Олегсандр Шепс

Как так получилось, что они одновременно закончили свои домашние дела и оказались перед телевизором, Олег не очень понимает, да и не особо ему интересно, если честно. Пока Саша мыл окна, Олег мыл полы, а пока Олег протирал влажной, а потом сухой тряпками их безделушки, Саша очищал навешавшиеся на стены их прекрасного дома фотографии в строгих чёрных рамочках. Конечно, с приходом гостей и членов семьи они регулярно снимались и уходили на балкон, в так называемый старшим «Чернющий ящик грехопадения и непотребства», от чего младший неустанно закатывал глаза. И не было там на фотках никакой «срамоты», так, парочка селфи со свиданий, ну, может, несколько поцелуев в щёчку или шею, в общем, детский лепет! Одну, правда, Олег запретил снимать ни под каким поводом, и она гордо висела в мини-Мастерской. На ней был Саша, очевидно, держащий его за руку и улыбающийся в камеру. На нём был красный обтягивающий костюм, сетчатая водолазка с еле заметными блёстками, обворожительная улыбка и кольцо, надетое в тот раз на палец. Каждый раз, смотря на неё, Олег слышал собственный счастливый голос, шепчущий: «Всего один щёлк, Сашуль, я хочу запечатлеть такого тебя навечно». Был ли у Саши хотя бы шанс ему отказать? Конечно нет, сам же разбаловал. И даже продолжает до сих пор. И вот сидят они на диване, ну как «сидят», Саша, может, ещё и да, а вот Олег удобненько закинул на него чутка согнутые в коленях ноги, заботливо укрытые одеялом и оглаженные со всех сторон под ним, а голову пристроил на чужом остром плече, спрятанном под его же толстовкой, теперь уже точно пахнущей ими обоими, и решают в очередной раз пересмотреть финал Олега. Это уже какая-то традиция — каждый год его включать, смотреть друг на друга и подмечать то «А куда делась эта твоя футболка?», или «Раньше у тебя брови, смотри, какие непослушные были», или «Я рад, что они поменяли цветокор, у тебя на последних съемках хоть кожа уже не такая жёлтая», или «Знаешь, как я пересрался, когда они тебя на руки подняли, вдруг уронили бы на радостях!». За последнюю фразу брата Олег цепляется уж слишком буквально. Рука тянется к пульту и нажимает круглую большую кнопку, чтобы поставить почти закончившийся фрагмент на паузу, ноги сгибаются до тех пор, пока задница не оказывается у Саши на коленях, не без его помощи, конечно же, а живот, оголившийся после уехавшего вслед за ногами одеяла, заметно втягивается. Так, чтоб виднелись рёбра. Так, чтобы у старшего рот за секунды наполнился голодными слюнями от осознания, что старые следы уже почти сошли. — А помнишь, как мы потом потрахались? — Конечно помню, от тебя желанием на мне проехаться воняло за версту, весь зал им пропитался, я удивлён, как некоторые наши нынешние конкуренты ещё тогда не поняли. — А давай как тогда? — Что «как тогда»? — Тебе очень не идёт, когда ты строишь из себя дурака, зай, в курсе? — Ладно-ладно, не фырчи, пушистик, — склоняет голову вниз и расслабленным языком ведёт по правой груди. Не целует толком и не намекает на это. Олег даже и не пытается скрыть своего недовольства, за что получает тихий гортанный смешок прямо в кожу, вызвавший после себя волну мурашек. — Хочешь прямо сейчас или перед сном? — М-м-м, пожалуй, сейчас, хочу потом над книгой посидеть, после тебя мозг всегда так хорошо активизируется. Только я сейчас приоденусь, не заходи в спальню, пока не скажу! С так-то ему несвойственной, но передавшейся после многолетнего жития рядом с братом грацией Олег перемещается с колен сначала в вертикальное положение, а после, совершенно по-детски чмокнув Сашу в гладковыбритую щёку, уносится в их райское гнёздышко, до которого не допускается вообще никто. Даже мама. Особенно мама. Мысли об общей родительнице почти выводят из колеи, даже спустя столько лет, но Олег мастерски отбрасывает их в вымышленный угол позора куда-то рядом со своей первой