Разбитое стекло, расколотые души

Боль была не похожа ни на что, что Доума когда-либо испытывал раньше. Обжигающий жар окутал его, когда он растаял в ничто, но даже сейчас он не боялся. Он вообще ничего не чувствовал. —Я умру, верно? Это странно. Даже сейчас я не расстроен тем, что проиграл. Эмоции казались несбыточной мечтой. Независимо от того, насколько связанными с ними было все вокруг него, он не мог понять их, ни как человек, ни после. Они казались каким-то странным миражом, который не мог видеть только Доума. Вздох сорвался с его губ за мгновение до того, как они полностью исчезли. Его глаза затрепетали и закрылись. —Полагаю, есть вещи, которых я никогда не пойму. Значит, так тому и быть. —О, ты наконец-то умер? Хорошо. Теперь я тоже могу покоиться с миром. Глаза-калейдоскопы открылись, принимая облик истребительницы, которая только что убила его и теперь держала его голову в своей ладони. —А... Ты Шинобу, верно? Или ты Канаэ? Истребительница улыбнулась таким неискренним изгибом губ, что это было все равно что смотреть в зеркало.— О, все в порядке. Тебе не обязательно помнить мою старшую сестру или меня. Меня от тебя тошнит, так что не произноси наших имён. Доума улыбнулся в ответ, довольный тем, что может сменить тему разговора, если истребительница пожелает этого.— Этот яд был невероятно сильным, ты знаешь? Я даже не замечал этого, пока он не распространился во мне полностью. —Я полагаю, ты бы этого не понял. В конце концов, демон по имени Тамаё помогла нам создать этот яд. —Тамаё?— Глаза Доумы расширились. "О, она! Так вот куда скрылся предатель. Как это странно… Истребители демонов, работающие бок о бок с демонами. Я никогда бы не подумал об этом". Шинобу полностью проигнорировала его. —Но это расстраивает. Очень даже. Я действительно хотела похоронить тебя с помощью яда, который я приготовила сама. Тем не менее, я могу довольствоваться тем, что результаты были идеальными. Ты все равно мертв.— Тогда ее улыбка стала более искренней.— Кибуцудзи все еще жив, но я уверена, что теперь все будет хорошо. Один из моих товарищей закончит это. Я уверена в этом. Что-то теплое окатило его, когда румянец выступил на его щеках. —Ого. Что это такое? В чем дело? Шинобу наклонила голову. —Что случилось? —У меня больше нет сердца, но… Я чувствую, как оно бьется. Это то, что люди называют любовью? Ты нечто другое, Шинобу.— Она выглядела в пяти секундах от того, чтобы уронить его голову на пол, и это только еще больше расположило его к ней.—Это чувство действительно существует, да? Так существуют ли рай и ад тоже? Так вот почему мы оба сейчас здесь, несмотря на то, что мертвы. Он посмотрел на Шинобу с неопределенными эмоциями, впервые в жизни охватившими его, слишком многочисленными и сбивающими с толку, чтобы даже пытаться дать им название.—Эй, Шинобу? Эй… Хочешь отправиться в ад вместе со мной? Улыбка, которую он получил в свою очередь, была крайне снисходительной. Это было восхитительно и раздражало в равной мере. —Гори в аду один ты, никчемный ублюдок. Доума снова закрыл глаза, ожидая почувствовать пламя, лижущее его тело, лед, ползущий по венам, и боль, по сравнению с которой яд Тамаё показался бы нежной лаской. Он не чувствовал ничего из этого. Пара радуг смотрела в бесконечную пустоту. Теперь он был один в темноте, и что-то горькое поднялось в нем. Значит, вот как это заканчивается, да? Пойманный в ловушку в царстве небытия. Пойманный в ловушку… Разве это не знакомое чувство? Это было странно. Доума вспомнил многое из своей человеческой жизни, но внезапно многое из этого оказалось под вопросом. Эмоции, которых, как он думал, никогда не было, просто таились под поверхностью, рисуя картину, отличающуюся от той, которую он видел раньше. —Это нечестно,— прошептал он, сердце разрывалось от давно забытых болей, оттолкнутых ребенком до тех пор, пока он не сможет снова справиться со всеми ними.