pub two-sick-lovers

— Чувствуешь? Охуеть. Еще как. Она, понятное дело — чувствует. Не может «не». Любой бы на ее месте почувствовал, вот честное слово. То, как нереально-хорошо и прекрасно-трепетно быть у него в объятиях, оказывается. То, как его член, скрытый под брюками и белыми боксерами — дергается, каменеет, дает яркое понимания того… что Мэтт, блин, ее хочет. По настоящему. На самом деле. Да? Это не похоже на «невербальную ложь» чисто для репетиции игрушечного спектакля. Все его выдает — абсолютно. не сдерживайся, не сдерживайся, я хочу тебя, хочу тебя внутри себя Сейчас. Мысли путаются. Милли вдруг теряется в мгновении. На что похожа эта ситуация в действительности? На пиздец. На простой импульс, на мимолетное это «соглашение»? Может ли это все в будущем стать чем-то серьезным? Милли не знает. Но она помнит, что все эти «хорошие» истории любви начинаются именно с «любви», а не с тягучего сексуального напряжения. Разве что… она просто еще не поняла до конца, что каждая история сама по себе есть уникальной, ну и… что всегда есть место удивлению. Боже. Да что ж такое-то. Громкий ее всхлип между развязными поцелуями заставляет прижаться к друг другу еще больше. Почти вжаться в тело, почти стать неразлучным на уровне каких-то атомов. Алкок ненавидит физику, но она может поклясться, что если бы они с Мэттом вот так вот бы сами просидели целую вечность — мокрый рот поверх рта, ее руки поверх его тела, — то она бы запросто взяла и согласилась стать «единым целым». Без личности, без человечности. Хочется поглотить его целиком, быть поглощенной им всецело взамен. Наверное, это не совсем здорово. Наверное, это чуть повернуто, a lil bit of fucked up, сами понимаете. Похуй. (Может) в ней искрят гормоны прямо сейчас, замыкаются в ней вместе с нервами, потому не осуждаем, не осуждаем, только понимаем, ага. Милли — марионетка на верёвочке, но как же, бля, хорошо все это чувствуется. Правильно. Необходимо. Что такое страх, когда есть слово «необходимо»? И то, как его глаза смотрят в ее глаза. Есть что-то в этом особенное, такое непонятное и желанное одновременно. Милли даже не воображала, что у нее когда-то вообще будет так — болезненно-живо, ярко, ну и именно с тем человеком, которого ты «видишь» у себя в голове несколько месяцев, подряд на постоянной основе, как сериал по кабельному, не иначе. Жизнь полна сюрпризов, получается. Как-то так. А Эмили ее предупреждала. А она ей говорила. В одно мгновение ее телефонная заметка обретает новый смысл, кажется. А ее сознание улетает так далеко, так высоко-высоко, что на месте ее удерживают только горячие руки, большие руки, огненные. И точные-быстрые движения его бедер. Это блядское трение, это волнение. Гудит громко в грудине, смешивается с липкой кровью. cum, cunt, cock, fucking Пожалуйста. Ну пожалуйста. Ты во мне, ты во мне, твоя сперма на мне, я с тобой вместе трахаюсь. сексом занимаюсь. любовью делюсь. делаю тебя своим, это горячо, горячо, мокро, мокро, это прекрасно. Разве этого не будет достаточно? Нихуя. Возникает один единственный вопрос. Невольно так, где-то на подкорке сознания — а как же быть дальше после такого? Никак, наверное. Не сможешь. Будешь ловить призрачное удовольствие пальцами своими, да не получится у тебя нихера, не повторится оно никак. Вообще. Не с другими. Понятно? Липкое смущение идет пятнами по лицу, когда Мэтт влажно прикасается к ее шее губами, втягивая кожу в себя, засасывая ее до алых отметин. Когда он отстраняется, его рот сам по себе издает «мокрый