попыткой в минет и раскрывает дверцы шкафа. В чём же заявиться? Тот костюм, конечно, не сохранился, да и не влез бы в него, а вот что-то похожее есть, даже полосатое и не мятое, и вроде бы слепо тянется к нему, прикидывая, нужно ли что-то надевать под пиджак, как вдруг под пальцами ощущается совершенно другая ткань. Струящееся атласное платье оказывается в руках, чуть ли не выпрыгнув из темноты и тут же соскользнув с вешалки. Спасибо, Вселенная, намёк понят. Когда-то, Олег прекрасно помнит день, он около часа страдал от мук совести, воспитания, прошлой жизни, пацанских принципов и чего там ещё только не было лишь от школьной юбки. Теперь же с удовольствием гладит своё тело через гладкую ткань и самодовольно улыбается. Обтягивает все изгибы и перегибы просто идеально. Тончайшие лямки делают грудную клетку ещё более выдающейся, и даже пушистый ковёр картины не портит, скорее наоборот, добавляет некий шарм, оттенок домашности. Взгляд переползает на небольшой туалетный столик, и уже там, выдвинув ящик и достав небольшую лазурную шкатулку, находит жидкие чёрные тени. Если уж делать реконструкцию тех событий, то уж чтоб максимально отличалось, на этом же строится главный прикол современности? Закончив с осознанно грязным и небрежным макияжем, не глядя снова тянется в ящичек, в новый раз достав оттуда небольшую красную гигиеничку. Вот с ней Саша точно от него не отстанет, пока всё не слижет. Ещё и блеска добавится, хотя глаза и так сияют хлеще кремлёвской ёлки на Новый год. Но всё равно чего-то не хватает. Саша должен сначала ахуеть, а потом брать и брать его, пока они оба не будут на грани изнеможения и обезвоживания. Вновь отправляется к шкафу, на ходу снимая трусы и, свернув их в небольшой комочек, бросая трехочковым в появившуюся недавно в их спальне корзину для белья. Где же, ну где же, недавно же покупал… Что ищешь? Томный голос раздаётся в голове, аура же чувствует другое тело совсем рядом, буквально за дверью. Уже ждёт. Терпение! Перебирает полку, вороша всё подряд и поднимая на уровень глаз, пока не находит ту самую пару. Натягивать колготки наспех, конечно, никогда не приходилось, и они, конечно, от столь неуважительного отношения к своей ранимой персоне начинают рваться буквально под пальцами, но так даже лучше смотрится. Удерживающие резиночки идеально обхватывают бёдра почти под ягодицами, а вся остальная часть без единой складки прячет под собой пушистость ног. Последний взгляд на зеркало. Распушение волос. Приглаживание. Новое распушение, ещё более активное, так, что аж в позвоночник отдаёт. Всё. Готов. Плавно, с вновь перенявшейся от любви всей жизни плавностью, подходит к двери и медленно, мучительно медленно, по мнению обоих, опускает ручку и тянет на себя. Первая мысль Саши — попросить этого откуда-то взявшегося в его спальне мальчика-эскортника отойти в сторону, чтобы он смог наконец увидеть своего сладкого и глубоко обожаемого. Вторая — наброситься на Олега сразу же и выебать на пороге. Третья — взять себя в руки и просто плыть по течению, или, скорее, следовать по сюжету брата. Нарядился-то как, член в штанах потихоньку крепнет только от лицезрения, а что случится, когда начнёт трогать не только глазами… Ох уж эти элегантные ножки, блестящие губки, выраженная талия, расширившаяся грудь, окутанные вуалью похоти глазки… Блядство. Настоящее блядство, а Олег — икона разврата, и Саша готов молиться на него до потери сознания. — Тебя уже кто-то выебать успел? — Да, любовник только что, хотел сбежать по карнизу, но сорвался, в окно лучше не выглядывай, не травмируй психику. — Да я только на тебя поглядывать буду. Думал, ты хотел как тогда… — Ну я же уже не тот, чем был раньше, но зато ты всё такой же заботливый и властный, да? — подходит первым, сокращая и так невеликое расстояние, и закидывает руки на плечи, очаровательно прикусывая нижнюю губу. Прогибается