём и Оля болтали, а он слушал и кивал, задавал вопросы, слушал и кивал, слушал-слушал-слушал, а потом его как-то… накрыло. Он не плакал, пока смотрел в почти пустой бокал и признавался, как у Саши обстоят дела на самом деле. Как он проводит у его палаты всё свободное время, извиняясь за все плохие, несправедливые, эгоистичные моменты. Как он умоляет Вселенную дать ему ещё один шанс стать лучшим братом на свете, стать для Саши той поддержкой, которую он достоин получить всегда, при любом поведении, при любых обстоятельствах. Артём тогда перекинулся через стол, чтобы положить ему руку на плечо, а Оля, сидящая под боком, крепко обняла. Она пообещалась навестить Сашу, как только это станет возможным, а он направить силы на помощь живой легенде. Именно после той встречи Олег почувствовал, что начинает заново учиться дышать. Полноценно освоил, когда Саша впервые с ним заговорил. Он мог дышать сам, кислородной маски нигде поблизости не было, когда Олег зашёл, и наконец-то на сероватом лице появилась улыбка. Слабая, чуть подрагивающая, но такая красивая, такая живая, что младшего почти не удержали ноги. Первое за долгое время «маленький» окончательно сломило плотину, построенную за время отдаления от ситуации. Олег рассказывал всё — как врачи ему докладывали о состоянии, как он защищал Сашину честь на битве, как все их родственники и друзья писали и желали скорейшего выздоровления, а практикующие отчитывались о проводимых обрядах и чистках. Саша, ещё слабой, дрожащей рукой, гладил его по волосам и пытался шутить, отчего Олег плакал ещё больше, а когда слёз не осталось — просто уткнулся лбом в братское бедро и гладил его коленку, обещая, что всё теперь будет по-другому. И это обещание стало обетом. Первые лучи солнца ещё только пытались пробиться сквозь плотные шторы, когда Олег проснулся от странного чувства беспокойства. Оно сопровождало его всё время после получения первой весточки и не собиралось его отпускать ещё очень долгое время, в этом сомнений не было даже малейших. Он потянулся к Саше, сразу к лицу, ожидая вновь почувствовать покалывания на кончиках пальцев от пока ещё непривычной щетины, но вместо этого коснулся чего-то липкого и холодного чуть левее и крошащегося от одного движения чуть правее. Глаза открылись так резко, что зрение на секунду расфокусировалось. В тусклом свете рассвета он разглядел тёмные пятна на подушке, а на Сашином лице — засохшие потёки от носа к подбородку. Сердце ёкнуло и упало куда-то к Церберу. — Сашенька, проснись, — он осторожно прикоснулся к Сашиному плечу, пока голос взывал тихо, но настойчиво. Саша зашевелился, заморгал и первым делом потянулся к собственному носу. Он коснулся пальцами засохшей крови и тихо выдохнул: — Голова раскалывается… — он попытался подняться за салфетками, может, даже встать полностью, на явно неустойчивые ноги, и как-то добраться до зеркала для оценки масштабов бедствия, как делал каждый раз, но Олег уже укладывал его обратно, мягко и неоспоримо. — Лежи. Я всё сделаю. Олег быстро сходил в ванную, вернулся с влажным тёплым полотенцем и упаковкой салфеток с лёгким ароматом ромашки, который Сашу всегда успокаивал. Он сел на край кровати и начал осторожно, с невероятной нежностью, протирать знакомое с младенчества лицо. Сначала лоб, там успел образоваться холодный стрессовый пот, затем щёки, уголки губ и, наконец, область вокруг носа, где бурые разводы выделялись на бледной, но уже не такой серой коже. Саша лежал с закрытыми глазами, его веки слегка подрагивали. Вдруг он тихо пробормотал: — Наверное, давление… Вот же блядство… — Ничего страшного, Сашуль, не стесняйся этого и не смей извиняться, врачи предупредили меня напоследок, когда ты, ну, собирал вещи, — Олег говорил как можно ласковее, меняя салфетку, хотя по-другому обращаться его голос к Саше перестал, как только тот открыл глаза. Каждое движение потеряло игривость, зато укоренилось в заботе, каждое слово лишилось иголок, но обернулось в плед нежности. — Постарайся сейчас не думать ни о чём. Ради меня, хорошо? Саша кивнул, и у Олега будто распустились весенние полевые цветочки на сердце. Когда последние следы крови исчезли, младший снова устроился в постели. Он лёг рядом, пристроившись так, чтобы голова старшего оказалась у него на груди, и начал массировать его виски. Пальцы вновь двигались медленно, но уверенно, ласково, но со знанием дела, снимая напряжение, которое чувствовалось даже в костях черепа. И тогда, в тишине утра, Олег начал напевать. Сначала очень тихо, почти беззвучно. Мелодия была простой, немного грустной — одной из десятков колыбельных, которые Саша пел ему много лет назад, когда маленький Олег просыпался от кошмаров и плакал в темноте, пока брёл в комнату к старшему брату с подушкой наперевес и полным пониманием, что вот он сейчас окажется в родных костных объятиях и всё снова станет хорошо.

Спи, милый мальчик, засыпай,

Ночь тебя укроет краем,

Ведь пока шумит наша мать-Волга,

Под моим надзором ты будешь в покое…

Саша замер под его руками, его дыхание стало глубже и ровнее. Олег чувствовал, как постепенно уходит напряжение из его тела, а позже и услышал лёгкий, чуть задыхающийся смешок. Ему почти строго-настрого запретили разговаривать более получаса за сутки, но, естественно, Саша плевал на их наставления, и Олег, к своему же удивлению, не желал с ним спорить даже под флагом профессионалов в своём деле. Меньше всего он сейчас хотел, чтобы Саша чувствовал себя одиноким в своих решениях, лишённым поддержки. — Ты помнишь… — прошептал Саша, не открывая глаз, и Олег больше слышал его улыбку, чем видел. Она наверняка была чуть подрагивающей у правого уголка губ, с едва выглядывающими из-под губы клычками, той, от которой лицо сбрасывало десять, если не пятнадцать лет трудностей и испытаний. — Конечно, помню, — Олег поцеловал его в макушку, он лично помыл ему волосы, пока Саша откисал в родной ванне с аромамаслами и пеной с экстрактом крыжовника. Его ненаглядный лежал тогда с прикрытыми глазами и урчал похлеще крутящихся вокруг принцесс, переживающих за состояние своего папочки не меньше. — Ты пел их, пока я не засыпал. Из ночи в ночь. Он продолжил петь, а его пальцы теперь не только массировали виски, но и мягко расчёсывали Сашины волосы. Утро наступало медленно, за окном просыпался город, но здесь, в этой комнате, время будто остановилось. Даже когда песня закончилась, Олег продолжал гладить его и греть своим телом, пока наконец Саша не глубоко вздохнул и повернулся, чтобы с чуть вернувшимися силами обнять Олега за талию. — Спасибо, малыш, — его голос был густым от невысказанных эмоций, что нашли свой выход по ментальной связи, где Олег купался в любви, будто снова вернулся на побережье Тихого океана. — Не за что, — Олег улыбнулся, прижимая его к себе. Он уже представлял, как будет ругаться с деловыми партнёрами, назначая себе новый внеплановый выходной, но каждый их разочарованный вздох с лихвой окупался тихим Сашиным хриплым вдохом. — Это я должен благодарить тебя за все те колыбельные в моём детстве. Да и потом тоже. И они лежали так, пока солнце полностью не осветило комнату, пока головная боль Саши не отступила в тёмный уголок подсознания, пока Олег не почувствовал, как его собственное сердце наполняется тихой, светлой благодарностью за этот момент — за возможность вернуть долг, за возможность заботиться о том, кто столько лет заботился о нём. Это была его тихая утренняя исповедь, продолжавшаяся слов, но со всем пониманием выстраданного между ними мира. Саша чувствовал себя заново рождённым, и, по словам их коллег, так считал не только он. Съезжались все: с кем поддерживал связь лично, кто обращался за новостями к Олегу, некоторые даже просто узнавали об его недуге через паблики или официальные обращения в сериях и оказывались под дверью призраками из прошлого. Когда Олег был рядом, он организовывал чай, выступал фотографом и даже отвечал за Сашу, рассказывая об его самочувствии и планах, пока тот заходился новым приступом кашля или послушно пил предложенную воду — после. Олег… изменился. Стал больше о нём заботиться, даже больше, чем когда Саша растерял ауру или после их приключений на болоте или в лесах. Он делал массажи, следил за питанием, помогал накинуть и завязать халат, пододвигал стул, порой даже носил на руках, бурча, что по ощущениям его золото растеряло ценнейшие граммы. И Саша таял. Безбожно. Как школьница. После череды конфликтов, после неудобных ситуаций, после ссор и обид такое отношение чувствовалось не затишьем перед бурей, а переездом в новый дом. Всё было идеально, пока не стало слишком… не по-Олеговски на самом базовом уровне. Тишина их спальни стала особенной — густой, мягкой, словно вата, поглощающей все звуки мира за окном. Саша лежал на спине, читая о том, «что произошло в мире, пока я боролся за нахождение на этой стороне», ощущая знакомое, желанное тепло рядом. Он привычно раскинул свободную руку, ожидая, что через мгновение, безошибочно расшифровав сигнал, на него обрушится привычная тяжесть — вес его Олежки. Но вес не обрушился. Вместо этого