pub two-sick-lovers

Убежать. Как вам такое «слово дня»? Перебор, не? По-моему, в самый раз. Милли убегает. Платье ее короткое, дыхание мокрое и громкое. Пьяные искорки стеклянными осколками в радужке. Смущение, возбуждение, стыд — целый набор перед ней, как в коллекцию. Но кровь остается густой. Мэтт только цепенеет весь, когда она резко от него отстраняется, когда сама обходит его стороной; он весь напрягается до жути — но следит за Алкок аж до того момента, когда она безобразно-быстро прыгает с Эмили Кэри в такси. Потом он заказывает бутылку вина, потом следует это простое собственное небытие, ну и сами понимаете, как бывает. Мэтт Смит ускользает из истории ненадолго, ведь ее призма и семантика — концентрируются на Милли. Только на ней. (разве что… кто-то из вас с ним остался, тогда можете рассказать нам, чем этот мужчина в пабе занимался после); Милли буквально убегает. С полу-поцелуем на губах. Сначала на улицу, потом к себе домой, затем в ванную, ну и в самом конце — под одеяло. Господи, ну и приколы. Со всеми такое случается. Ей просто с этим смирится, да-да, — она для себя моментально принимает тот факт, что убегать (иногда) нормально. Даже… если ты сама натворила делов, даже… если ты сама взяла и распалила огонь между вами двумя. Так бывает — у тебя мало опыта в этом, ты еще маленькая, ты совсем не понимаешь, как совладать со своими чувствами. Одно остается фактом — влюбленность. Конечно. И глупая дурацкая заметка в телефоне. Cum, cunt, cock, fucking. Нужно побыстрее заснуть. А утром нужно собраться, сконцентрироваться, ведь в театр ее позвали, на прослушивание позвали. Гляди, ну и пройдешь. А там и сыграешь роль. Все, как ты хочешь, все — о чем ты мечтаешь. Если не в любовных делах, так в актерских тебе повезет. Всегда везло. Ты — просто умница. 1. Она не заходит в паб целых три недели. Вот так достижение, не иначе. Она обходит его стороной, словно только одна вывеска позволит ей обжечься, исчезнуть. Проще сделать вид и себя наебать, что и паба никакого не было вовсе; А Том то пишет. Строчит ей смс-ки, типа где ты, почему не приходишь, я уже сдал первый вступной свой экзамен, забегай, разделим праздничный тортик на двоих. Милли его нагло и тупо игнорирует. Даже тогда, когда он ей сообщает, что позволит шутить над собой шутки из Гарри Поттера. В грудине разливается глупая тоска. Эмили занимается каким-то фэшн-показом. Она с Фабианом с утра и до ночи в больших съемных помещениях — меряют на свои тела дорогущую одежду, шарфы, ботинки, французскую кожу и итальянские брюки. Короче-е, живут себе, пока Милли запросто получает первый (важный) театральный кастинг, пока какой-то лондонский режиссер дает ей свои указания, хвалит ее коллбэки, снимает ее лицо с разных ракурсов. Для понимания, чтобы найти тебе пару, говорит он. Нам нужен парень на роль твоего жениха, но только без белого цвета волос, без похожих глаз, ведь это не Дом Дракона, это не Игра Престолов, это тебе не Деймон и его Рейнира. Моментами думается про Мэтта. Что он делает? Как он поживает? Чувствует ли он, как под кожей все еще бурлит эта вот приятная неизвестность? Милли все нравится. Ей волнительно. В хорошем смысле, ясное дело. Она знакомится с группой. Это даже не проблема — ее эти социальные навыки превосходные, ребята тянутся к ней самой моментально, заинтересованно. Десять людей, половина девушек. Все хотят знать подробности ее сериала — они ничего не узнают. Какая-то Мария зовет Алкок на бокал вина просто для того, чтобы пообсуждать Смита. А что его обсуждать-то? Чувствовать его надо, сам он так говорит. Милли ничего не рассказывает. Когда наступает первый месяц весны, они находят Милли напарника по спектаклю. Это