в спине, чтобы стать даже чуть ниже, и смотрит заговорчески-соблазнительно. Продолжает распалять уже во всю горящий костёр. Всегда любил играть с огнём. Никогда его не боялся. Его любящий экстрим мальчик, что опять отмахивается от своего прошлого. Так не пойдёт, не-а, не в Сашину смену. — Олеж, я понимаю, что ты к той своей версии не очень хорошо относишься, это мнение мы на двоих делим, но давай ты будешь про себя говорить хотя бы как про одушевлённое существо? А то ты так ещё и мой вкус в партнёрах унижаешь, а я люблю только лучшее… И насчёт твоего вопроса — сейчас посмотришь, как я буду заботиться и властвовать, и сам мне скажешь… — М-м-м, я бы хотел прочувствовать… — всё же соприкасается грудью, призывно распахивая губы, и только теперь Саша укладывает ладони ему на бока, сразу же превращая нежные поглаживания в жадную хватку. Рот открывается ещё больше, веки чуть прикрываются. Время замедляется и перестаёт иметь значение. Есть только Олег, его тело, его распахнутая настежь душа. Их особенная связь, их любовь, их почти неконтролируемое желание и вечный голод друг по друге. Саша сделает всё, чтобы уходить хотелкам Олега, а Олег будет брать от жизни и Саши всё. Обе стороны, как всегда, остаются довольны. — Всё для моего маленького. А как раньше огрызаться будешь? — Зависит от того, будешь ли ты бревном. Первый за небольшой промежуток времени поцелуй отдаёт электрическим зарядом в область затылка и застилает глаза новой простынёй возбуждения. Что-то вынуждает Сашу снова и снова, ещё раз и ещё прижиматься к этим пухлым, чуть потрескавшимся губам, пока не сопротивляющееся тело не прижимается к стене, а принадлежащие не ему загребущие горячие руки не оказываются на его заднице. Олегу всегда нужно близко-близко, чтобы от носочков до кадыков соприкасались, и Саша с радостью исполнял и эту его немую просьбу. Они дышат одним воздухом, думают об одном и том же, и это тот уровень единения, о котором ни один из них не мог и мечтать. Олег сгибает ногу в колене и закидывает на него, и Саша с лёгкостью её перехватывает, дабы потянуть ещё выше, параллельно оглаживая холодный гладкий материал чулков. Когда лёгкие начинает покалывать, а даже под закрытыми глазами плывёт совсем по другим причинам, всё же решают дать друг другу перерыв. Олег зарывается ему в шею, а Саша, чтобы дать ему больше места, специально закидывает голову назад и несколько раз кряду облизывает губы. Так вот оно что… — Вишнёвая? — Всё ещё твоя любимая? — Ты знаешь меня лучше всех. — За столько лет попробуй не. Пойдём… Олег не толкает, но мягко просит сесть, и не напрыгивает, а медленно забирается. Вновь не оставляет между ними пустого места, сразу же начиная притираться промежностью о чужое внушительное достоинство, и по старой тактике гладит плечи ладонями. Расслабляет и распаляет. Саша гладит его ягодицы, потихоньку приподнимая подол платья, и теперь сам прижимается к кадыку и сонной артерии, оставляя после своих мелких перемещений фантомный влажный след языка и губ. Зубы маячат где-то на горизонте, но так и не вгрызаются. Даже не царапаются, обозначая присутствие и принадлежность. С губ срывается недовольный вздох. Они повторяются. Работают по шаблонам, но, чёрт возьми, из раза в раз срабатывает безотказно. Правда, сегодня всё же придётся отказать своей любви в его главном удовольствии. Хотя бы попытаться. Вдруг прислушается. — Давай договоримся на берегу, что ты не кусаешься? Я с пацанами завтра еду в баню и не очень хочу выслушивать свистульки, какая моя «зая» клыкастая. — Ну а ты меня при них «стервой» или «сукой» называй, сразу вопросов будет меньше. — И ты ещё смел мне что-то говорить про «не очень хорошее отношение к себе»? Саш, пожалуйста, посмотри на меня. Ловит его лицо меж ладоней и заглядывает в глаза, но не лезет слишком глубоко. Не к чему, и так всё понятно. Вновь сомневается в себе и