звук», отчего между ног у Милли начинает ныть. Она теснее сама прижимается, она ерзает, она хаотично и быстро хватается за волосы Смита, оттягивая его голову назад. Он выглядит пораженным. Он выглядит так, словно секунду назад прозрел. — Хочется немножко контроля, м-м? — Он тупо заглядывает ей в лицо, себе губы кусает. Не может не говорить. Жар идет от его тела вокруг, он барабанит дрожью в позвоночник. — Хорошая девочка. Такая ты хорошенькая девочка. Наоборот, наоборот, ты же меня еще не знаешь. Милли неоднозначно хмыкает на его «похвалу». Она — самый настоящий Дракон. Вот тут, прям вот тут: передается это через касания, через громкие звуки поцелуев, через нашу слюну, через мое полнейшее обожание. Его рот знакомый, теплый, а язык скользит поверх ее языка. Кто и где научил его так вот целоваться? Это незаконно. Сколько людей прикасалось к нему раньше? Почему он такой ласковый к ней, если учесть, что они тут чисто для какой-то «лайтовой версии траха»? Ну, все эти вот вопросы, ага. Эти глупые вопросы, на которые никогда нет ответов. Мэтт сам рукой обхватывает ребра светловолосой. Он чуть сжимает пальцы, потом очень невесомо проводит ими по очертанию ее груди. Большой нагло скользит по ее соску. Алкок своими бедрами сама туго прижимается к мужчине, она чувствует, как его член оказывается у нее прямиком между ног. Невыносимо. Пытка дурная. Либо мы — вместе, либо… В груди завязывается призрачная боль. Она сильно-сильно жмурится. Она выгибается. Сейчас все это пройдёт. Должно же пройти, да-да, а если нет — то придется придумать как. Как перестать нуждаться в нем, как себя остановить, как остановить свои пальцы, которые уже хотят стянуть кофту, которые уже цепляются в края ткани мертвой хваткой. Тело нужно поверх тела. Ни секундой дольше. Затем слышится низкий хриплый голос где-то рядом с ухом: — Слушай, это вообще не похоже на то, что тебе самой предстоит сделать на своей сцене. Потому… даже не думай стягивать одежду опять. Джинсов было достаточно. Поверь мне. Милли моментально напрягается. — Хочешь перестать тогда? Или что? Я тебя не понимаю. Открытый рот, мокрый рот, смешанное дыхание. От Мэтта пахнет яблочным шампунем, от него пахнет чистым сексом. Он кусает светловолосую за губу, потом он смотрит ей в глаза. Ясно и четко. И немного насмешливо. Милли ерзает. Щеки покрываются румянцем. Смит откидывает голову назад. Время пообщаться, наверное. Пока оргазм вертится вокруг них громким напоминанием. — Почему ты написала все те слова у себя в телефоне? Это вот факинг*, ну и так далее. О чем ты тогда думала? Ха. Дурак. — Догадайся, блин, — Милли резко утыкается Мэтту в плечо. Ее грудь прижимается к его груди. Вторая рука мужчины оказывается у нее на бедре. Не гладит, не сжимает. Просто себе лежит поверх. — Разве это поможет тебе выбраться из лабиринта? Хм. А поможет ли? Кто знает. Или запутает еще больше? Милли пожимает плечами. Она не собирается тут ему рассказывать историю своей жизни. Ну или почему ей вдруг одним вот днем захотелось написать в телефонных заметках о том, как бы ей хотелось, чтобы… ох, ладно. Ладно. Будет еще время. Не сейчас, когда она полуживая от возбуждения. — А ты разве сам не попал в этот лабиринт, Мэтт? — О чем ты? О том, что между нами. — Сперва говоришь мне «нет», потом делаешь все наоборот. Не понимаю… как так у тебя получается. Может, ты просто со мной играешься. Ты со мной играешься? Или нравлюсь я тебе, потому ты ведешь себя, как дурак? Одно из двух. Мужчина улыбается. Он легко тянет Милли чуть