Олег осторожно, почти виновато устроился рядом, будто это не было его полноправное место тоже. Он лег на бок, лицом к Саше, и аккуратно, будто боясь потревожить, положил руку ему на грудь, но не на сердце, как делал всю их совместную жизнь, а ниже, над солнечным сплетением. Там, где Саша мог только представлять, как его лёгкие восстанавливались до конца. Он не перекинул через него ногу, не прижался всем телом, не уткнулся носом в его шею, как делал это всегда. И это стало не просто звоночком, это прогремело в ушах церковным колоколом. Саша приоткрыл один глаз, взглядом нащупывал в полутьме его силуэт. — И как это понимать? — его голос был сонным, но уже настороженным, почти обиженным, даже оскорблённым. — Почему как мышь? Лезь уже, мне холодно без своей личной пушистой грелки. Олег промолчал, лишь его пальцы на Сашиной груди слегка сжали ткань майки. Он был не просто чрезмерно нежен — он был скован. Саша с едва уставшим вздохом полностью открыл глаза и повернулся к нему на бок, накрыв ладонь Олега своей и прижимая её к себе почти мёртвой хваткой. Лишь тогда он увидел не привычное беззаботное лицо, а мордашку, омрачённую какой-то тихой, неловкой думой. — Олежулька, — Саша коснулся его щеки. Прозвище, сорвавшееся с губ, в последний раз прозвучало, кажется, когда его братик был ещё совсем крохой, но упёртой и своенравной, и в ответ на прозвище засопел так, будто объявлял войну, ещё и соску бросил к его ногам в знак протеста. Конечно, уже через пару секунд он начал всхлипывать и проситься на ручки, указывая пальчиком на брошенный в пылу страстей пустышку, но эффект Саша запомнил и больше не повторялся. До сегодняшнего дня. — Признавайся. Что в головушке умненькой кружится, покоя моему маленькому не даёт? Олег опустил взгляд, его губы дрогнули. Он потянулся, чтобы поправить одеяло на Сашиных ещё более истончившихся бёдрах, будто это могло то ли отсрочить приказ раскрыть душу, то ли излечить хоть на секунду быстрее от недуга. В любом случае, Саша был польщён, но всё так же обеспокоен. — Ничего такого. Просто… я понял. — Что понял? — Что нельзя так, — Олег выдохнул и снова посмотрел на него, и в его глазах Саша прочитал неожиданную, детскую серьезность. — На тебе лежать. Ты же… ты хрупкий. Саша замер на секунду, переваривая эти слова. «Хрупкий». Он? Александр Шепс, который десятилетиями носился по съёмкам, выдерживал стрессы, держал на своих плечах их общий быт и карьеру? Который был его скалой, его опорой во всём? Он почувствовал, как что-то теплое и острое одновременно кольнуло его где-то под сердцем. Не обида. Нежность. Дикая, всепоглощающая нежность к этому большому, сильному, красивому мужчине, который вдруг увидел в нём что-то хрупкое и испугался поранить лично. — Что? — спросил Саша, чтобы убедиться, что он правильно услышал. — Ну… — Олег заерзал, его мускулистые плечи напряглись, пока рука ложилась на Сашино плечо, и прикосновение было до смешного бережным. — Я же тяжелый. И больше тебя. А ты… ты такой… нежный. Внутри. Я могу нечаянно… придавить. Или сломать что-нибудь. Он говорил это с такой искренней, почти панической заботой, что у Саши перехватило дыхание. Этот дурак, этот его мощный, иногда бессовестно неуклюжий медвежонок, боялся его сломать. Своей любовью. Своим желанием быть как можно ближе. Саша не стал ничего говорить. Он просто резко, с силой, которой Олег от него не ожидал, схватил его за руку и потащил на себя. — Саш, нет, тебе нельзя напрягаться! — испуганно вскрикнул Олег, пытаясь сопротивляться, но Саша был непреклонен. — Заткнись, крошка, и лезь, — приказал он, и в его голосе не было места для возражений. Олег, повинуясь, осторожно, будто вскарабкиваясь на пороховую бочку, перевалился через него, стараясь распределить свой вес на руки и колени, почти не касаясь Саши телом. — Не так, дуралей, — проворчал Саша. — Как всегда. Всё на меня. И он сам потянул Олега вниз, обернув руки вокруг его талии, тем самым заставляя, требуя и упрашивая того рухнуть на себя всей своей массой. Воздух с шумом вырвался из Сашиных лёгких под этим приятным, знакомым грузом. Олег замер сверху, парализованный страхом сделать больно. — Саш, я же… — Маленький, послушай меня сейчас крайне внимательно, — перебил его Саша, его голос, слегка сдавленный тяжестью, прозвучал прямо у Олега в ухе. — Ты — моя тяжесть. Моя самая лучшая, самая любимая тяжесть. Ты не давишь. Ты… приземляешь. Когда ты на мне, я чувствую, что я… тут. На месте. Что я выдерживаю самое главное в своей жизни. Ты — не груз, Олег. Ты — мой якорь. И если что во мне и хрупкое, так это только без тебя. Понял? Олег лежал, не двигаясь, и прислушивался к каждому слову, ощущая, как они прожигают его насквозь. Его глаза наполнились слезами, которые он тут же попытался вытереть о Сашину майку, чем вызвал у него лёгкий, слегка приглушённый смешок. — Понял, — прошептал он, и его голос задрожал. — Хороший мальчик. И больше не смей думать, что ты мне вредишь своим весом, — добавил Саша уже мягче, ладони перебежали на лопатки, прижимая к себе ещё крепче, ещё ближе, стабилизируя их в этом положении. — Твоя тяжесть — это доказательство. Доказательство того, что ты здесь. Со мной. И никуда не денешься. А ещё… Доказательство того, что я поправился и вернулся к тебе. Олег не ответил. Он просто издал тихий, сдавленный звук, похожий на всхлип, и наконец-то расслабился, наконец-то разрешил себе быть тяжёлым. Он уткнулся лицом в его шею, и его широкие плечи перестали дрожать. Саша чувствовал, как по его собственной щеке скатывается слеза — от этой нелепой, прекрасной заботы, от этой бесконечной любви, которая боялась сделать больно. Он обнял своего большого, сильного, чутка наивного мужчину и закрыл глаза. Под его весом мир становился на свои места. Всё было правильно. Всё было так, как должно быть. Секс на время пришлось отложить по весьма красноречивым причинам — Саша порой не мог до спальни дойти, ни разу не согнувшись в приступе кашля, — но Олег не жаловался. Он видел Сашин взгляд, когда выходил из душа, весь влажный и на пару процентов удовлетворённый после соло-дрочки, но ни разу не отмахивался или говорил что-то вроде «забей». Так бы сделал старый Олег, предыдущая версия, а этот новый, он совсем не такой. Он ложился рядышком, брал Сашину руку в свою, клал её себе на щёку и тихо-тихо признавался, что такое прикосновение мне намного важнее любого проникновения. Саша едва ли ему верил. Порой, когда Олег ещё не просыпался полностью, он гладил тыльной стороной руки его всегда поднятый по стойке смирно ближе к рассвету член или просовывал пальцы меж ягодиц, скользкими от слюны подушечками потирая заскучавшее местечко. Долгие минуты Олег балансировал на грани сна, наслаждаясь лаской, но когда всё же приходил в себя — отскакивал как от огня. «Тебе нельзя физические нагрузки!», — Саша слышал это про всё, от выкидывания мусора и насыпания принцессам корма до развешивания белья на балконе и, непосредственно, близости. Он старался относиться к такой панической заботе с терпением, пониманием и безграничной любовью. Каждый ему говорил, как были видны переживания Олега, даже врачи в больнице отмечали его самоотверженность, мол, не каждый брат будет так часто куковать у палаты. Саша правда терпел, но, как говорится, терпение как презерватив — штука тонкая и не самая прочная. Высокая современная лампа с широким белым плафоном отбрасывала на стены спальни дрожащие, интимные тени. Весь мир сжался до размеров их кровати, до пространства между простынями, пахнущими свежестью и чуть-чуть любимым одеколоном Саши. Воздух был густым, насыщенным тихими стонами, прерывистым дыханием и обещанием. Олег лежал на спине, запрокинув голову в подушки. Его тело, обычно такое собранное, сейчас было расслабленным, податливым, открытым. Он поддался. Долгим уговорам, ласковым прикосновениям, заверениям, что всё будет хорошо, и, если всё же вдруг что-то случится, Саша тут же обо всём признается. Пожалуйста, Олежек, я этого хочу, ты этого хочешь, давай попробуем, хоть с передышками, хоть с оценкой происходящего по десятибалльной шкале, я думал об этом с той секунды, как открыл глаза в больнице. Олег не смог сказать очередное «нет», зато чуть заторможенно, но позволительно кивнул, и теперь вся его кожа горела под пристальным взглядом Саши, что стоял на коленях между его ног. Но горела она не только от взгляда. Саша медленно накрыл его собой. Их кожа встретилась — абсолютно гладкая, благоухающая лосьоном после бритья кожа Олега и темная, колючая, всё так же новая текстура Саши. Первое прикосновение щетины к ключице заставило Олега резко вдохнуть. Пресвятая Жанна, как бы не кончить только от этого… Остро, непривычно, почти больно, но боль тут же растворялась в волне густого, сладкого возбуждения. — Чувствуешь? — прошептал Саша, его губы почти касались уха Олега. Он не ждал ответа. Он начал двигаться. Был его через дразниться и держать на коротком поводке, и, ох-хо-хо, он собирается сделать это со всем обычно не присущим ему садизмом. Это был медленный, мучительный танец. Саша терся щекой о его шею, оставляя на