в Олеге. Всё ещё помнит события нескольких лет назад, когда… Олег был не самой лучшей версией себя. Точнее, неблагодарной, нелицеприятной, самодовольной, не уважающей самого главного человека в своей жизни версией себя. Стыдно. Неприятный холодок по коже от мыслей, как же Саша успел натерпеться его гадкого поведения. И всё равно любил. И любит. И будет любить, несмотря на все неприятности и сложности. Олег оставляет на его лбу тёплый поцелуй и улыбается, когда глаза напротив довольно прикрываются, а тело, вмиг напрягшееся, вновь расслабляется. Вот так-то лучше. — Они уже знают, что я в отношениях с мужчиной и «зай» — наш с тобой прикол. Я тебя больше не стесняюсь, слышишь? Просто не хочу привлекать к себе лишнее внимание, кис, это же твоя работа, оставь мне мой хлеб скромного мальчика. — Моего скромного мальчика. — Только твой, а теперь прошу, ты мне нужен. Всего пара ласковых и искренних слов, и вот Саша вновь перехватывает инициативу. Движения увереннее, резче, сильнее. Дыхание громче, быстрее, сорваннее. Олег старается держать глаза открытыми, чтобы наблюдать каждую манипуляцию, что сотворяют с его телом, но тело решает за него. Руки с задницы немного дёргано и жадно оглаживают всё, что находится в промежутке до груди, а уже там… О, там начинаются танцы. Саша сжимает так, будто нет разницы с женской, облизывает кожу, громко втягивает носом природный запах, трётся щеками и чуть ли не скулит от удовольствия. Олег от него далеко не ушёл — цепляется за волосы и тянет на себя, чтоб ближе, чтоб непрерывно, чтоб чувственнее. Язык не поворачивается комментировать, и в подобных ситуациях так радостно становится от ментального канала связи. Как же хорошо, кис, чёрт тебя дери, не останавливайся, пожалуйста, ещё, делай ещё… — Раньше ты не был таким чувствительным тут… — Раньше ты не уделял моей груди так много внимания… — Раньше она у тебя не была такой жмякательной… — Ай! — зубы смыкаются чуть правее левого соска, язык бежит зализывать, а губы тут же зацеловывают. Вроде не до крови, и от этого и спокойнее, и грустнее. Да, Оледжио, когда ты успел стать таким извращенцем? Хотя одного брошенного взгляда на Сашу хватает, чтобы понять, откуда когда-то подул и продолжает дуть ветер. — Кто-то обещал не кусаться! — Я ничего тебе не обещал, это раз. Я кусаю в неброском месте, чтобы за твоим ковром особо не было видно, это два. — Опять ты и твои пункты под звёздочкой… Кусай сильнее уже, хватит полумер. — А пацаны твои любимые? — Ты мой любимый, остальные так, рад их присутствию в своей жизни. — А чего айкнул тогда? — Просто нео-а-а-а-ожиданно было. Продолжай… И он продолжает. Кусает всё, за что может зацепиться и что получается оттянуть, и с каждой новой меткой Олег трётся об него всё интенсивнее, внутренне приговаривая всё… Ещё… Сильнее… Мне так хорошо… Только не останавливайся… Ладони повторяют прежний маршрут и уже окончательно забираются под платье. С одних губ срывается восторженно-удивлённый стон, пока другие растягиваются почти в безумной широкой ухмылке. Доволен ли собой Олег? Крайне. Может ли Саша продолжать сдерживать себя и свои действия? Вряд ли. Таймер на его внутренней бомбе почти дошёл до отметки «00:00», и младший ждёт не дождётся взрыва. — Маленький, так ты без белья… — Решил не добавлять тебе лишней работы, и так меня растягивать… — Моё самое главное удовольствие в жизни. — А как же быть во мне? — Олег обижается всего на мгновение, но этой секунды Саше прекрасно хватает, чтобы резко вскинуть подбородок и прижаться к его надувшимся губам громким, сильным поцелуем. Всю душу успел же высосать, дьявол. — Ну, не строй такую моську, родной… В тебе быть для меня сравни смыслу жизни. Его узкий, жадный до ласки и прикосновений, влажный от пота и слюны, раскрасневшийся, разнежившийся Олежа принимает измазанные в смазке пальцы один за другим не так легко и непринуждённо, как