дальше от себя, чтобы посмотреть в ее лицо. Мокрые волосы, спутанная челка. Хорошенькая, прекрасная. Красные губы, пятна на шее. Во взгляде — нечитаемая злость. Они буквально отражают друг друга в этой вот тайной комнате, внутри тайного склада. — Приподнимись. — Для чего? Улыбка, улыбка, наглая ухмылка. Ничего такого серьезного, ведь так? Мэтт облизывается. Секунду он не отвечает — завороженный рассматриванием, пораженный вот эстетикой их собственного взаимодействия. — Хочу, чтобы ты ощутила свой оргазм. Сейчас. От моих рук. Впервые. Можно? Милли задерживает дыхание. Они могут молчать про то, что есть важным, ну и даже быть жителями разных городов или квартир. Но эти вот слова, которые он говорит ей, она сама слушает так, будто до него не было вообще этих слов. И он говорит ей — «пусть будет вот так, позволь мне». Пусть будет так, — соглашается она про себя, когда сталкивается с его мокрым ртом еще раз. Телом берет и приподнимается, а Мэтт легко проталкивает свою руку ей между ног. Мокро. Горячо. Украсть у нее очередной стон. Поцеловаться почти до крови. Потереть пальцами сквозь ее белье. Ощутить дрожь. Ощутить огонь. Понять, как она тебе доверяет, как сильно она тебя хочет. Наплевать на все, ну и бегло оттянуть резинку трусиков. Прикоснуться к ней всей — чтобы кожа к коже. Сказать, какая она красивая, как тело ее на него реагирует. Узнать, что если надавить на ее клитор большим пальцем, то она вся замрет на месте, а потом вот только начнет задыхаться вместе с громкими всхлипами. Наверное… полюбить ее в некой мере за то, что она не боится быть собой. Что болтает всякую нелепую такую вот ерунду, пока сжимает бедра; что вся ее напускная уверенность тает, рассыпается у него под его же пальцами. — Внутрь? — Одно его слово, ему нужно знать, нужно понять и увидеть. Милли не знает. Она широко открывает глаза, когда один его указательный палец упирается и чуть было не проскальзывает в нее. Ужасно мокро. — Словами расскажи мне. — М-можешь п-просто- — Могу. Запросто. И только так, как хочешь ты, да. Мэтт возвращается пальцами к ее клитору. Он делает несколько круговых движений, а его собственный рот впивается в ее сосок, просто через ткань. Алкок дергается, но разрядка близко — нервы скручиваются, как дикие, как сумасшедшие. Тело трясет. — Все хорошо, — Мэтт поднимает голову, он шепчет почти в губы. Это как обещание, это как почти-что любовь, наверное. — Просто почувствуй. Let it go, love. Я тебя держу, я тут. Ты же хорошая девочка. Моя. Моя. Что? Милли не может сконцентрироваться, потому что вся рассыпается по миллиметрам. Вот прям на месте. Была вот — а теперь ее нет. Как же дальше быть? Оргазм закручивает внутри, он посылает импульс по всему позвоночнику и аж к пальцам на ногах. А это вот осознание, это вот объёмное осознание — кто держит ее в руках. Господи-блять. Как же это прекрасно и невыносимо одновременно. Смит не убирает свои пальцы. Скользит ими вдоль нее — мокро ему, блин, липко ему, ну и хорошо ему, конечно. Конечно. Милли слепо утыкается ему в губы. Не целует, нет. Просто сидит так, пока сердце почти-что не останавливается. — Как же… хорошо. Мэтт мычит ей в рот. Он запросто поправляет ее челку, ее волосы — убирает прядь за ухо. Пьяно, пьяно ему как-то, хотя ничего не пил практически. Становится больно опять. Им двоим, кажется. Одной, потому что впервые это все — вряд ли повторится. Второму — не думал, не воображал, что станет ему хорошо (впервые за долгое время) держать руками такую огненную и невообразимую