нежной коже красные, горячие полосы. Каждое движение сопровождалось тихим, жестким шорохом — звуком, от которого у Олега сводило живот. Он зажмурился, его пальцы впились в простыни. — Саш… — это было больше стоном, чем именем. Саша опустился ниже. Его щетина скользнула по груди, обходя соски, дабы не призвать финиш раньше срока, но Олег все равно вздрогнул, когда непривычная колючесть прошлась по самому чувствительному месту у края ареолы. Потом — живот. Мягкий, плоский живот Олега, который вздымался от частого дыхания. Саша водил по нему лицом, как бы втирая в кожу своё новое, грубое состояние. Олег уже не мог лежать спокойно. Он извивался, тихо постанывая, его бедра непроизвольно двигались, пытаясь сомкнуть лодыжки за чужой исхудалой поясницей и выворачиваясь, как у сучки во время течки, ища трения, давления, чего угодно, чтобы унять нарастающую, невыносимую нужду. Его руки метались, пока одна не нащупала холодное дерево резной спинки кровати. Он ухватился за нее, как за якорь. И тогда Саша добрался до своей цели. Он провел щетинистой щекой по внутренней стороне бедра Олега, того, что подрагивало и терлось о него больше всего, совсем близко к тому месту, что уже было подготовлено Олегом заранее в душе и сейчас жаждало другого, куда более глубокого, так сказать, проникновенного вторжения. Олег взвыл. Звонко, высоко, без стыда. Его тело выгнулось дугой. Пальцы на спинке кровати побелели. — Вот здесь? — сипло спросил Саша, повторяя движение, уже сильнее, настойчивее, будто пытаясь вспороть чужую, пахнущую яблочным гелем для душа кожу, дабы поселиться в тёплом ласковом теле навсегда. Острая, колючая ласка так близко к самой уязвимой точке сводила Олега с ума. — Ты так звенишь, Олежек… Как колокольчик… Мой сладкий мальчик, как же я по этому скучал… Олег мог только кивать, захлёбываясь собственными стонами. Он был на грани, вся его вселенная сузилась до двух ощущений: невыносимое, восхитительное жжение от щетины на внутренней стороне бёдер и пульсирующая будущая точка соединения, что сейчас ласкалась пальцами с жаром и уверенностью в собственных действиях. Последний шанс отступить, вспомнить про наставления врачей, отсрочить ещё немного. Взгляды пересеклись. Дыхание на мгновение перестало сотрясать воздух. Долгая, кажущаяся бесконечной секунда и, наконец, кивок. Для Саши это означало лишь одну команду — фас. Его движения были быстрыми, уверенными, но Олег затуманенным взглядом видел, как дрожат его пальцы. Этот вид придал ему последние крупицы самообладания. И вот — медленное, неотвратимое давление. Олег закрыл глаза, полностью отдаваясь ощущению заполненности, которого он так ждал, хоть и избегал всеми уловками. Как Саша всегда заботился о нём, так и он стал заботиться в ответ. Наконец-то научился. Саша входил в него с привычной, выверенной нежностью, давая телу адаптироваться к каждому миллиметру. Когда он был внутри полностью, они оба замерли на мгновение, слившись в тяжелом, совместном вздохе. У одного в голове кружилось вечное блять-блять-блять…, у другого же — оглушительная тишина, будто получил по затылку и вот-вот грохнется в обморок. Потом Саша начал двигаться. Медленно, глубоко, выверяя каждый толчок. И снова прижался лицом к его шее. Движения их тел стали ритмичными, нарастающими, обретающими потерянную со страхом за жизнь страсть обратно. И с каждым толчком, с каждым отходом, щетина Саши терлась о кожу Олега в новом месте: о плечо, о ключицу, о скулу, когда их лица оказывались рядом. Это было как двойное проникновение — одно, глубокое и влажное, внутри, и другое, жгучее и колючее, снаружи. Олег потерял всякий контроль. Его стоны лились беспрерывно, звонкие, прерывистые, срывающиеся на визг, когда Саша находил тот самый угол. Его рука, вцепившаяся в спинку кровати, дергалась в такт их движениям, пальцы скользили по гладкому лакированному дереву в тщётной попытке удержаться в слишком прекрасной реальности. Реальности, где его муж снова может трахать его, будто завтра никогда не настанет. Саша терял хладнокровие не меньше. Его дыхание стало хриплым, ещё больше, и почти с каждым выходом из груди вырывался глухой стон абсолютного наслаждения. Движения лишились осторожности к самому себе, медлительности по отношению к отвыкшему Олегу, начали быть более резкими, порывистыми. Он ловил губы Олега в поцелуях, которые были больше похожи на укусы, и щетина царапала и без того разгоряченную кожу вокруг рта. — Ты… ты весь… горишь… — выдыхал Саша, его слова раскалывались о ритм движений, и чувство, что он вот-вот зайдётся в кашле, маячило у Олега где-то на подсознании, но он, как они молчаливо и договорились, доверял тому, кто никогда не опускал в его адрес руки. — Весь… красный… от меня… Олег не мог ответить. Он был слишком близко. Ощущения нарастали, сплетаясь в тугой, невыносимый узел где-то внизу живота. Щетина, скользящая по его груди, глубокие, точные толчки, захлестывающая волна тепла — всё это слилось воедино. — Саша! Я… сейчас… — успел выдохнуть он предупреждающе и получил в ответ в виде едва заметного, дрожащего кивка. Это было всё, на что они смогли. Волна накрыла их с такой силой, что мир на секунду померк. Тело Олега затряслось в долгой, внушительной судороге, пальцы с такой силой сжали спинку кровати, что костяшки побелели, а из горла вырвался долгий, звонкий, срывающийся стон освобождения. Саша, в свою очередь, издал низкий, животный рык, в последний раз с силой вжал лицо в шею Олега, имея лишь смутные воспоминания об ощущении, как колючая щетина впивается в кожу. Олегу она всегда шла лучше. Он замер, погруженный в собственную пульсирующую разрядку, вслушиваясь в наступившую тишину, разбавленную их затихающими вздохами. Саша осторожно опустился рядом, утягивая Олега за бедро с собой на бочок, чтобы не выходить сразу, и обвивая Олега руками. Он смотрел, как на шее и груди брата проступают красные полосы — отметины его щетины, временное, но такое яркое доказательство их страсти. Олег, наконец, разжал онемевшие пальцы. Он медленно повернул голову, его глаза были влажными, блаженно пустыми. Он провел дрожащей ладонью по щеке Саши, ощущая колючую фактуру. — Так вот что ты чувствуешь… — прошептал он удивлённо, голос его был сорванным. — Эта штука… Просто какое-то орудие пыток. Саша поймал его руку и поцеловал в ладонь, а потом вновь вернул на место, чуть ниже слишком отчётливо выпирающей скулы. — Зато теперь ты выглядишь так, будто на тебя напали все три наши принцессы, — он усмехнулся, и в его усталых глазах вспыхнула нежность. — Пусть и звучал ты божественно, Олежек, но, так уж и быть, утром побреюсь. Олег просто закрыл глаза, позволяя остаточным судорогам удовольствия прокатываться по телу, растворяясь в тепле рядом лежащего тела и легком, колючем покалывании на собственной коже — сладком напоминании о том, насколько безумно удачным оказался этот шаг доверия. Спустя ничтожные пару часов, за которые они успели по очереди сходить в душ, перекусить на кухне доставкой из нового места, которое Саша под аккомпанемент смеха Олега разнёс в щепки, поиграть с принцессами, они вновь вернулись в спальню, где царила та благословенная, густая тишина, которая наступает, когда оба уже на грани сна. Олег уже почти провалился в сладкое забытьё, уткнувшись носом в тёплую спину Саши, как вдруг почувствовал, как тело под ним резко вздрогнуло. Саша застонал — не томно, а коротко, болезненно, и его рука судорожно потянулась к икре левой ноги, безбожно путаясь в одеяле, и от этого его дыхание стало ещё более рваным. — А-а, чёрт… — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы. Олег моментально пришёл в себя. Сон как рукой сняло. Он отодвинулся, включил прикроватный свет и увидел, как мышцы на Сашиной икре неестественно напряглись, образовав твёрдый, болезненный комок под кожей. Судорога. — Не двигайся, Сашуль, — тихо сказал Олег, его голос был уже собранным и спокойным, полным решимости. Он сполз по кровати ниже, дотянулся до Сашиных ног. Взял его стопу в свои тёплые руки и начал мягко, но уверенно тянуть носок на себя, растягивая спазмированную мышцу. Саша зашипел от боли, вцепившись в простыни, но не пытался отдёрнуть. — Легче… Олег, полегче… — Я знаю, родной, больно, но надо растянуть, сам же меня учил, потерпи немножко, сейчас всё пройдёт, я знаю, что делаю, — пальцы Олега нашли твёрдый узел и начали его разминать — сильными, круговыми движениями, продавливая, заставляя кровь снова циркулировать. Постепенно спазм начал отпускать. Напряжение в ноге ослабевало под его настойчивыми пальцами. Саша выдохнул, расслабившись, но на его лице появилось не облегчение, а какая-то странная, горькая усталость. — Вот видишь, — начал он тихо, глядя в потолок, пока Олег продолжал массировать его икру, уже мягче, успокаивающе. — Ты был прав. Не стоило тебя… И вообще… Разваливаюсь по частям. Ноги сводит, спина ноет… Скоро, глядишь, и зубы на тумбочку на ночь складывать начну. Олег поднял на него взгляд, но не остановился. — Что за чушь ты несёшь? Всё было прекрасно, ты всё так же лучший, я раз пять во время думал, что отключусь. У