бывает чаще всего, но сегодня это Саше даже нравится. От каждого маломальского движения он дрожит, скулит, чешется щекой о плечо, напрягает бёдра, вылизывает ему щёку и закатывает глаза. Идеальный. Послушный. Требовательный. Саша массажирует его там, внутри, медленно и долго, пока чужое тело не начинает наваливаться на него безвольной массой кожи, костей и мышц. В голове у него горные ветра и морские бризы. Ни одной мысли. Ни одной тревоги. Хоть на полчасика перестанет за него трястись. Перестанет видеть фарфоровую куклу и наконец заметит того единственного, кто может доводить до этого состояния покорной жижи. — М-м-м… — Тебе нравится? — Мне кажется, раньше мы так не увлекались прелюдией… — Я был дураком, а ты — нетерпеливым мальчишкой, вот и прыгали сразу с места в карьер, а теперь мне очень-очень нравится над тобой… — А-а-а, Саша, ещё вон там… — ногти, хорошо остриженные и регулярно подтачиваемые, всё же умудряются оцарапать шею. Случайно и совершенно незаметно для обладателя коготков. Даже ругаться не хочется. Что ж, придётся надевать что-то с воротником или объёмным капюшоном, и каждый раз, когда Олег будет на него смотреть, немного оттягивать ворот и сыто ухмыляться. Да, от этого ему будет намного стыднее. — Измываться. Тут, сладкий? — М-м-м, да! — Побереги стоны, птенчик, я ещё даже не в тебе. Олег не очень понимает, какой сейчас год, сколько времени, светит ли всё ещё за окном солнце, кто выиграл предыдущую «Битву Сильнейших», но одно он знает точно — он хочет Сашу в себе. Прямо сейчас, когда его лицо расплылось под слоями возбуждения и пота. Прямо тут, на краю чутка поскрипывающей кровати. Саша берёт его за руки и целует каждый палец с целью чутка охладить траханья пыл, но Олега это распаляет ещё больше. Его яростная нежность. Его романтичная, заботливая сторона. Его обжигающий взгляд, брошенный из-под взмокшей и пошедшей волнами чёлкой. Пытается вытащить свои руки, но хватка вмиг крепчает. Приходится переключить внимание на то излишне пульсирующие, то совсем немеющие губы, чтобы, наконец, схватиться за его член, проведя по нему пальцами вверх-вниз, и медленно-медленно, раскачивающимися движениями, опуститься до основания. Саша, совсем его не жалея, тут же подаётся бёдрами вверх, и от этого Олег… Кричит? — Подожди! Подожди минутку… — сжимает собственное достоинство у основания и крепко-накрепко жмурится, громко втянув воздух носом и выпрямив спину. От последнего член внутри немного сдвигается и почти задевает нежнейшую точку. Жалобный, расстроенный скулёж срывается с губ ненароком и, как почти сразу же понимается, до чёртиков пугает его обожаемого любовника. — Что такое? Олеж? Недостаточно растянул? Тебе больно? Мне вынуть? — Н-нет… Я просто… Перевозбудился, наверное… Бля, чуть не кончил. — Подумай о чём-нибудь другом. Только не о мёртвых, а то опять твоего монстра пробуждать придётся. — Да-да, помню твои уроки и метод проб и ошибок… Можешь погладить меня? — Где? — Руки всегда щекотно, отвлекусь. — Вот так? — кончиками пальцев путает и так слегка закрутившиеся волосы на руках, а улыбкой освещает их вечно оживлённый район. Где-то там внизу бабушки сидят на лавочках, дети носятся по площадке, мамочки катают коляски, отцы бегают за хлебом, в то время как Олег продолжает пялиться на свой пульсирующий член, на переключившегося в режим терпеливого удава Сашу, на его музыкальные, нежные пальцы, вызывающие у него совсем другой вид мурашек. Идеальный. Верный. Отдающий всё своё внимание. — Хи-хи, да… Обними меня покрепче… — Ты такой милый сейчас, — Саша целует его в кончик носа и перемещает свои ласковые ладони на его бока, чтобы притянуть к себе ближе, чтобы не осталось места пылинке пролететь между их телами, и перемещает свои, также блестящие от избыточной слюны, ему на правое ухо. Кусает мочку, обводит языком каждый пригорок и ямку раковины, и Олег от