высокий красивый брюнет, который раньше был моделью, ага — он любит пить молочные коктейли в дешевых забегаловках, ну и долго рассуждать о том, в чем же смысл жизни. Милли с ним знакомится, но вообще не ощущает «клика». Внутри паника подобна горячему маслу на сковородке — вот-вот, ну и есть подозрение, что оно попадет тебе на руку, травмирует кожу. Ожидания завышены, ибо получила ты главную роль, малышка, потому и соответствуй. Соответствовать становится в разы сложнее, когда режиссер ставит ее перед фактом. Он поясняет, что в самом конце спектакля есть момент, где Алкок потребуется отыграть «постельную сцену». Не такую, как в кино — все куда проще; но она будет вынуждена сымитировать страсть, касания с этим «миланским» мальчиком, который тащит на репетиции книги грецких философов и тыщу стаканчиков со своей сладкой херней. Его зовут Кевин, что-то на «К», короче; ни одной буквы «м», ни одной буквы «с». Милли сама по себе расстраивается. Она советуется с Эмили. Подружка на перерыве — ее новая куртка смешная, потому Кэри становится похожей на какую-то героиню из сказки «Алиса в Стране Чудес». Фабиан рядом, но он не слышит разговор, он просто садится на корточки возле большого серого кота с зелеными глазами. — Фаб думает, что может научить его говорить, — ржет Кэри в трубку, пока подкуривает себе сигаретку. На фоне слышно, как Франкель кричит плохие слова на целый район, кажется. — Лучше бы я была на его месте, вот реально. Научить котика говорить «бля» проще, чем сделать вид, что я могу играть секс на сцене. Ужас! Они заливаются хорошим хохотом. Лондон понимает. Эмили не в состоянии давать свои советы вот так, через динамик. Она хочет встретится, ей важно встретится, вживую обсудить. Она предлагает полялякать в пабе, в пабе Тома — ведь блин, Милли, он нам просто так нальет джин, он даст тебе торт, мы сможем полежать на «сериальном» диванчике. Это наше место. Наша точка. Не нужно из-за Мэтта брать и ограничивать себя в том, что тебе нравится. Милли над этим раздумывает несколько минут. Когда Фабиан получает от котика две огромных царапины, она (сквозь смех и слезы) соглашается. 2. Том Блэк встречает ее с распростертыми объятиями. Любимый бармен, будущий юрист. Родственник волшебников. Он сгребает ее в руках, прижимая к себе так сильно, что остальные люди в пабе, скорее всего, думают, что он ее брат, не иначе. Либо… что он сейчас ей переломает все ребра, но момент перестает быть интересным, потому они все возвращаются к своим напиткам и разговорам. — Я тебя ненавижу, имей ввиду, — Том притворно закатывает глаза, а потом забегает за свою стойку. Он тут же ловко достает алкоголь, тут же улыбается Эмили рядом. — И тебя. Вы двоем — мое самое большое проклятие. Мой сущий кошмар. Я так соскучился. — Не нужно к людям привязываться, — Кэри улыбается, тянется к пачке Мальборо. — Мы такие, да-да. Не оправдываем ожидания. У тебя что, вообще друзей нет… кроме нас? Тебе же сорок, как минимум. Том громко фыркает. Он самый старший сын из династии Блэков, насколько Милли помнит. Он бросил работу в корпорации своего модного-богатого папы, чтобы открыть паб, чтобы заниматься тем, чем он любит. (не будем тут вспоминать, что иногда это чувство вины его блядски-сильно грызет; вот, почему он сдает эти юридические экзамены, чтобы поднять квалификацию на случай, если его опять уговорят вернуться в отцовский бизнес), — Ну конечно, — Алкок сама в шутку бьет ладонями по деревянной поверхности. Перед ее носом появляется первый коктейль. Красивый, алый-алый. — Спасибо, Томми. Она шутит. Игнорируй ее. И прости меня. Были… кое-какие дела, потому не смогла раньше забежать. Причина вовсе не в тебе, дорогой. Не бери на свой