каждого бывают судороги. И виниры снять не получится, вроде. — Не у каждого в тридцать восемь от простого поворота в кровати конечности бунтуют, — с горечью констатировал Саша. Он закрыл глаза. — Жалкое зрелище. И как ты на такое вообще смотришь? Не то что смотреть… Как ты можешь… хотеть? Я же как старый диван, который скрипит и вот-вот развалится. Олег замер. Его пальцы перестали двигаться. Он сидел у его ног и смотрел на него. Сначала с недоумением, потом с нарастающим… возмущением. Молчание тем временем затягивалось. Саша наконец открыл глаза, ожидая увидеть жалость или, что хуже, согласие. Но он увидел совсем другое. Лицо Олега было серьёзным, почти строгим. Он медленно приподнялся, чтобы теперь быть рядом с ним, и взял его за руку. Но это не было нежным жестом. Это был жест, полный решимости. — Ты закончил? — спросил Олег, и его голос был тихим, но в нём вибрировала сталь. — Закончил нести эту чушь? Хорошо. Теперь слушай меня. Он придвинулся ближе, заставляя Сашу смотреть на себя. — Ты — не диван. Ты — дуб. Мудрый, мощный, с шершавой корой и глубокими корнями. Да, у дуба могут быть сучья, которые скрипят на ветру. Но он выстоит в любую бурю. И даст приют. И тень. И будет стоять ещё сто лет, пока я рядом. Олег положил руку ему на грудь, прямо на сердце. — Я не «хочу» тебя, Саша. Я живу тобой. Каждой твоей морщинкой, каждым седым волоском у виска, что ты так упорно прячешь под краской, каждым шрамом и каждой судорогой. Потому что это всё — часть тебя. История, которую мы пишем вместе. И если ты думаешь, что я откажусь от самой интересной книги своей жизни только потому, что у неё потрёпанный переплёт, то ты меня не знаешь. Его голос дрогнул, но он продолжал, глядя прямо в его глаза. — Ты — мой дом. И дома не разваливаются. Их ремонтируют. Лелеют. И я буду «ремонтировать» тебя массажами, когда у тебя будет болеть спина, буду греть тебе ноги, когда их сведёт, и буду слушать, как ты «скрипишь», потому что для меня это самая прекрасная музыка на свете. Музыка того, что ты живой. Что ты мой. И что ты никуда не денешься. Олег замолчал, переводя дыхание. Глаза его блестели. Он сказал всё, что накипело, без прикрас, прямо и честно, как умел, как Саша всегда им восхищался и гордился. Саша смотрел на него, и его собственные глаза вдруг наполнились влагой. Он не плакал, просто… оттаял. Все его горькие слова растаяли под жаром этой речи, как иней под солнцем. Он молча потянул Олега к себе, обнял, крепко-крепко прижав его голову к своей груди, и зашептал ему в волосы: — Прости. Я… Я просто испугался. Испугался, что стану обузой. — Ты — моя ноша, — поправил его Олег, уже смягчаясь, его голос теперь звучал устало, но счастливо. — Самая любимая, самая желанная, самая невесомая. И я нести её буду до самого конца. Так что хватит этого пиздострадания, дай мне доделать массаж, а то ещё раз сведёт, и мне придётся тебя отчитывать снова. Саша рассмеялся, тихим, счастливым смешком, что перешёл в лёгкий грудной кашель, и позволил ему вернуться к своим занятиям. Но теперь его нога была расслаблена не только от массажа, но и от огромного, всепоглощающего облегчения и любви, что разлились по всему телу. Он понял. Его старость, его слабости, его болезнь, усугубившаяся временной, — это не то, что отпугнёт Олега. Это то, что сделает его ещё ближе. Ещё нужнее. И в этом не было ничего жалкого. Была только правда их жизни, которую они делили пополам. Секс снова решили отменить, но, очевидно, ничего хорошего из этого не вышло. Ходили оба злые, оба хмурые, оба неразговорчивые, оба не прикасались друг к другу по максимуму, потому что оба понимали — на одну секунду придержать, и всё повторится по-новой. Саша всё равно, несмотря на всю ту пламенную речь Олега, боялся стать обузой, Олег же меньше всего хотел снова увидеть, как его любовь корчится в агонии после неожиданной физической нагрузки. Первым на дипломатической беседе настоял Саша. Олег согласился. Разговаривали долго. Раскрывали души, ругались, извинялись, ссорились, мирились и уложились в рекордные десять минут. Олег сиял от гордости, когда его работа над самоконтролем и «взрослым» поведением дала плоды, Саша же просто радовался, что снова сможет потрахаться. Да, в роли принимающей стороны. Да, Олег будет полностью контролировать процесс, и, если он посчитает нужным, всё закончится без обсуждения, даже если один из них или, что ещё страшнее, будут вот-вот готовы разрядиться. Но это всё ещё был секс с Олегом, а Саша желал этого сейчас больше, чем финала или, упаси Вселенная, победы в «Битве». Закрепили всё сладким неторопливым поцелуем за завтраком и договорились реализовать после съёмок Олега. «Ты как раз успеешь подготовиться, и я не про чистку, хотя про неё тоже, я вообще про внутренний покой, ты же, ну, давно не был снизу, то есть я ещё не знаю, может, ты будешь сверху, но я буду всё равно внутри тебя, то есть…» — весь этот поток скомканной, но очаровательной в своей нелинейности речи Саша слушал, пока Олег одевался и причесывался перед зеркалом, бросая на него переживающе-тревожный взгляд. Саша в ответ только смеялся — тихонько, но с широкой улыбкой, упираясь лбом в косяк. Олег закончил нашёптывать свою околесицу только когда в последний раз провёл рукой по волосам, взял сумку, нацепил солнцезащитные очки и повернулся к Саше, ожидая наткнуться на строгий взгляд, но увидел лишь сияющие жизнью глаза. Их поцелуй… Блядский Боже, он был таким, что Олег хотел просто сорвать одежду и исполнить договор прямо сейчас, но контракты дело такое, особенно когда твой брат следит за его выполнением хлеще, чем за собственным. Тишина в их спальне, когда наступил час «Х», была слегка тревожной и густой, нарушаемая только прерывистым дыханием и тихим скрипом кровати. Олег двигался в Саше с ритмичной, почти методичной мощью, к которой они пришли спустя долгие-долгие часы растяжки, взаимной ласки и нескольких попыток проникновения и установки такта. Он стоял на коленях, его крепкие руки впились в узкие, почти по-юношески мускулистые бедра Саши, притягивая их к себе с каждым толчком. Саша лежал на боку, но не в классической позе, а повернувшись, почти уткнувшись грудью и лицом в матрас, согнув ноги под прямым углом. Это была поза предельной уязвимости и доверия, и Олег это чувствовал каждой клеткой. А ещё это была единственная, как выяснили в ходе банкета, в которой он не задыхался на особенно глубоких толчках. Каждое его движение заставляло всё тело Саши содрогаться и непроизвольно дёргаться вперёд, но руки Олега, крепкие и надёжные, не давали ему уплыть, возвращая на место, чтобы принять следующую волну. Саша почти не издавал звуков, кроме хриплого, задыхающегося дыхания в подушку, и к каждому Олег прислушивался, сравнивая с теми ужасами, что слышал в больнице. Пока что ничего не походило. Его пальцы, обычно такие уверенные и сильные, беспомощно впивались в смятые простыни, цеплялись за них, пытаясь найти точку опоры в этом водовороте ощущений, которые его переполняли. Иногда, когда глубина и угол особенно задевали простату, вынуждая белые бензиновые пятна под крепко зажмуренными веками, ему не хватало воздуха. Он резко поворачивал голову вбок, приоткрывая рот, и тогда из его груди вырывался приглушенный, низкий стон. Его щека была прижата к прохладной наволочке, а профиль, искаженный наслаждением, был виден Олегу — наглухо сомкнутые ресницы, влажный от пота висок, разгоряченная кожа на скулах и вновь гладко выбритых щеках. Олег смотрел на него, и его переполняла такая нежность и страсть, что дыхание перехватывало. Саша казался растерянным, почти сбитым с толку собственными чувствами. Весь его образ — могучий, контролирующий, всегда знающий ответ — был растворен в этой ночи. Он был покрасневшим от прилива крови, мокрым от пота, который блестел на его спине, его волосы на затылке были темными и слипшимися. На уголке его рта блестела слюна, которую он не успел сглотнуть, у глаз же — несколько капель замерших и пока не решившихся скатиться до подбородка слезинок. И для Олега это был самый потрясающий, самый красивый вид в мире. — Сашенька… — прошептал Олег, его голос был хриплым от напряжения. — Боже, как ты красив. Саша в ответ лишь глубже зарылся лицом в подушку. Олег сразу расшифровал сигнал — отрицание. Образ всесильного, но добровольно отдающегося рассыпался в золотую пыль, и на сцене остался лишь его смущенный, не верящий в собственное великолепие брат. Это было его давней, скрытой от сотен тысяч людей чертой — не принимать комплиментов, особенно в такие уязвимые моменты, когда он не мог контролировать свое выражение лица, свои реакции. — Я не подлизываюсь, — настаивал Олег, замедляя движения, чтобы говорить четче. — Ты не представляешь… как ты сейчас выглядишь. Но Саша только мотнул головой, пытаясь скрыться. Тогда в Олеге что-то щелкнуло. Если его слова не работают, может, работают дела? Он изменил угол, ускорил движения бедрами, сделав их более короткими, но невероятно точными, нацеленными на то самое чувствительное место внутри. Он знал тело Саши как свое собственное. И эффект был мгновенным. Саша