этого плавится ванильным рожком под лучами июльского солнца. — Будучи насаженным на тебя до предела? — Да, мой самый очаровательный мальчик… — Н-нет, Саш, подожди, не стимулируй меня… — Ничто не мешает тебе кончить дважды, детка, мы никуда не спешим. Олег всё же кончает. Не предупредив ни Сашу, ни даже самого себя, он резко заходится судорогой, сжимая его изнутри словно тисками, вцепившись в его тонкие, порой кажущиеся женскими плечами, удерживающими на себе груз ответственности за их общую жизнь, широко раскрыв рот и застонав так, будто это — их самый лучший секс. Хотя какое к чёрту «будто», каждый новый раз для них лучше предыдущего. Этот конкретный акт любви загрязняет не только атласное платье, но и сердце, но это грязь хорошая, почти лечебная. От неё слетают все маски и разбегаются кошки-тревоги. От неё член по-новой начинает твердеть за считанные секунды, пока Саша двигается внутри короткими, плавными толчками. Матрас скрипит в такт его движениям, сердце Олега бьётся в такт его ритму. Его пальцы, вновь решившиеся пуститься в пляс по его телу, принимаются царапать ткань платья от расстройства, что оно не позволяет добраться до нежной, боящейся щекотки кожи, в то время как глаза… Они смотрят как на икону, и это льстит. Это возбуждает. Это заводит до ста километров в час за один краткий миг. — А раньше ты не любил никакие дополнительные ласки… — Потому что не понимал, от чего отказываюсь и насколько ты ахуенный любовник… Ах! — Хочешь перехватить контроль, детка? — хочет ли Олег? Да. Очень. Попробовать всё же реконструировать их тот немного пьяный от выпитого с пацанами шампанского и тогда ещё только распаляющейся страстью секс, когда он скакал на Саше без стыда, совести и сожалений. Но они поменялись. Саша стал более открытым, более расслабленным, в то время как Олег за годы стал жадный до каждого прикосновения, требующий каждую секунду внимания, выпрашивающий ласку своей слабой, мягкой стороной. Стороной, которая просыпается рядом только с его единственным. — Хочу. Давай на спину и руки на голову. Наслаждайся шоу, покажу тебе, чему от тебя научился… Олег явно за годы нахватался от него всего плохого, аморального и запрещённого в глазах общественности, но только не в Сашиных. Для него Олег всё ещё самый добрый, самый чистый, самый достойный только лучшего сладкий мальчик, стонущий на нём, скачущий на нём с немного высунутым языком и закатанными глазами. Он явно наслаждается собой, и этому Саша его учил годами. «Даже когда ты снизу, ты имеешь полное право наслаждаться процессом самостоятельно. Мне приятно быть в тебе, мне хватает этого чувства владения, а тебе следует сосредоточиться на контроле, который ты можешь перехватывать, на власти, которая на самом деле есть только у тебя. Наблюдай, как я выламываюсь от твоих жестов, играй со мной не только физически, но и эмоционально. Замедляйся, ускоряйся, останавливайся совсем, говори мне умолять возобновить проникновение. Не бойся, что я не включусь в игру. Просто начни», — Олег тогда ему не поверил. Попросил не читать нотации и просто заниматься своим делом, но потом, Саша заметил это сам, всё же начал понемногу использовать его инструкции. Как и сейчас, он опускает руку на свою грудь, сжимая левый сосок сквозь платье, и дёргает бёдрами нарочито небрежно, будто его это совсем не интересует. Эту игру Саша тоже знает. Олег так ведёт себя только в том случае, когда снова хочет услышать наставления. Всегда знал, что лекции его тоже возбуждают. — Наслаждайся собой, Олеж, погладь себя… — Вот так? И я, кажется, сказал кому-то не вмешиваться… — а у самого глазки довольные, что поняли его без слов, и руку тут же по-другому ведёт, более мягко, более грациозно, так, что Саша, как кот за лазерной точкой, начинает за ней наблюдать. Как оборачивает пальцы вокруг шеи под кадыком, как закидывает голову, как опускается