— Я был проклят с самого начала. Почему? Почему мне никогда не давали шанса? Впервые за все время, которое Доума мог вспомнить, на его глаза навернулись слезы. Его зрение затуманилось, когда пустота вокруг него покрылась трещинами. Свет просачивался сквозь расширяющиеся трещины, отбрасывая жуткое сияние на царство небытия по мере того, как они распространялись все дальше и дальше. Звук бьющегося стекла заглушил эхо от упавшей на землю ржавой металлической цепи. Оттенки красного, белого и золотого были первым, что он увидел, открыв глаза. Затем он увидел бледные руки, которые были слишком маленькими, чтобы принадлежать ему, и все же они сжимались и разжимались, когда он направлял их себе. Доума сидел в самом сердце святилища Веры в Вечный Рай. Миниатюрное тело еще больше уменьшалось из-за грандиозного трона, на котором оно покоилось, и черной короны, наклонявшейся при его движениях, слишком большой, чтобы должным образом удерживаться на его голове. Женщина, которую он не видел и о которой не думал более века, вошла в комнату, в одно мгновение убедив Доуму, что он все-таки попал в ад. —Какие новости у богов для нас? Он не может вспомнить, что сказал своей матери в первый раз. Доума всегда придумывал какое-нибудь тривиальное предсказание, что-нибудь, чтобы успокоить их всех, чтобы жизнь могла продолжаться как обычно, но шок от того, что он снова оказался в таком положении, заставил его колебаться слишком долго. Льдисто-голубые глаза сузились. —Разве ты еще не закончил свое ежедневное причастие? О, глупый ребенок, так просто не пойдет. Доума не мог объяснить, почему он почувствовал себя так неловко, когда его мать подошла к нему, опустилась на колени и одарила его взглядом, который ясно давал понять, что он должен повторить движение. Он сделал это молча, все еще не придя в себя от того, насколько реальным все это казалось. "Эмоции — это чушь собачья",— решил он. Я уже скучаю по возможности без особых усилий соглашаться с подобными вещами. Он ломал голову над тем, что произошло примерно в это время, когда он был человеком, инстинктивно зная, что на этот раз ему понадобится что-то большее, чтобы успокоить свою мать. "Я выгляжу так, будто мне лет восемь или девять? Разве тогда не было такой заслуги?" Он "молился" молча еще несколько мгновений, прежде чем прошептать: —Мама? Боги говорят, что нам нужно будет защитить наши посевы от засухи. Скоро мы довольно долго будем обходиться без дождя. —Что я сказала насчёт того, чтобы ты называл меня так? Доума моргнул.— "Ах, точно. Это было так давно, что я забыл".— Он нацепил на лицо застенчивую улыбку. —Не делать этого. Мне очень жаль, госпожа. Его мать фыркнула, глядя на него сверху вниз с раздраженным вздохом.— Только не забудь снова. Он и близко не будет таким снисходительным. Ты понимаешь? —Я понимаю. Она поправила корону на его голове, прежде чем отступить назад и окинуть его оценивающим взглядом. —Приемлемо. Поддерживайте свою связь с богами, и вы будете вознаграждены. Пренебрегите этим, и вы будете наказаны. Не забудь снова связаться с ними, понял? —Да, госпожа.— Доума смотрел широко раскрытыми, смущенными глазами, как она выходила из комнаты. "Как странно. Я никогда раньше не видел, чтобы она так себя вела. С другой стороны, я полагаю, что обычно я давал ответы наугад в ту же секунду, как она спрашивала. Однако какое странное проявление ада. Никто из моих последователей никогда не верил, что это будет что-то подобное". Доума наблюдал за событиями, которые разворачивались вокруг него, с иронично-детским любопытством, впитывая информацию, как губка. Засуха действительно наступила, и после этого члены Веры в Вечный рай наблюдали за ним еще более пристально. Взгляды следовали за ним, как призрачные воспоминания о постоянном присутствии Музана на задворках его сознания, преследуя его на каждом шагу. —Какое пророчество у тебя есть для нас сегодня, дитя мое? —Засуха почти закончилась. Скоро нас благословит дождь, и он принесет с собой великие дары. Не прошло и двух дней, как прошел первый за несколько месяцев дождь, оросивший сухую, опустошенную почву, снова питая её. На этот раз его навестила не мать. Доума смотрел в черные как смоль глаза своего отца всего долю секунды, прежде чем склонил голову, когда холодок пробежал по его спине. ‘Это присутствие… Почему это напоминает мне о нем?' —Ты знаешь, я сначала ей не поверил.