девчонку. Просто — невозможную. — Ты в порядке? — Кажется, — Милли тупо сглатывает. Она все еще чувствует его стояк. — Ты мне… ну- Нравишься. Или что? — Милли. Не нужно. Бля. Бля-я-я. Зачем так? — Прости. Окей. Магия вся пропадает в одно мгновение. Быстро, резко — ну да-да, жизнь, ага. Алкок глупо подрывается на ноги. Она бегло осматривается. Она идет к своим джинсам. Надевает их прямо поверх мокрого белья — ничего, ничего, главное убежать отсюда сперва, а там она разберется. Она же умница. Мэтт вообще не двигается. Только смотрит на руку свою — на руку, которая перепачканная в ее смазке. Милли застегивает пуговицу. Подпрыгивает на месте (непонятно зачем), щеки трогает. Жарко, жарко, а у него в штанах каменный член. — Мне тебя подождать?.. — Не стоит, — мужчина тут же к ней отзывается, но глаз своих не поднимает. — Мне все еще… тесно. Если ты не против- — Я ухожу. Делай все, что хочешь. И перед тем, как открыть дверь, как повернуть этот дурной замок, как оказаться в этом вот коридоре — Милли поворачивается. Она видит то, как Мэтт медленно, но уверенно подносит руку к своему рту. Как он облизывает свои два пальца. Твою же мать. 1. Записок никаких на баре нет. Целых две недели. Милли старается не замечать эту назойливую пустоту у себя в грудине. Не замечать, не давать ей себя съесть. Ни за что. Есть только Томми Блэк, который, кажется, теперь что-то знает. О чем-то догадывается. Она видит его выражения лица — взрослое, понимающее. Он не говорит об этом вообще ничего, не затрагивает эту тему. Только спустя несколько дней приносит ее кофту — ту самую, которую она так удачно проебала в полу-подсобке, в полу-складе. Фантастика. Алкок молча ее забирает. Дни несутся из сумасшедшей скоростью. Репетиции, кофе, прогулки, книжки. Барные посиделки. Дни несутся, а ощущение этих вот длинных пальцев между ног — не пропадает. Никак. Даже на чуть-чуть. Хотеть того, что никогда не станет твоим — классика, поистине. Милли старается не быть той девочкой, которая начисто прикипела к парню, когда он один раз довел ее до оргазма. Это не в ее стиле. Ну да, ну да. Закроем глаза, давайте. Она «строит» свою жизнь качественно, чтобы не было ни одной лишней секунды. Не думать, не думать, нельзя. Пустота заполняет все пространство в районе солнечного сплетения. И даже Эмили с Фабианом не помогают. Такое случается. Так, оказывается — бывает. Блокнотики полнятся стихами, обрывками фраз. Мыслями. Она пишет на пустой странице — Мэтт. И добавляет «мой». Внизу целый список ассоциаций; кольца, красные пятна на скулах, итальянские брюки, черная худи. Запах яблочного шампуня, запах секса. Cum, cunt, cock, fucking. Ты во мне, а я в твоем сердце. Ну пожалуйста. Да уж. Со стороны, наверное, это все выглядит так сопливо и нелепо, правда? Как поток сознания. Нет ни единой цельной структуры, нет абсолютно ничего. Заслуживаю ли я любви? Как я буду вести себя в этой любви? Смогу ли я? Во мне все еще так много страха. Во мне все еще так много липкого желания. Как не запутаться? Как не спутать любовь с жаждой? Можно ли? Милли теряется. В Лондоне — пустяки. В себе — вот, что важно. На очередную репетицию приходит Мэтт. Рандомно так, непонятно как. Кто его пустил? Случайности уже охуели, не иначе. Алкок на сцене. Она и тот мальчик-зайчик, который все думает о смысле жизни. Они перекидываются репликами, касаются руками друг друга за руки. На Милли белое платье. В ее волосах цветы. Она босиком. Смит в первом ряду с режиссером. На нем белая футболка и нечитаемые выражение