ниже, поглаживая ключицы большими пальцами, как чешет ковёр, почти полностью выглядывающий из-под украшенного еле заметными кружевами верхнего края платья. Такой красивый. — У тебя судьба быть ведомым, смирись. — Ха, вот и твоя острота вернулась, уже успел по ней соскучиться. — Может, услышу что-то и от тебя? — Мой дорогой старший братик, пора бы тебе уже снять свою корону и начать видеть во мне равного, что тоже может скалить зубки, — а сам выглядит так, будто его это под дулом пистолета заставляют рассказать. Саша по воспоминаниям видел, даже от мамы новую ненавязчивую попытку его свести с кем-то, чтобы они перестали заниматься грехопадением, пережил с более спокойным лицом. Такой дурашка, опять пытается маску надеть. Только она ему стала совсем мала. — Олеж, ну я же вижу, что тебя самого типает от этого. Ты уже не такой… — Каким был раньше. Ты прав. Я больше не хочу строить из себя альфача, не хочу драться с тобой за первенство, не хочу жить в юношеском максимализме. — Что же ты хочешь, Олег? Скажи мне, и я это сделаю. — Я хочу быть твоим маленьким. Я хочу, чтобы ты меня ласкал и лелеял, чтобы не допускал до серьёзных дел, чтобы приносил мне кофе в постель и будил поцелуем с привкусом зубной пасты и поглаживанием по волосам. Чтобы ты всем говорил про меня только самое хорошее, чтобы ты смотрел на меня светящимися глазами и я чувствовал, что ты любишь меня во всех смыслах. Я хочу быть только твоим. И я пиздецки тебе благодарен за то, что ты и так все мои хотелки понимаешь и выполняешь, и мне не нужно их каждый раз проговаривать. — Одного было вполне достаточно, теперь позволишь сделать тебе приятно? — Да, пожалуйста… — Останешься сверху? Саша ненавидел свой мозг за подкидывание картинок того Олега пятилетней давности перед глазами, пока Олег из настоящего вцепился ему в плечи клещом и стонал в ухо так, будто от этого зависит его жизнь. Раньше его братец постоянно рвался до контроля, был колючим ёжиком, раня этим и себя, и его. Маленький мальчик, прячущийся внутри только-только выросшего подростка, что не позволял никаких проявлений чувств за крайне редкими исключениями даже наедине. «Я мужчина, мне не нужны эти твои девчачьи нежности, оставь это бывшим, за это же они на тебя так бросались?». Саша помнил своё выражение лица тогда — напрягшаяся челюсть, нахмуренные брови и взгляд, буравящий до самых костей с лёгкой насмешкой где-то на дне его скрытых под цветными линзами озёр. Надеялся ли он на изменения в характере Олега? Нет. Но знал ли, как всё поменяется через пять лет? Чёрт, да, знал. Он же Олега и вырастил, он же частично ему и привил это вечное послушание старших. Сомневался, конечно, что когда-нибудь это правило и с ним начнёт работать, но, как оказалось, от двух недель под капельницами с пневмонией есть толк. Вечно пытающийся что-то кому-то доказать братец сейчас ведёт себя как шёлковый. И всюду за ним следует, даже в магазин самому не позволяет сходить. Особенно без шарфа на шее и крепко-накрепко застёгиваемого пальто. Неуклонный в своей заботе и самый любимый маленький. Скулит побитой собакой его имя и шепчет что-то на понятном только им языке. Саша перехватывает его покрепче, просунув ладони под колени, цепляя пальцами подол платья, щекоча кожу о капрон, и не позволяет толком отдалиться. Всё время находится внутри, вырисовывая восьмёрки, и от этого Олег начинает почти плакать. Даже влагостойкие тени не справляются с потоком его эмоций и медленно текут по коже, пачкая и щёки, и шею, и Сашино плечо. Воздух сродни сгущёнке окутывает их со всех сторон. Дышать нечем, и скоро Саше начнёт становиться от этого плохо, но всё потом, успеется. Не когда Олег просящими глазками стреляет в сторону своего члена и натурально вылизывает ему шею. Не когда ему хватает трёх ласковых, добивающих сжатий. Даже дрочить не пришлось. И тут самостоятельный. Не соскальзывает, хотя