— Доума просто наклонил голову, заслужив одобрительный смешок в ответ. —Я вижу, она хорошо тебя обучила. Ты же знаешь, что лучше не говорить, пока тебя не попросят, не так ли, сопляк? —Да, хозяин. —Хорошо. В любом случае, вернемся к тому, что я говорил раньше. Я не верил этой глупой шлюхе о том, что твои глаза — нечто большее, чем странная мутация, но это правда, не так ли? Ты знаешь вещи, которые у тебя нет возможности узнать, не выходя из этой комнаты. И Доума ни разу не покидал тронный зал с тех пор, как проснулся в этом месте. Он знал, что лучше не спрашивать разрешения на это. Может, он и был мертв и попал в ад, но от этого не стал менее сговорчивым. Доума не видел причин усугублять для себя ситуацию больше, чем это необходимо. Доума кивнул. —Я задал тебе вопрос, сопляк. Я ожидаю ответа. —Да, хозяин. Мне жаль, хозяин,— пробормотал он. —Тогда дай мне одно из твоих чертовых пророчеств. Возможно, это было только потому, что он не привык, чтобы с ним так разговаривали сейчас, или, возможно, это было накопление беспокойного разочарования, которое бурлило в венах Доумы, но он поймал себя на том, что одаривает своего отца злобной усмешкой, когда тот сказал: —Твое высокомерие приведет тебя к смерти. Будь более осторожен в своих делах, если хочешь избежать безвременной кончины. Мозолистые руки сжались вокруг его шеи, когда темные пятна заплясали у него перед глазами. Даже когда кровь потекла по его губам от кашля, Доума продолжал улыбаться, в то время как темная злоба сияла в его глазах. Он молча сокрушался о том, что не мог убить человека перед собой таким, каким был сейчас, не обращая внимания на тот факт, что обычный ребенок к этому моменту был бы давно мёртв. Хватка на его шее ослабла, когда его отец отшатнулся, от него разило страхом и паранойей. —Следи за своим чертовым языком, ты, урод природы. Отец Доумы быстро покинул его. Вскоре появилась его мать, глядя на его покрытую синяками шею с чем-то почти похожим на жалость в глазах. Тем не менее, она задала единственный вопрос, на который когда-либо по-настоящему хотела, чтобы он ответил. —Какое пророчество у тебя есть для нас сегодня, дитя мое? И в порыве ликующей мстительности Доума произнес: —Хозяин не был верен тебе, госпожа. Обычно холодные глаза горели яростью. —Это так, дитя мое? Боги говорили тебе, сколько раз? Сколько человек? В конце концов, мне нужно убедиться, чтобы он получил справедливое наказание. —Они сделали это, госпожа. Двадцать три раза с семью разными людьми. Это была грубая оценка, основанная на том, что он помнил, но точное число не имело значения, не тогда, когда ярость его матери стала настолько сильной, что она натянула маску холодного безразличия. —Ты очень хорошо справился, дитя мое. Я благодарю за то, что передал это мне. Его мать ушла, и под ее рукавом блеснул нож. Знакомство в этом море неизвестности было почти успокаивающим. Она помедлила у входа в комнату, снова поворачиваясь к нему лицом с совершенно чужими эмоциями, танцующими в ее глазах. Она показала второй нож из-под рукава, протягивая его Доуме в качестве подношения. —Как бы ты смотрел на то, чтобы присоединиться к своей матери, моё дорогое дитя? Искренняя улыбка осветила его лицо, когда он принял это, с привычной легкостью пряча лезвие в складках своей мантии. "Возможно, даже в аду можно найти обрывки рая". Прошло так много времени с тех пор, как он видел блестящие брызги крови. Тех крапинок, которые теперь красили его губы, было и близко недостаточно. —Я бы ничего так не хотел, мама. На этот раз она не стала исправлять форму его обращения. Доума последовал за своей матерью, от нее исходила жажда крови, пораженный тем же теплом, которое охватило его после того, как Шинобу покончила с его жизнью. "Оу. Это была совсем не любовь, не так ли? Во всяком случае, не так, как я думал, это было... Это было восхищение". —Можешь ли ты узнать женщин, которые пытаются украсть у меня моего мужа, мое дорогое дитя? —Большинство из них!