лица. — Мне нужно тебе так много сказать, знаешь, — говорит персонаж по имени Джо. — Вики, я думаю, что чувствую, о чем мечтает твоя душа. — Моя душа? — Сделать голос послаще, прикинуться дурочкой. Вики семнадцать по этому сценарию, она наивнее всех в этой комнате. — Что ты можешь знать про душу, когда я вся состою из боли? Джо: боль и душа — это сестры. важно то, что я чувствую. Вики: что на счет меня? Джо: хочешь знать без слов? тогда прикоснись ко мне. уверяю, что мы разделяем одну судьбу на двоих. Поэтично, бла-бла-бла — театр, кароче. Милли делает шаг ближе, она буквально берет и втискивается в мальчишку напротив. Мэтт смотрит — не может оторваться. Они целуются. Бегло так, не глубоко, просто для галочки. А потом сами опускаются на большой ковер из травы. Тело поверх тела. Да только Алкок руки выставляет вперед, в грудину парню сама утыкается. — Ближе, ребята, — орет режиссер. — Нужно ближе, где ваша страсть? Ее и нет. Пф-ф. О чем вообще речь. — Мне не очень хорошо, — тихонько выдыхает Алкок, пытаясь выбраться из-под парня. — Давайте возьмем десять*? Придумала. — Десять минут перерыва, окей. Но без опозданий. Милли кривит губы. Она встает на ноги, поправляет платье. На Мэтта не смотрит, вообще не может этого сделать. Слезы застревают в горле, такое впечатление. Она вылетает за сцену, босые ноги, размытый взгляд. Что же это за херня? Что же это за такой лабиринт? Обязательно так ее ломать? Обязательно. На улице прохладно — задний дворик чем-то похож на свалку. Милли чиркает зажигалкой. Делает затяжку. Белый-белый дым и одинокая девчонка. — Привет. Мэтт появляется рядом. Тут же без каких-либо этих вот вопросов накидывает на Алкок свой пиджак. Тут же кидает с ней рядом ее туфли. Светловолосая обувается, но сигарету из рук не выпускает. — Я не знаю, о чем мне с тобой говорить, Мэтт. Правда. — Это неважно. Можно не говорить. Прикольно. Супер. Такой ты молодец. С тобой так просто, оказывается — охуенно и нереально. Милли фыркает. Они так и стоят в тотальном молчании, пока она не докуривает. Они так и стоят, пока фильтр не обжигает пальцы. Так и стоят, пока Мэтт не наклоняется ближе. Он пахнет кофе, кофе, а еще немного (едва-заметными страданиями). Милли чувствует, как его горячее дыхание прикасается к ее коже. Что-что внутри (обида) дает о себе знать, как волк. Девушка импульсивно выбрасывает бычок, а потом цепляется пальцами в футболку мужчины. Ее губы накрывают его рот. Пусти, пусти, ответь мне. Сейчас же. Мэтт ничего не делает. Только тянет на себя, заключив тело ее в заточение. — Что ты, по твоему, делаешь? М-м, Милли? — А ты? Нафига ты сюда пришел? Какое у тебя на это право? Особенно, после- После того, что между нами произошло что-то непонятное. Но такое, сука, необходимое. — У тебя дрожат коленки. — Мэтт, блин. Лоб к лбу. Смит тяжело выдыхает. — Я сегодня говорил с Райаном. На счет наших репетиций. Он хочет, чтобы мы съехали в дом. Один дом на двоих. Ты и я. На окраине Лондона. На какое-то время, я предполагаю. Ему будет удобнее приезжать, он не хочет этих видео-звонков. Чего? Пиздец. — Почему ты и я? Почему я не могу быть с Эмили? Что за херня? — Руки начинают тупо дрожать, голос предает с первой буквы. — Я не согласна. Нет. Я не могу- Я не могу оказаться с тобой в одном доме. Только с тобой. Ты что, не понимаешь, бля? Это будет безумие, ураган, торнадо. — У тебя есть что-то поважнее «Дома Дракона», ну или что? Думаю, что нет. Твой театр тут никуда не денется, ты сможешь спокойно посещать ваши детские посиделки. — Почему