чертовски сейчас чувствительный внутри, а позволяет себя дотрахать, уже не издавая никаких звуков. Просто дышит загнанной гончей, и для Саши это — лучший комплимент. Он кончает, обняв его за талию, и в последний раз кусает в плечо, после слизывая со своих же губ чужую сладкую кровь. Пора идти за аптечкой. И открывать окно, боже правый, сколько кислорода они сожгли. — Это было… Чёрт, ногу свело. — Не двигайся. Какая? — Левая. — Вот тут? — почти не применяет магию и точечно тыкает пальцами в собравшиеся в комочек мышцы. Губы почему-то трогает улыбка от мысли, что тело Олега тоже не молодеет. — Сука, Саша! — Что? Я постарался нежно. — Да я не об этом. Ты так и хочешь, чтобы я заплакал от того, какой ты хороший? — А раньше говорил, что я лучший. У меня всё же появились конкуренты за это звание? — Да какие конкуренты, меня как ты никто и никогда так любить и трахать не будет. Но если тебе так важно это услышать, то да, кис, ты для меня не то, что лучший, ты мой единственный и неповторимый. Саша открывает окно нараспашку и высовывается на улицу головой и плечами, только язык не высовывая. Даже одну ногу в колене сгибает, чтобы прохладный воздух огладил как можно большую площадь тела. Лёгкие от внезапного потока свежести сводит до хриплого кашля, но его удачно удаётся сдержать. Не нужно Олежу пугать, особенно пока он видит звёзды и плавает в невесомости возле Альфа Центавра. Стопы чуть сводит судорогами, грудь долго поднимается и резко, рвано опускается до проявления рёбер, глаза прикрыты, под ними туда-сюда бегают зрачки. Платье задрано, ноги раздвинуты, между ними стекает на постельное бельё. Кто-то мог бы подумать, что это приглашение на второй раунд, но Саша-то его знает как облупленного и уже считает секунды до вредничества и попыток развести на другое физическое взаимодействие. Нежное, близко-близкое, чтоб сердца друг друга можно было почувствовать. Вот-вот… — Котёнок, живой? — вверх поднимается рука с оттопыренным большим пальцем, а с губ срывается долгий, уставший, но пиздец какой довольно-сытый выдох. Ты меня затрахал. — А раньше тебе хоть бы хны, вскакивал курить голышом. Хочешь чего-нибудь? — Сока бы холодного и тебя под бок, кинцо какое-нибудь глянуть, — как знал, хотя почему «как», сам же таким воспитал. Приучил к «послесексовым нежностям», так вроде когда-то Олег выразился, ещё и с таким смущённо-неуверенным лицом, что Саша не мог не накинуться на него с поцелуями. Кот вырос, раздался в плечах, отрастил шерстяные покровы, спрятал когти и больше не страшится ласку выпрашивать. Совсем не без основательно требует, вытягивая всё ещё облаченные в колготки ноги и прижимаясь успокоившимися стопами к Сашиному впалому животу. Даже движения кошачьи повторяет, хитрюга. — Кажется, кто-то говорил, что книгу пойдёт писать, — Саша горбится и целует его большие пальцы, вызывая неловкие смешки и попытки оттолкнуть, что тут же прекращаются, когда щиколотки перехватываются, а всё тело за одно сильное движение съезжает по покрывалу ближе к краю. — А из меня вдохновение и намерения вытрахали, я теперь могу только ластиться и мурчать. — Тогда выбирай, что смотреть будем, а я за соком и вкусностями, — всё же отпускает, правда, резко наклоняется, чтобы оставить быстрый поцелуй уже на губах. Олег, явно недовольный короткой вспышкой любви, хватает его за шею и вновь прижимается, тихонько постанывая. Это тоже не приглашение на второй заход, это — невысказанные слова благодарности за нахождение в его жизни. После громкого последнего причмокивания укладывается обратно на постель, раскидывая руки в стороны, и выглядит ещё более удовлетворённым. Глаза не нарадуются на него такого смотреть. Ладонь, словно завороженная, опускается на чутка колючую щёку. А вот и щенячьи глазки нарисовались на полотне самого любимого лица. — Я люблю тебя… — И я тебя, маленький, больше всего во Вселенной.