— С готовностью согласился младший. —Хорошо. Дай мне знать, когда увидишь их. Нам нужно позаботиться о нескольких людях, прежде чем я поговорю со своим мужем. Лучше всего устранять искушение там, где ты знаешь, что оно существует, не так ли? —Я не могу не согласиться, мама. Они шли рука об руку, не обращая внимания на шок и ропот, которые исходили от других членов Веры в Вечный Рай. Одна особенно храбрая, глупая душа подошла к ним.— Сестра Миака, вы уверены, что это разумно? Если бы Его Гениальность увидела, что он вышел из своей комнаты. —Мой муж может высказать любые претензии по поводу моих действий непосредственно мне. Не думай говорить за него, сестра Эцуми. Доума легонько потянул мать за рукав. Как только он привлек ее внимание, его глаза метнулись к Эцуми, прежде чем вернуться к своей матери с понимающим взглядом.— Мама, ты обещала. Он повысил свой голос до жалобного скулежа, в полной мере используя форму, в которой он был пойман в ловушку, чтобы заставить сердца сжиматься от жалости.— Я даже больше не помню, как выглядит солнце. Я был хорошим, не так ли? —Ты знаешь правила, сестра Миака! Он не должен покидать наше убежище, это небезопасно для него. —Я не буду обращаться со своим сыном как с пленником,— прошипела его мать.— И если тебя это так не устраивает, тогда ты можешь присоединиться к нам, сестра Эцуми. В глазах Эцуми появился упрямый блеск, и если бы Доума был чуть менее искушен в обмане, на его лице была бы злая ухмылка, которая выдавала бы их обоих. "Какая дура. Ты попадаешься на крючок, леску и грузило". —Тогда я сделаю именно это! Его Гениальность не заставит меня пустить это на самотек. Когда они вышли за пределы святилища, на долю секунды Доуме показалось, что он сгорит дотла под солнечным светом. Это все еще жалило, но это была незначительная боль, которую можно было легко отодвинуть на задний план. Эцуми последовала за ними обоими в ближайший лес. Доума изобразил благоговейный трепет, указывая на различные цветы и кустарники вокруг них, разыгрывая роль невинного, любопытного ребенка, которому потакала его мать. Постепенно Эцуми расслабилась. —Несмотря ни на что, ты не видишь этих вещей в своих видениях?— спросила она. —Это не одно и то же! Видение — это… Оно всё расплывчатое по краям. Это кажется нереальным. Все совсем не так, как сейчас. Нож его матери поблескивал в лучах заходящего солнца. В ее глазах был приказ, которому он был слишком счастлив последовать. Доума улыбнулся, наклонив голову, когда спросил:— Эй, сестра Эцуми. —Хм? В чем дело? —Ты когда-нибудь задумывалась, какого это — умирать? —Что-?!— Ее голос оборвался влажным бульканьем, глаза расширились, когда она повернулась лицом к его матери с ужасом, окрасившим ее лицо так же верно, как кровь окрасила ее спину.— С-сестра, ты... —Неужели ты думала, что я не узнаю? Мне подарили пророчества, и ты думала, что ваш роман останется незамеченным?— С лица Эцуми исчезли все краски. Доума наклонился ближе, приставив нож к ее груди, чуть выше того места, где под кожей колотилось ее сердце.— Мама была очень недовольна,— прошептал он.— Жаль, что я не могу вырезать твое предательское сердце для нее, но этот нож слишком тупой для этого. —Т-ты сумасшедший,— прошептала она. —Может быть, и так, но я в хорошей компании. Он вонзил свой нож ей в сердце с неестественной силой для человека его габаритов.— Полагаю, некоторые черты характера сохранились, даже если я снова кажусь человеком,— размышлял он, когда брызги крови окрасили его в красный цвет. Он с улыбкой облизал губы. Его мать наблюдала за ним так, словно созерцала что-то святое. Возможно, для нее так оно и было.—Ты бы сделал что-то подобное? Для меня. —Без колебаний, мама. Я бы сделал для тебя все, что угодно.— Доума был потрясен, осознав, что эти слова были правдой. Это были самые болезненно честные слова, которые он когда-либо мог припомнить. Её лицо сморщилось от его ответа. К его удивлению, там тоже были неподдельные эмоции.