вздрогнул всем телом, его спина выгнулась дугой, хотя, казалось бы, с его состоянием и в такой позе это просто невозможно, а пальцы впились в простыню так, что казалось, он вот-вот порвет ткань. Снова, почти против воли, резко повернул голову, чтобы вдохнуть, и его глаза на миг встретились с изучающим взглядом Олега — широко распахнутые, утонувшие в темноте зрачка от наслаждения, полные немого вопроса и беспомощности. И вот тогда Олег начал говорить. Не просто комплименты, а детальное, почти как в учебнике для мальчиков-геев, но пронизанное обожанием описание. — Ты весь горишь. Кожа на твоей спине… Она такая горячая под моими ладонями. Вся покрыта мурашками. Вот здесь, — он провел большим пальцем вдоль позвоночника, чувствуя, как Саша содрогнулся, и его голос всё это время был ровным, но каждое слово было заряжено силой его чувств. — Каждый позвонок, каждая мышца дрожит. Ты весь дрожишь, как струна. Олег сделал еще несколько глубоких, намеренно медленных толчков, заставляя Сашу застонать протяжно и громко. — И этот звук… Когда ты не можешь сдержаться. Он идет откуда-то из самой глубины. Ты хватаешься за простыни, и я вижу, как напрягаются твои предплечья, каждая вена. Ты сильный. Даже сейчас, когда отдаешься, когда ты только переболел, ты невероятно сильный. И это сводит меня с ума. Он наклонился чуть ниже, его губы почти касались вспотевшей кожи Саши между лопаток. — А твоя шея… Ты поворачиваешь ее, и сухожилия напрягаются, как тетива. И капли пота скатываются по ней сюда, — он провел языком по влажной траектории, чувствуя соленый вкус и то, как все тело под ним вздрагивает. — Ты пахнешь… собой. И страстью. И нами. Олег снова взял ритм, уже более быстрый, настойчивый, зная, что Саша уже на грани, но удерживая его там, продлевая этот момент. — Когда я вхожу в тебя, — продолжил он, и его голос стал ниже, интимнее, будто рассказывал самый грязный, самый сокровенный секрет. — Я чувствую каждое твое движение, каждое сжатие. Ты принимаешь меня… полностью. И для меня это… это самое честное, что есть на свете. Ты — самое честное. И поэтому ты не можешь быть некрасивым. Ты — сама жизнь. Сильная, горячая, настоящая. Слова доходили до Саши сквозь туман наслаждения. Они были не просто звуками. Они были тактильными, как прикосновения. Они заставляли его видеть себя глазами Олега. Не растерянным, не беспомощным, а… живым. Настоящим. Желанным до боли. Он больше не прятал лицо. Его голова лежала на подушке боком, и он смотрел на Олега через прищуренные веки. Его дыхание было прерывистым, губы приоткрыты. И в его взгляде, наконец, было не смущение, а что-то другое. Удивление? Принятие? Нет и нет. Глубокое, бездонное доверие. — Веришь теперь? — выдохнул Олег, чувствуя, как тело Саши начинает непроизвольно и часто пульсировать вокруг него, сигнализируя о приближающемся финале. Саша не смог ответить словами. Он лишь слабо кивнул, и этот кивок, это сдавание позиций, это признание стало для Олега лучшей наградой. Он наклонился, прижался грудью к его горячей спине, обнял его за плечи и, уже не сдерживаясь, понесся к краю вместе с ним, шепча на ухо уже не описания, а простые, самые важные слова: «Я люблю тебя. Я пиздец как люблю тебя, душа моя, воздух мой. Ты мой. Ты самый красивый и бесконечно мой». И на этот раз, когда волна накрыла их, смывая все слова и мысли, Саша наконец-то поверил. С того дня Олег решил, что хватит Саше напяливать на себя маску взрослого. Этот человек, его опора и поддержка, его учитель и наставник, его любовник и благоверный, вернулся к нему из пограничного состояния, и его брат был не намерен так просто отдать ему обратно бразды правления. Конечно же, Олег не стал трубить об этом на всея Интернет, но он вновь вернулся в Мастерскую не как «покукую тут пару часиков, чтоб со своими фанатами встретиться», что делал после начала собственного, отдельного бизнеса. Нет-нет, он именно вернулся как Сашина правая рука — помочь с отчётами, с заговорами, с поставщиками, с документами, с работниками, с бухгалтерией, со всем-всем, что Саша ему, скрипя сердце, позволял. А ещё начал его баловать. Много. Безбожно. Сильно. Без причин. Вот новая курточка, скроет тобою пока не принятую новую худобу, вот новые обрядовые предметы, лично заговорённые, вот набранная ванна с твоим любимым запахом и даже блёсточками, чтоб ты сиял и изнутри, и снаружи, вот приготовленный идеально латте — да, Саша подсел на кофе и вернулся к сигаретам, но у Олега рука не поднималась лишить его этих маленьких успокоительных, — вот билеты на твою любимую пьесу, лучшие места, вот… Олег вернулся домой с таинственным огромным пластиковым свертком в руках, от которого так и веяло легким детским возбуждением. Саша, как обычно, сидел в гостиной, в окружении дремлющих на подлокотниках и спинке дивана принцесс, разбирая какие-то записи — образцовый медиум, погруженный в мир тонких материй, куда Олег его запустил только после подпитки личным запасом энергии, да таким объёмным, что у Саши вены почти засветились жемчугом их ауры. Его профиль был строгим, сосредоточенным. — Саш, отрывайся от всего, я тебе кое-что приволок! — Саша обернулся, снимая по пути очки для чтения. Его взгляд был вопросительным, но в уголках губ уже играла привычная мягкая улыбка. — И что же такого важного ты «приволок»? Новое пальто? Олег не стал тянуть. Он с торжествующим видом развернул огромный полиэтиленовый пакет и извлёк оттуда… плюшевое чудовище. Это было нечто среднее между ленивцем, таксой и облаком неземной пушистости. Игрушка была огромной, почти в половину роста Олега, светло-бежевого цвета, с огромными чёрными стеклянными глазами и глуповатой, блаженной улыбкой. Саша, когда подобная появлялась у Олега на лице, уже давно окрестил её «послеоргазменная, лишь в исполнении моего маленького единственная и настоящая». И нет, язык у него столько проговаривать не ломался. — Это Шлёпа, — с гордостью объявил Олег, протягивая монстра Саше. — Для тебя. Чтобы ты не скучал, и вообще, это теперь твой второй пёс эмоциональной поддержки. Я со своим статусом первого тебе, вот, нашёл свою ничтожную, но перспективную замену. Саша замер. Он смотрел то на Шлёпу, то на сияющего Олега. Его брови медленно поползли вверх. Для внешнего мира Александр Шепс был человеком, окруженным, с одной стороны, ореолом таинственности и холодноватой уверенности, и уже с другой — мягкости и нежности, человечности и добродетели. И случилось то, чего Олег так страстно желал. Лицо Саши расплылось в самой широкой, самой беззащитной и искренней улыбке, какую кто-либо когда-либо видел. Он не засмеялся. Он просто… просиял. Он принял Шлёпу из рук Олега, прижал к груди и даже, кажется, потыкался носом в его пушистую макушку. — Он мягкий, — констатировал Саша, и в его голосе звучало чисто детское удивление и восторг. — Очень, — глупо подтвердил Олег очевидное, наблюдая за этой метаморфозой с внутренним торжеством. Саша не стал откладывать подарок в сторону. Он понес Шлёпу к большому дивану, откуда за этой романтичной сценой наблюдало три пары узкозрачковых глаз. Там он устроил целый ритуал: аккуратно уложил игрушку вдоль спинки дивана, ровно под лапками Аиши, поправил ее бесформенные конечности, чтобы та выглядела максимально комфортно. Потом он, оставаясь в мягкой домашней толстовке, устроился спиной к Шлёпе, буквально вжавшись в его пушистый бок, как в огромную подушку. Он взял с журнального столика свою любимую керамическую чашку с какао, закинул ногу на ногу и издал глубокий, блаженный вздох. Всё его величие, вся его мистическая аура испарились без следа. На диване сидел просто Саша — уютный, довольный, с чашкой в руках, с печеньками в кармане и с глупой плюшевой мордой над плечом. Его поза, его расслабленное выражение лица излучали такой абсолютный, такой беспрецедентный комфорт, что Олег не выдержал. Он тихо, на цыпочках, вернулся в прихожую за телефоном. Вернувшись, поймал бесценный кадр: Саша, прикрыв глаза, потягивающий навевающий воспоминания о детстве напиток, прислонившийся к плюшевому ленивцу, который смотрел в пространство своими стеклянными глазами с вечным блаженством. Звук пойманного навечно момента прозвучал почти шокирующе громко в тишине комнаты. Саша вздрогнул и открыл глаза. Увидев Олега с телефоном, он сначала нахмурился с напускной строгостью, но его губы тут же задрожали, не в силах сдержать улыбку. — Олег! Удали! Это же компромат! — он попытался придать голосу суровости, но получилось только смешно. — Ни за что! — рассмеялся Олег, разглядывая фотографию. — Это моя самая ценная добыча. Доказательство того, что великий Александр Шепс на самом деле — большой любитель плюшевых зверюшек. Саша смущенно засмеялся, пряча лицо в чашке. Он не стал отпихивать Шлёпу. Наоборот, прижался к нему еще сильнее. — Ну и пусть, — пробормотал он, но Олег расслышал. — Он и правда очень мягкий. И пахнет… ты надушил его своим одеколоном? Олег подошел и устроился на диване с другой стороны, так, чтобы Шлёпа был между ними, как пушистый страж. Он протянул ноги, упираясь ими в Сашино бедро. — Возможно… Я же говорил, тебе