Райан мне этого не сказал? — Еще скажет. Мда. Милли делает неуверенный шаг назад. Шок. Такой шок, вот реально. Мэтт внимательно осматривает ее с ног до головы. Что-то происходит. Между ними. Вот тут. Даже так, без слов. — Мне… «странно», Мэтт. — Почему? Догадайся, блин. Он, скорее всего, догадывается. Но от некого предвкушения плавится мозг, дергает тело. Они будут одни. Одни в целом доме. Совсем рядом. Всякое может случиться. Всякое, понимаете? Они могут сгореть. — Имей ввиду, я не желаю видеть то, как ты будешь приводить к себе девушек. И их там- — Скажи. Глаза в глаза. Понимание — неимоверное. — Трахать. Понятно тебе? Только не там, где я буду жить. Если вообще я сама соглашусь делить с тобой одно пространство. Не желаю видеть это, знать про это. А что, если ты любишь включать музыку на весь дом? Или… или будешь громко двери закрывать? Ты представляешь как это будет? Мы друг друга убьем. Мне уже плохо от одной только мысли. Мэтт вдруг прыскает. Он заливается чистым хорошим смехом. Его рука все еще находится очень близко к Милли. На, протяни — тут же ее почувствуешь. — Слушай, со всем можно справиться, ну и во всем разобраться. Ты мне лучше вот скажи, Милли, почему у тебя «дождливые глаза»? Потому что — не хочу я отыгрывать секс с тем пацаном, понятно? Особенно, когда ты на это смотришь. Я хочу- — У меня плохо получается. — Глупости. Проблема в чем-то другом. Сказать ему? Не сказать? — В тебе. Ну вот, сказала. — Мг-м, — Мэтт тупо хмыкает, тогда сам тянется за зажигалкой и сигаретой. Быстро ее подкуривает. — Я так и думал. Но ты… не забивай себе голову, малявка. Постой себе еще каких-то минут пять, воздухом подыши, ну и возвращайся обратно к своему напарнику. Совет — года. Спасибо большое. Ценим. Милли зло отворачивается. — Ты такой противоречивый. — Сама такая. Чего ты конкретно сейчас тогда от меня хочешь? Раз проблема во мне. Ага. Милли топчется на месте. — Я тебе нравлюсь? — Да. — И что дальше, Мэтт? — Ничего. — Класс. Такая трагедия, просто поразительно. Даже Дьявол не знает — что с вами делать, вот так вот. Куда уже нам, а вам-то? Девушка зажмуривается. Сильно-сильно. Она хочет убежать подальше, но и одновременно остаться тут. Она хочет дать ему по лицу, ну и одновременно поцеловать его рот. Его «сигаретный рот». Рот со вкусом мяты. Милли думается: Все — что умею, так это цитировать всяких замученных жизнью дураков. Книжных этих вот романистов, путешественников по миру, своих друзей, ну и еще кого-то там по списку. Все — что умею, так это говорить тебе в глаза прямо: (меня мама научила) я делаю те же ошибочные шаги, ну и удачно проебываюсь в этой игре, которую придумали случайности. Тебе моя правда, честно говоря, как страница в Википедии о буддизме для Будды, ну или цветная брошюрка о космосе для космонавта. Никакого эффекта внезапности, ничего из этого. — Какой ты сегодня на вкус, Мэтт? Его глаза темнеют. Его тело каменеет. Он думает не про рот. — А какой я был в последний раз? Они расходятся, так и не поцеловавшись. 2. Райан реально рассказывает ей о том, что жить в одном доме с Мэттом — это выгодно. Дя всех. Для них, для него, для ЭйЧБиО. Милли бы ему поверила, правда-правда, но у нее есть собственные деньги и она вполне себе может позволить свою квартирку. В принципе, она уже снимает одну. Зачем ей вот перебираться куда-то в другое место? Но Райан непреклонен. Милли сдается за сорок минут. Она долго собирается — даже вазоны, даже баночки из-под кофе. Она складывает в коробки свою собственную жизнь.