— Мне так жаль, сынок. Я была тебе ужасной матерью, не так ли? С этого момента я буду вести себя лучше, обещаю. —Я прощаю тебя, мама. Она притянула его в объятия, не заботясь о крови, которая теперь заливала их обоих. Доума растворился в этом незнакомом ощущении. Огромный, ранее неизвестный груз словно свалился с его плеч, и он надеялся, что сможет испытать больше этого чувств —Я полагаю, имя — это первое в списке, да?— пробормотала его мать. Застенчивая улыбка была его ответом.— На самом деле.. —У тебя было что-то на уме? Будет только справедливо предоставить вам выбор в этом. Вы получаете так мало вариантов со всем остальным... Он просто кивнул.— Доума. Это напоминание о том, что я всегда могу совершенствоваться, независимо от того, как далеко я продвинулся. —Доума...— прошептала она, пробуя имя на вкус.—Тебе идет. Она взъерошила его волосы, сбив его окровавленную макушку на землю с нежной улыбкой.— Но я хочу, чтобы ты знал, что ты идеален для своей матери именно таким, какой ты есть, хорошо? Никаких улучшений не требуется. Что-то горело внутри него, заставляя его замолчать, когда слезы выступили бисеринками в уголках его глаз.— Хорошо,— сумел прошептать он. Голос Доумы дрогнул на этом слове, осколки надежды, которые, как он думал, давно умерли. Он не мог вспомнить, когда в последний раз кто-то искренне заботился о нем. Доума не был уверен, что кто-нибудь когда-либо делал это. —А теперь давайте наведем порядок в этом беспорядке. —Да, мама. Одна за другой женщины, с которыми спал его отец, исчезали. С каждым днем он становился все более параноидальным, явно не забывая о предупреждении Доумы. Доума, с другой стороны, проводил абсолютно восхитительное время. Он не ожидал, что его воссоединение с матерью пройдет так хорошо; у них было гораздо больше общего, чем он думал. В данный момент Доума стоял над телом их последней жертвы, держа в руке все еще бьющееся сердце, и с широкой улыбкой подарил его своей матери.— У меня есть это для тебя, мама. Она взъерошила его волосы с довольной улыбкой, нисколько не смутившись, когда рассмеялась. Его мать была самым очаровательным человеком, которого он когда-либо встречал.— Спасибо тебе, Доума. Мы сохраним его вместе с остальными, хорошо? —Хорошо. Его мать наклонилась, чтобы поцеловать его в лоб, взяла сердце у него из рук и сжала его достаточно сильно, чтобы остановить его биение, не повредив его. У нее это неплохо получалось. —Мы идем за ним следующим, верно? —Да, я действительно верю, что он потел достаточно долго. Пришло время ему столкнуться с последствиями своих действий. Доума практически вприпрыжку последовал за ней. Другие последователи давным-давно научились отводить глаза, когда прогуливались по коридорам, делая все возможное, чтобы не привлекать внимания его матери. Слухи здесь распространяются быстро. Тем не менее, они цеплялись за Доуму как за некий бастион надежды. Они верили, что его держала в заложниках злая женщина, которая хотела использовать его во зло. Он слышал шепот, даже если его мать этого не слышала, и они раздражали его. Из-за этого он убедил ее убить больше, чем нескольких особо сквернословящих членов клуба, и хотя на данный момент их общее количество убийств намного превысило семь, его мать, казалось, не особенно беспокоилась об этом факте. Два охранника стояли на посту у входа в покои его отца. —Леди Миака, вы знаете, что ребенок не может покидать тронный зал. Мы должны настаивать, чтобы вы немедленно вернули его. Его мать просто улыбнулась им обоим, совершенно безмятежно и подавив свое намерение убить до едва слышного шепота. Одного движения ее пальца было достаточно, чтобы Доума выхватил два кинжала из ножен и метнул их в охранников с предельной точностью. Их тела были пригвождены к деревянным опорным балкам за шею, кровь окрашивала дерево в малиновый цвет, стекая вокруг клинков, подаренных ему матерью после их третьего совместного убийств. —Хорошая работа, Доума,— проворковала она. Он с ухмылкой забрал свои кинжалы, сияя от похвалы своей матери, когда вернулся к ней. "Такого рода оценка вызывает привыкание. Я мог бы к этому привыкнуть". Бумажные двери были полностью разорваны лезвием его матери. Густые, приторные миазмы ненависти исходили от нее, когда она вошла в комнату, и на этот раз присутствие его отца было сродни жалкой дрожи кролика, который уже попал в пасть хищника. —М-Миака, милая, давай отнесемся к этому как разумные взрослые люди.