понравится. Саша посмотрел на него поверх чашки, и в его глазах светилось то самое тепло, которое видел только Олег. — Дурашка, — ласково сказал он. — Спасибо. И они так и просидели весь вечер вшестером — два брата-медиума, их три кошки и один плюшевый ленивец-такса, слушая начавшийся дождь за окном и наслаждаясь тишиной, в которой не нужно было никого обманывать. Постепенно всё вернулось на круги своя. Сашина болезнь осталась на перевёрнутой странице, куда он сам больше никогда не заглядывал, а вот его маленький — с завидной регулярностью. Кошмары вновь стали частью жизни. Олег просыпался тихо, без криков, и постепенно научился даже энергетический выброс закупоривать до того, как вся его волна тревоги, паники и страха захлестнёт мирно посапывающего рядом старшего. Ритуал выработался сам собой — осторожно встать, пройтись до ванной комнаты, хорошенько умыться, а потом потереть лицо об полотенце так, что кожу будто сорвали заживо, пройтись до балкона, подышать свежим воздухом, вернуться в спальню, нырнуть под одеяло и, наконец, крепко-крепко прижаться к Саше. Со спины, с боку, в груди — неважно, Саша всегда, даже во сне, находил его и обнимал в ответ, но так же сильно, но зато тепло и успокаивающе. Вернулось и прежнее, привычное распределение ролей в сексе, но пока что решили задержаться на классике. Олег лежал на спине, его ноги были закинуты на плечи Саши, а пальцы впивались в его жилистые предплечья в тщетной попытке найти опору в бушующем море ощущений. Саша двигался сверху, его толчки были размеренными, глубокими, выбивающими из Олега тихие, сдавленные стоны. Олег притянул Сашу ближе, прижался губами к его уху и на излете очередного выдоха прошептал туда хриплое, прерывистое: — Саш… ах… Так тесно… Горячее дыхание, смешанное со стоном, обожгло кожу. Саша на мгновение замедлил ритм, и в его глазах вспыхнул знакомый озорной огонек. — Что-то ты тихий, малютка, — прошептал он в ответ, его губы коснулись мочки уха Олега, отчего тот вздрогнул и сжал внутренними мышцами ещё плотнее, вынуждая и Сашу дёрнуться в родных цепких руках. — Можешь же громче. Я знаю, что можешь. Олег, уже наполовину потерянный в наслаждении, хихикнул прямо ему в шею. Смешок получился сдавленным, дерзким. Пусть страх ещё был где-то там, внутри, но нежности и, что главное, любовь бурлили где-то внутри, сейчас подпитанные радостью возвращения на круги своя. — Может, это тебе нужно… ах… стараться лучше? — прошептал он, бросая вызов. — А не мне… громче стонать… Эффект был мгновенным. Огонёк в глазах Саши разгорелся в настоящее пламя. Уголки его губ задорно поднялись. — А-а-а, так вот как? — Его голос стал низким, обещающим. — Хочешь, чтобы я старался? Сам напросился, паршивец, потом не жалуйся. Прежде чем Олег успел что-то ответить, вновь сильные руки перевернули его, как перышко. Теперь он стоял на четвереньках, а Саша вошел в него сзади, но не аккуратно, не нежно, а так, будто заявлял права на собственность. И когда он начал двигаться, это было уже не то, что раньше. Толчки стали другими — не просто глубокими, а пронизывающими. Саша входил в него с такой силой и целеустремленностью, будто хотел добраться до самой его души. — Вот так лучше, наглец? — басил Саша ему в спину, его руки крепко держали Олега за бедра. Ответом был громкий, срывающийся стон, который Олег не смог сдержать. Его пальцы вцепились в простыню, тело выгнулось в дугу. — Да… — выдохнул он, уже почти не контролируя себя. — Да, вот так… Но Саше, казалось, и этого было мало. Ему нужна была полная капитуляция. Он снова сменил позу. Встал, нет, даже вскочил, да так резво, что Олег успел испугаться за его колени и щиколотки, но прежде, чем успел спросить, Саша уже оттащил его на край кровати, задрал его ноги почти к голове, согнув в давно забытом угле, и вошел. Теперь каждое движение било прямо по простате, будто прошибая её насквозь с такой интенсивностью, что у Олега перехватывало дыхание. Мир сузился до этой точки невыносимого, божественного трения внутри него. Тихие стоны сменились громкими, надрывными криками. Он уже ничего не соображал, ничего не видел, кроме размытого силуэта сверху, ничего не слышал, кроме собственного сердцебиения в ушах, и ничего не чувствовал, кроме распирающего, так обожаемого члена внутри. Им управляло только чистое, животное чувство. — САША! Не… О боже… Блять, ещё! Пожалуйста! — выкрикивал он, его голос был хриплым и полным отчаяния. Он цеплялся за Сашу, как утопающий, его ноги бессильно обвились вокруг его талии, изменив по пути угол, из-за чего Олег заверещал ещё громче, а из глаз уже потекли ручьи жидкой эйфории. — Да, да, да! Сильнее! Саша смотрел на его лицо, искаженное экстазом, видел слезы, катящиеся по вискам, слышал эти разбитые, молящие крики. И он был счастлив. Это была та самая музыка, которую он хотел услышать. — Всё, что ты захочешь, — прохрипел он в ответ, его собственное дыхание сбилось от нарастающего наслаждения. — Всё, что попросишь. И он исполнил его просьбу. Его движения стали добивающим, яростным штурмом, безудержным и всепоглощающим. Он довел Олега до той грани, где заканчиваются слова и остается только первобытный вопль освобождения, а затем и сам рухнул за ним в пучину, издав низкий, победный рык. Когда всё закончилось, они лежали в беспорядочном сплетении конечностей, тяжело дыша. Олег, все еще всхлипывая, прижимался к мокрому от пота плечу Саши. — Ну что… — Саша с трудом выговорил, гладя его по волосам. — Достаточно… громко? Олег, не открывая глаз, слабо ткнул его кулаком в бок, но почти сразу же ласково, нежно погладил, будто бы смог как-то навредить. В этом жесте, в обоих, не было ни капли злобы или обиды или лести, только полное, блаженное истощение. Олег проиграл этот вызов подчистую. И нисколько об этом не жалел. Первые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь полупрозрачные шторы, разбудили Сашу не сразу. Сознание возвращалось медленно, оттаивая от льдов странного, тревожного сна. Он лежал на спине, чувствуя знакомую тяжесть Олеговой головы на своём плече, ритмичное дыхание у самой шеи. Потребовалось несколько минут, чтобы окончательно отделить сон от яви. Саша осторожно повернулся, обняв спящего Олега, и тот, не просыпаясь, пробормотал что-то невнятное и прижался ближе, привычно проведя рукой по груди, будто мог на ощупь проверить работу лёгких. На губах сама собой появилась улыбка, но почти сразу же лицо вновь стало чуть нервным. Сон не спешил отпускать, его абсурдные и пугающие обрывки требовали быть высказанными. — Олежа, — тихо позвал Саша, целуя его в висок. — Бусинка, проснись. Мне надо тебе кое-что рассказать. — М-м? Ещё пять минут… — пробурчал Олег, зарываясь носом ему в грудь. — Приснилась дичь, — настаивал Саша, его пальцы автоматически начали перебирать мягкие пряди Олеговых волос. Тон голоса, чуть более серьёзный, чем обычно, заставил Олега приоткрыть один глаз. — Что? Змеи? Падение с Эйфелевой башни? Опять тот кошмар, где ты на «Битве» в одних носках, и тех рваных? — он ухмыльнулся, голос хриплый от сна. — Хуже, — Саша вздохнул, глядя в потолок. — У меня был приступ. Эпилептический. Прямо на улице, посреди толпы. Олег мгновенно проснулся, приподнимаясь на локте. Его сонное выражение сменилось настороженной заботой. — Что? Саш, всё в порядке? Ты же… — Во сне, Леж, — Саша мягко потянул его обратно, чтобы тот снова улёгся на него привычной тяжестью. — Это был сон. Но такой… яркий. Я лежал на асфальте, а вокруг стояли люди. Они снимали на телефоны. Кто-то смеялся. Никто даже не попытался помочь. Олег слушал, не перебивая, но его брови сдвинулись. Шутливое настроение улетучилось. — А потом… — Саша замолчал, собираясь с мыслями. — Сквозь этот шум и эти лица я увидел тебя. Ты буквально расталкивал толпу, упал рядом на колени, подложил мне под голову свою куртку… Ты что-то кричал тем людям, а потом просто… взял меня за руку. Крепко-крепко. И сказал: «Держись. Я с тобой. Всё будет хорошо». В спальне воцарилась тишина, нарушаемая только уличным шумом за окном. — И знаешь, что самое странное? — Саша повернулся к Олегу, и в его глазах стояла неподдельная, детская уязвимость, которую тот видел так редко. — В тот момент, когда ты взял меня за руку, всё прекратилось. Судороги, этот ужас… Всё прошло. И я просто уснул, чувствуя твоё тепло. Олег сначала фыркнул, пытаясь вернуть лёгкость: — Вау, героический сон. Я там, случайно, не в плаще и не с суперспособностями? Но Саша не улыбнулся в ответ. Он смотрел прямо на него, и в этом взгляде была бездна доверия, которую не сыграть. — Ты был в той же розовой толстовке, которую вчера надел, чтобы запечь картошку как в «Крошке Картошке», — тихо сказал Саша. — И на руке у тебя был мой след от зубов, с того раза, когда мы… баловались. Шутка застряла у Олега в горле. Он видел, как серьёзен Саша. Как этот нелепый, страшный сон тронул что-то глубоко внутри. — И после этого, — продолжал Саша, уже почти шёпотом. — Я проснулся здесь. Рядом с тобой. И понял… что это не просто сон про болезнь. Это сон про то, что самый большой страх — не в том, чтобы упасть. А в том, чтобы упасть в одиночестве. Но у меня есть ты. Который всегда придёт. Даже сквозь толпу зевак. Даже во сне. Поэтому мне не страшно. Олег больше не пытался разрядить слишком сгустившуюся атмосферу. Он смотрел на Сашу — на этого сильного, непробиваемого человека, который мог одним взглядом заставить замолчать целую студию, — и видел его обнажённое, трепещущее сердце. Его собственное сердце сжалось от приступа такой нежности, что перехватило дыхание. Он молча притянул Сашу к себе ещё ближе, обвил его руками, чувствуя, как тот растворяется в этом объятии. Потом отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. — Слушай меня внимательно, Александр, — сказал Олег, и его голос звучал непривычно твёрдо, без намёка на иронию. — Я обещаю тебе. Клянусь всем, что для нас свято. Никакая толпа, никакой идиотский сон и уж тем более реальность — ничто не остановит меня. Если тебе будет плохо, если тебе будет страшно, если тебе понадобится рука — моя рука будет уже там. Я всегда буду пробиваться к тебе. Всегда. Это не ошибка, которую я посмею повторить ещё раз. Это… закон. Закон нашего мира. Он говорил это, глядя прямо в Сашины глаза, и каждое слово было похоже на клятву, высеченную в камне. А потом замолчал, потому что слов больше не было нужно. Он просто наклонился и поймал Сашины губы своими в долгом, медленном, бесконечно нежном поцелуе. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй обета. Печати, скрепляющей сказанное. И когда они наконец разъединились, Саша улыбнулся — по-настоящему, спокойно, и старая уязвимость в его глазах сменилась миром. — Знаю, — просто сказал он. — Я же видел во сне. Олег хмыкнул, и обычная игривость вернулась в его взгляд, но теперь она была приправлена безграничной нежностью. — Ну всё, теперь я обязан. А то окажусь лжецом перед собственным мужем и его подсознанием. Они ещё долго лежали, сплетённые в объятиях, а солнечные пятна на стене медленно смещались ближе к потолку. Страшный сон растаял, как ночной туман, разогретый теплом их тел и силой простой, но нерушимой правды: они едины. И навечно таковыми останутся. Саша вернулся на съёмки второй половины сезона так незаметно, будто так и должно было быть. После небольшой прожарки Котова, на которую его подначивал Череватый, он, к удивлению Олега, уже на следующих съёмках обнимался с ним и искренне извинился за своё поведение, а через пару дней Юлий совсем приехал к ним в гости. Ему понадобилось примерно пять минут нахождения в их личном пространстве, наблюдения за привычным, вновь сладким в своём симбиозе взаимодействии, чтобы лицо удивлённо вытянулось, а ладонь упала на рот. «Я никому ни слова, обещаю, всё остаётся при мне», — они не стали говорить, что половина экстрасенсов и съёмочной группы всё знают. Сам догадается. Но после весёлой беседы за столом Олег начал смотреть на Юлия по-другому — забавный, своенравный мужчина, готовый вписаться в любой движ, лишь бы это не шло вразрез с его крайне гибкими верованиями. Лишь только когда чужое биополе покинуло их жилплощадь, младший перевёл глаза на старшего и всё понял — Саша его так перевоспитал и показал, с кем нужно дружить, а про кого лучше забыть. Всё ещё гениальный стратег. Ленивое воскресенье растянулось в их спальне, как Симба на подоконнике под лучами солнышка. Олег, в одних спортивных штанах, растянулся на животе, как её жалкая пародия, посреди огромной кровати, уткнувшись в экран планшета. Он что-то читал, иногда вполголоса комментируя для перепрыгивающих его спину Аиши и Дымки какие-то абсурдные новости. В комнате пахло кофе, который он пил за завтраком, свежим постельным бельём и его новым лосьоном для волос — свежим, с оттенком морской соли. Дверь тихо открылась, и в комнату вошёл Саша. Он тоже был в домашнем — в мягких брюках и старой футболке, из-под которой проглядывали контуры его тонкого тела, почти вернувшегося к привычной, не тревожащей худобе. Он что-то бубнил себе под нос про счёт за электричество, подошёл к комоду, покопался в бумагах, а затем, словно следуя невидимой, заранее проложенной траектории, подошёл к кровати. Олег, увлечённый чтением, лишь слегка пошевелился, давая ему место. Он ожидал, что Саша сядет рядом, обнимет, может, ляжет рядом на спину, чтобы положить одну из принцесс себе на грудь и начать шумно тискать, чтобы рано или поздно у его маленького проснулась ревность и он крайне красноречиво начал его требовать жалобными вздохами и соблазнительными выгибаниями. Но Саша поступил иначе. Матрас подался под новым весом где-то у его ног. А затем — тёплое, мягкое давление прямо на… на его ягодицы. Сначала лёгкое, потом более уверенное. Олег замер, не веря своим ощущениям. Он приподнял голову и заглянул через плечо. Саша устроился с невозмутимым видом: он лежал на боку, а его голова… Его голова покоилась прямо на округлости Олеговой задницы, как на самой обыкновенной подушке. Одно его ухо было прижато к мягкой ткани штанов, а выражение лица было на редкость мирным и довольным. Аиша, убедившись, что её любимый папочка принял статичное положение, тут же бросила попытки приземлиться второму кормильцу на лопатку и забралась через ворот футболки под одежду, свернувшись в комочек между пупком и солнечным сплетением. Саша, всё так же спокойный и теперь кажущийся сонным, лишь накрыл её своей рукой, принявшись гладить. Свободная рука была где-то вне зоны действия глаз Олега. — Саш? — произнёс он, и его голос прозвучал выше обычного от изумления. — Ты… что ты делаешь? Саша даже не открыл глаз, лишь блаженно вздохнул. — Лежу. Удобно тут у тебя. Я и позабыл насколько. — У меня… там не голова должна лежать! — Олег попытался пошевелиться, но Саша тут же издал недовольное ворчание, и давление усилилось. — Почему? — наконец приоткрыв один глаз, спросил Саша, и в его взгляде заплясали весёлые искры. К Аише под футболкой присоединилась Дымка, и на месте обычного плоского, даже впалого живота образовалось будто пивное пузико. — Мягко. Тепло. Идеальная ортопедическая подушка. Свою форму держит, под тяжестью головы не сплющивается. — Саша, это же… это не для этого! — Олег чувствовал, как по его щекам разливается жар. Это было неожиданно, глупо и невероятно интимно в своей бытовой простоте. — Для чего тогда? — Саша приподнял голову, сделал вид, что изучает «объект» критически, сурово нахмурив брови, а затем снова улёгся, обняв появившейся из-за спины второй рукой Олега за бедро. — Антивозрастная. Всё ещё мой любимый антистресс. Лучшее изобретение человечества после диванных подушек. И пахнет… приятно. Навевает карамельную смазку, — он уткнулся носом в ткань и демонстративно понюхал. Олег вздрогнул. — Прекрати, идиотина, — засмеялся он уже сквозь смущение, пытаясь выкрутиться, но без особого энтузиазма. — Ни за что, — заявил Саша, и тут его рука, которая до этого мирно лежала на Олеговом бедре, пришла в движение. Большая тёплая ладонь легла на вторую ягодицу, не занятую тяжеловесной даже без отложенной на верхнюю полку шкафа короной голове, и принялась её мять. Не с похотью, а с тем самым довольным собственническим удовольствием, с каким мнут идеально взошедшее тесто или мягкую плюшевую игрушку. — Ой! Саша! Что ты делаешь?! — Олег ахнул, но смех уже прорывался наружу. — Проверяю упругость. Качество материала, — невозмутимо ответил Саша, не прекращая своих «исследований». Его пальцы вдавливались в мягкую плоть, затем отпускали, снова приминая и поглаживая. — Отлично. Высший сорт. Моя лучшая жопка во всей Вселенной. Олег сдался. Он опустил голову на подушку, и его плечи затряслись от смеха. Это было так абсурдно, так по-домашнему, так по-Сашиному — превратить часть его тела в предмет уюта и восхищения. — Ты совсем спятил, — выдохнул он, уже не пытаясь сопротивляться. Наоборот, он расслабился под этими размеренными, успокаивающими похлопываниями. — Не отрицаю особо, зато какой комфорт, — философски заметил Саша, устраиваясь ещё удобнее. Он закрыл глаза, и его дыхание стало ровным и глубоким, будто он и правда собирался вздремнуть, совсем как уже во всю сопевшие в своём новом нетайном логове принцессы. — Никакие подушки не сравнятся. Только Олежкина попа. Моя лучшая, любимая подушка. Олег лежал, чувствуя тепло Сашиной щеки через тонкую ткань, его ровное дыхание и эти бесстыдные, ласковые похлопывания-поглаживания. Смущение постепенно уходило, уступая место другому чувству — глупому, тёплому, абсолютному счастью. Быть чьим-то личным антистрессом, чьей-то самой удобной в мире подушкой… В этом была какая-то сумасшедшая, извращённая нежность, которую мог позволить себе только Саша. И которую Олег был готов принять. Только от него. — Ладно уж, — пробормотал он в подушку, пряча улыбку. — Только не храпи. И не пускай слюни. Это не входит в условия эксплуатации «антистресса». — Условия эксплуатации устанавливаю я, — не открывая глаз, заявил Саша и шлёпнул его слегка, звонко, но безболезненно, с нежностью. — А ещё я говорю, что ты идеален. Так они и пролежали ещё добрых полчаса — Олег, постепенно вернувшись к чтению, уже не вслух, и Саша, дремлющий на своём живом, тёплом, абсолютно довольном «месте». В