— Он попятился от нее, двигаясь еще быстрее, как только Доума вошёл в комнату позади нее. Его отец поднял руки в знак капитуляции, его глаза в ужасе метались между ними обоими.— Нет никаких причин совершать какие-либо необдуманные поступки! Ты позаботилась об этой проблеме, не так ли? —Всегда будет другая, пока ты дышишь. Ты найдешь других. Его отец повернулся к Доуме с сердитым взглядом.— Заткнись, черт возьми, о вещах, которых ты не понимаешь, ты, маленькое извращенное отродье! —Не смей так разговаривать с Доумой!— Его мать с рычанием двинулась вперед, размахивая устрашающим мясницким тесаком, который она больше не пыталась прятать. Никто не был настолько глуп, чтобы сказать что-нибудь против неё. —Ты назвала эту отвратительную маленькую тварь? Достаточно того, что ты вообще привела его сюда. Голова Доумы наклонилась при этих словах, глаза заострились от странной формулировки. "Привела меня сюда? Почему он сказал это именно так?" —О? Только не говори мне, что ты этого не понял. Со всеми твоими магическими способностями, ты все еще не знал, что мы не твои родители? —Хватит, Рюсей. —Что? Не хочешь, чтобы твоя драгоценная маленькая атакующая собачка узнала правду?— Доума никогда раньше не видел, чтобы его мать выглядела такой испуганной. Ему это не понравилось.— Она похитила тебя, глупое маленькое создание! Ей хватило одного взгляда на твои глаза и она увела тебя из твоего дома, настаивая на том, что ты был благословлен богами. Я потакал ей, потому что она не могла заткнуться по этому поводу, и дело уже было сделано, но разве ты этого не понимаешь? Она всегда хотела только использовать тебя. —И что? Доума усмехнулся над откровенным шоком своего отца.— Меня все это не волнует. Мама — единственный родитель, которого я когда-либо знал, так почему я должен заботиться о незнакомцах, у которых она меня забрала? Она всего лишь хотела использовать меня? Как и все остальные. По крайней мере, она любит меня и это реально. И за это я готов сделать все, о чем она попросит. Что угодно. Он повернулся к своей матери со злой ухмылкой. —Можно я выпотрошу его для тебя, мама? Пожалуйста. Она рассмеялась. Мягкий, тихо недоверчивый звук, который был почти так же прекрасен, как улыбка облегчения на ее лице.— Все, что ты захочешь, детка. Мама так сильно любит тебя. Его отец не успел отойти и на два шага, как кинжал вонзился ему в живот. Доума крутил до тех пор, пока лезвие не застряло во что-то внутри, и он потянул лезвие назад, чтобы посмотреть, за что оно зацепилось. Кишечник его отца выглядывал из огромной раны, и Доуме пришла в голову идея. Он колол и резал, пока не образовалась приличного размера дыра, из которой он мог вытащить орган, и повернулся к матери с окровавленными руками и безумной ухмылкой, когда крики его отца превратились в жалкие всхлипы, которые затихли в тишине. —У него плохое сердце, но я все равно хотел подарить тебе что-нибудь. И ты всегда говорил, что он был полон дерьма, так что.. Она разразилась смехом.— Какой идеальный способ увековечить память об этом инструменте. Я так горжусь тобой, детка. Тогда Доума понял радость. И он прекрасно понимал, почему люди готовы на так много, готовы бороться с невозможным, чтобы достичь этого. Это было самое чудесное чувство в мире. Проходили годы, и, к удивлению Доумы, он старел вместе с ними. Он вырос из ребенка, подростка и молодого взрослого, и хотя шепотки о том, что они сделали, эхом разносились по залам их святилища, никто не ушел. Все они были слишком трусливы, слишком отчаянны, чтобы цепляться за иллюзию, которую сами для себя создали, видеть реальность такой, какой она была на самом деле, и его мать так же насмехалась над их безнадежной глупостью, как и он. Доума любил ее; он действительно любил. Он был доволен прожить остаток вечности рядом с ней. Когда он пошёл приветствовать новую волну участников, Доума остановился, охваченный сильным чувством дежавю. "Нет никакого способа… Его действительно тоже убили". Пылающие, красные глаза оценили его, как только он встал у входа в свое святилище.