их тихой, спрятанной от мира вселенной даже такие странные, смешные ритуалы становились ещё одним языком любви. Языком, на котором фраза «ты мой покой и утешение» звучала как «твоя задница — лучшая подушка на свете». И для них это было одно и то же. Очередное несущее счастье лишь своим существованием утро начиналось с тихой трели не выключенного с ночи будильника. Саша потянулся к нему первым, как всегда. Свет раннего солнца пробивался сквозь щели в шторах, золотистой пыльцой ложась на спину Олега. Тот лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, одна рука беспомощно лежала на подушке Саши, в жалких сантиметрах от его головы. Спина, гладкая и сильная, плавно поднималась и опускалась в такт дыханию. Прядь каштановых кудряшек упала на щеку, но так и не смогла оставить на коже след. Он выглядел настолько мирным, беззащитным и очаровательным, что у Саши в груди что-то сладко сжалось. Не в силах сопротивляться, Саша приподнялся на локте и начал его мацать, пока что в «обезжиренном» режиме. Сначала просто ладонью, медленно проводя от шеи вниз, вдоль позвоночника, к пояснице. Его прикосновения были легкими, как дуновение, но Олег во сне беззвучно потянулся, выгибая спину. Ободренный, Саша наклонился и начал оставлять поцелуи. На плечо. На лопатку. На макушку головы, впутываясь губами в мягкие волосы. Потом на щеку, на висок, на мочку уха, которую Олег во сне попытался защитить, бессознательно прижав плечо к голове. От этих настойчивых, нежных атак он всё же начал выплывать из сна. Хмыкнул, потянулся, и его глаза медленно открылись, затуманенные и сияющие утренней нежностью. Увидев склонившегося над ним Сашу, он хрипло рассмеялся. — Что, уже не спится? — Ты слишком мило выглядел, чтобы спать дальше, — признался Саша, целуя его в кончик носа. Олег потянулся вновь, так, что косточки захрустели, зевнул и перевернулся на бок, прижимаясь к Саше. Его рука легла ему на грудь. — Так, может… начнем утро как следует? — прошептал он, и в его глазах заплясали знакомые озорные огоньки. Саша улыбнулся. Он не был против. Он никогда не был против, когда дело касалось Олега. — Предложение принято. У нас есть смазка с охлаждающим эффектом, вишнёвая и обычная без запаха. Что выбирает Его Величество? Олег на секунду задумался, притворно серьезно нахмурив лоб. — Вишенка. Чтоб пахнуть как твоя любовь. Не вставая с кровати, не скидывая с них теплое одеяло, Саша потянулся к тумбочке и достал нужный флакон. Взбив одеяло, он создал между ними и миром уютный теплый шатер. Олег уже лежал на спине, смотря на него снизу вверх, и его улыбка была одновременно доверчивой и вызывающей. Саша пристроился сверху, опершись на руки по бокам от Олега. Его движения под одеялом были скрыты от глаз, но не от ощущений. Олег почувствовал, как прохладные, скользкие пальцы нашли свою цель и начали неторопливо, методично готовить его. Без спешки, с утренней ленивой нежностью. Олег зажмурился, тихо постанывая, его руки легли на Сашины бока. Когда напряжение окончательно покинуло его тело, Саша нанес смазки уже на себя и медленно, плавно вошел в него. Олег выдохнул долгим, блаженным стоном, его пальцы впились в светлую кожу. И тогда Саша начал двигаться. Не быстро, а ласково, размеренно, но с особым, нарочито шумным усердием. Он двигал бедрами так, чтобы они с хлюпающим, влажным шлепком встречались с ягодицами Олега при каждом толчке. Звук был неприличным, интимным и невероятно возбуждающим, приглушенным лишь слоем одеяла. Олег стонал, уже не сдерживаясь, его ноги обвились вокруг Сашиных икр, а руки искали его руки. Их пальцы встретились и переплелись, сжимаясь в такт движениям. Саша опустил голову, устроившись щекой рядом с головой Олега, и на его лице, пока он наблюдал за родным профилем, было выражение такого безмятежного, глубокого блаженства, что Олег не выдержал. — Ну что, хорошо тебе, папочка? — прошептал он, ехидничая, прямо ему в ухо. Ответ был мгновенным. Саша сделал один резкий, невероятно глубокий толчок, вгоняя себя в Олега до самого основания, и замер. Олег взвыл, его тело выгнулось. — Мне хорошо, мальчишка, — низко и отчетливо, прямо в его ухо, прошептал Саша, и его голос звучал по-хозяйски, полным темной нежности. — Потому что ты мой. Вся эта горячая, тугая плоть, которая сейчас обжимает меня — моя. И эти стоны — мои. И я буду трахать тебя как и сколько захочу, и буду наслаждаться этим. Еще какие-то глупые вопросы? Олег, еще не оправившись от шока того толчка, скулил, но в его скулеже было больше покорности, чем протеста. Он бодал Сашу лбом, но это был скорее жест близости, чем сопротивления. — Нет, — выдохнул он, и его голос дрожал. — Никаких. — Вот и умница, — удовлетворенно прошептал Саша и снова начал двигаться, уже в том же, неспешном, влажном, невероятно сладком ритме, уткнувшись лицом в шею Олега, вдыхая запах вишни, сна и его кожи. Утро началось идеально. Уже дневной, яркий свет раскрасил кухонные стены в персиково-лимонные тона, когда Саша, уже полностью отдышавшийся после болезни и забывший, какого это задыхаться от любого вдоха, принялся колдовать у плиты. Две с лишним недели слабости и кашля казались дурным сном. Тело, пусть и слегка похудевшее, вновь было послушным и сильным. Лёгкость в груди, возможность дышать полной грудью без боли — это был самый простой и самый ценный подарок. На сковороде шипели и пузырились тончайшие золотистые блины, пахло свежесваренным кофе и подрумянивающимся тостом на случай, если Олег объестся духовно, но не физически. Саша двигался в такт тихой музыке из колонки, его движения были чёткими, уверенными. Он был дома. И в смысле локации, и в состоянии души — вновь собранный, спокойный, у руля их собственного корабля. В дверном проёме замерла сонная тень. Олег, в мятых пижамных штанах и с торчащими в разные стороны волосами, смотрел на него мутным, не проснувшимся взглядом. Он был похож на большого потерявшегося медвежонка, что захрапел обратно спустя жалкие секунды, как братское тепло растеклось в его недрах. Саша выключил огонь и, не говоря ни слова, подошёл к нему. Его тёплые, чуть влажные от утренних хлопот ладони легли на Олеговы щёки. Кожа под пальцами была мягкой, сонно-тёплой. Олег что-то неразборчиво пробормотал, но инстинктивно наклонился в это прикосновение. И тогда Саша начал. Он не просто поцеловал его. Он осыпал его лицо лёгкими, быстрыми поцелуями, как летний дождь. Он целовал его веки, ещё отяжелевшие от сна, кончик носа, покрытый чуть солоноватой прохладой, уголки губ, скулы, лоб. Каждому прикосновению губы соответствовало тихое слово, шёпотом выдыхаемое в кожу. — Мой сонный… мой хороший… мой красавчик… мой милый-милый мальчик-колючка с щетинкой… Олег зажмурился, его губы растянулись в блаженной, глуповатой улыбке. Он издавал тихие, довольные звуки, похожие на мурлыканье большого кота. Он тонул в этой лавине нежности, которой так не хватало, когда Саша болел. Тогда все прикосновения были осторожными, медицинскими, лишёнными их легендарного в кругах знатоков огня. А сейчас… сейчас это был праздник. Праздник здоровья и любви. — Ты пахнешь… блинами, — пробормотал Олег, когда Саша добрался до его шеи. Саша рассмеялся, и его смех, чистый и звонкий, без хрипотцы, прозвучал для Олега лучше любой симфонии. — А ты — сном и теплом. Моим теплом. И немного вишней, — он отстранился, чтобы взглянуть на него, его пальцы запутались в спутанных каштановых прядях. — Проснись уже, засоня. Завтрак готов. Но Олег не хотел просыпаться. Он хотел продлить этот момент. Он обвил Сашу руками, притянул к себе с силой, которая контрастировала с его сонным видом, и уложил голову так, чтобы ухо прижалось к лебединой шее. Он слушал, как ровно и уверенно бьётся его сердце, слушал его дыхание. Никаких хрипов. Никакой одышки. — Я так рад, — прошептал Олег, и его голос дрогнул. Он прятал лицо, стесняясь внезапно нахлынувших чувств. — Так сильно рад, что ты… что ты справился. Что ты снова здесь. Такой живой, полный энергии. Со мной. Саша не стал отшучиваться. Он понял. Всё то время было пыткой не только для него. Он обнял Олега в ответ крепко, чувствуя, как тот дрожит. — Я никуда и не девался, глупый. И не собираюсь. — Было страшно, — признался Олег в ткань его футболки. — Когда ты кашлял… и не мог дышать… И кровь… — Знаю, маленький, — Саша поцеловал его в макушку, так удобно расположившуюся под губами. — Но теперь всё позади. И в награду за твоё терпение ты получаешь блинчики с икрой и самого здорового меня. Олег наконец поднял голову. Его глаза были влажными, но в них светилась уже не тревога, а чистая, безудержная радость. — И много-много таких вот дурацких утренних поцелуев? — Сколько мой принц пожелает. Саша улыбнулся и снова поймал его губы своими, на этот раз по-настоящему, глубоко и нежно, передавая в поцелуе всё то, что не могли выразить слова: благодарность за заботу, обещание быть рядом и простую, ясную радость от того, что они снова вместе, здоровые и способные начинать новый день вот так — с поцелуев среди запаха кофе и блинчиков. Это и было самым большим счастьем. Простым, домашним и бесконечно дорогим.