— Итак, ты тот, кто несет ответственность за эти исчезновения. Запах крови прилипает к тебе, как вторая кожа. "Подожди секунду. Разве это не именно то, что он сказал, когда мы впервые встретились? Почему он ведет себя так, будто не знает, кто я такой?" —Хм… Из тебя получился бы довольно могущественный демон. Скажи, что именно тобой движет? "Это тот же самый разговор!"— Доума ломал голову, пытаясь понять, что вызвало этот внезапный сдвиг в его реальности. Его глаза расширились, когда осознание поразило его.— "Мне дали еще один шанс! Я вообще не в аду я вернулся в прошлое. Так много уже изменилось, что я даже не подозревал.." —Освобождение,— прошептал он, отвечая точно так же, как и в прошлый раз, даже если это больше не звучало правдиво.— Свобода от того, что меня связывает. —Я могу дать тебе это.— Кончик когтистого пальца пронзил его мозг, наполняя его кровью. Доума почувствовал себя еще более могущественным, чем в прошлый раз, и в этот момент он стал уверен, что произошло даже больше, чем он думал ранее.— Докажи мне свою ценность, и у тебя будет вся свобода в мире. Никто, кроме меня, не сможет ограничить тебя. Доума умирал с голоду. Он разрывал членов Веры в Вечный Рай с безрассудной самоотверженностью, пожирая их и становясь все более могущественным с каждой минутой. Он мог чувствовать удовольствие Музана через их возобновившуюся связь. Доума был абсолютно залит кровью, и он не жалел пощады ни к одному из трусов, которые дрожали от страха при виде его замечательной матери. На самом деле, он вообще никого не щадил, пока не предстал перед ней.— Мама... - прошептал он.—Теперь мне пора идти. —Я знаю, детка.— Она обхватила его лицо руками, в уголках глаз появились морщинки, когда она в последний раз поцеловала его в лоб.— Ты всегда был предназначен для более великих свершений. Я благодарна за то, что была частью твоей жизни так долго. —Что ты теперь будешь делать. —Я останусь здесь,— просто сказала она.— Кто-то должен взять вину за это на себя, и я отказываюсь допустить, чтобы это был ты. Это меньшее, что я могу сделать после того, как так долго подводила тебя. Кроме того… Мужчины считают женщин слабыми, беспомощными и безобидными. Эта история потрясет их всех до глубины души. Они начнут менять мнения, хотя бы из-за страха. Если я смогу спасти хотя бы одну женщину из ловушки с таким мужчиной, как этот ублюдок Рюсей, то все это будет стоить того. Доума обнял ее, в последний раз взглянув на морщинистое лицо своей матери и запечатлев этот образ в памяти.— Я люблю тебя, мама. —Я тоже тебя люблю. Иди, меняй мир, Доума. Я так тобой горжусь. Он оставил свою мать с тяжелым сердцем, вернувшись к Музану, в глазах которого читался едва скрываемый интерес.— Ты остаешься странно ясным для нового демона. Ты слишком силен для того, кто был недавно обращен, а также… Прошло довольно много времени с тех пор, как я натыкался на кого-то с таким большим потенциалом. Доума приосанился от неожиданной похвалы, явное отличие от прошлого раза, когда он оставил в живых большинство членов своего культа. Однако последовавшее за этим предложение осталось прежним. —Что бы ты сказал о том, чтобы стать одним из моих самых могущественных демонов? Клыкастая усмешка тронула его губы.— Это было бы честью для меня, милорд. Кандзи, обозначающий Шестую Растущую Луну, был выгравирован в его глазах. Музан покинул его вскоре после этого, сообщив, что его вызовут, если он понадобится, но в остальном он волен делать все, что пожелает, пока не спускает глаз с голубой паучьей лилии. Только когда Музан надолго ушел, он позволил себе задержаться на шокирующем осознании, которое сделал всего несколько мгновений назад. "Мне дали второй шанс". Он сжал кулаки, кровь хлынула из-под ударов его острых когтей. Я не намерен тратить его впустую. На этот раз все закончится по-другому.