счет. — Ее просто взяли на главную роль в Королевский Театр, — как-бы между прочим бегом отзывается Эмили. Ее собственный тон настолько забавно-безразличный, будто она только что спросила где тут можно найти туалет. — Ага, меня взяли на главную роль в Королевский Театр, подумаешь, — Милли плечами пожимает, удерживаясь от смеха, пока Том неотрывно за ней наблюдает с удивлением на лице. Когда он так смотрит, то очень становится похожим с Фабианом. Только его зеленые глаза отсвечивают цветом «золота». — Ого, блять, — Он хмурится, потом только взглядом бегает по девушкам. И не проходит и секунды, как становится он радостным, буквально счастливым. — Круто! Блин, это просто шикарные новости. Я тебя поздравляю, крошка. Ты безумно талантливая! Ты же мне… э-э… подкинешь парочку «пустых» билетиков? Милли ему кивает. Очевидно. — А тебе что, есть кого туда приглашать? — Кэри с него сто процентов прикалывается, не иначе. — Ничего себе! — Заткнись, дурочка! Они громко смеются. Милли проводит время просто прекрасно. Она пробует несколько новых коктейлей, она делится историей про прослушивание, рассказывает о группе, о «миланском» мальчике-модели, который помешан на экзистенциализме. Они играют в какую-то настольную игру, прежде чем к ним подключается еще несколько молодых ребят. Через три часа внутри у Алкок «пьяная кровь», а на экране телевизоров вместо футбола караоке, хотя микрофона в Тома точно нет. Для Эмили (лично) это не беда. Рыжеволосая кричит песни громче всех. Проблема с «близостью на сцене» — чуть отдаляется. Милли про нее напрочь забывает. Она рада быть тут, рада проводить время с подружкой, рада тому, что они все еще откликаются в этой дружбе на ценные моменты. Все хорошо, у нее все заебись. Песни имеют тенденцию заканчиваться, но людей наоборот становится больше под вечер. Вокруг жарко. Белая майка нагло липнет к спине, Милли ее сама постоянно одергивает. Она выбирается с уборной — красные щеки, вода на лице и на шее, челка липнет ко лбу. Ее штаны низко держаться на бедрах, открывая белую полоску живота. Она пробирается в главной зал, на секунду задерживая размытый взгляд на Томе, который сам безбожно-громко флиртует с какой-то этой вот молоденькой девочкой в тугом черном платьице. Классика. Алкок переводит взгляд дальше. Эмили, ее недавняя компашка, а потом и… Мэтт. Она вся тут же замирает, тут же начинает сильно хмурится. Блин. Что он тут сейчас делает? Зачем пришел? Ну-ну, ага, будто права у него никакого нет тут находится, действительно. Да-а? Не «да». Милли делает быстрый шаг назад к стене, хочет остаться незамеченной. Но такое вот складывается впечатление, что Смит ее каким-то образом чувствует еще до того, как увидеть. Он просто поворачивается влево, а потом просто утыкается в нее своими ясными глазами. Вот дурак. Не смотри. Так по-детски. Невообразимо. Милли бегло отводит глаза. Сердце в груди замирает. В легких не хватает воздуха. Кончики пальцев покалывают. Ну что же это такое? Закончится когда-либо? Мечтай, да-да. И почему этот мужчина идет к ней, пробирается сквозь толпу? Целенаправленно идет — а что будет, когда окажется со мной рядом? Смотри, узнаешь. — Здравствуй, — он первым открывает рот; Возвышается на целую голову, одетый в худи и спортивные штаны. Такой домашний, мягкий и теплый. Теплый. Бля, Милли вздрагивает. — Как дела? Знаешь, еще рано для того, чтобы купаться. На дворе холодно. Заболеешь. Он про то, что она буквально мокрая. Он про то, что она так выглядит, словно из бассейна только вышла. Но черт, ей было жарко, она просто… плеснула в себя больше воды, чем ожидала. Какая нахер разница? Становится нелепо. Милли даже привет не говорит. Только: — Будем разговаривать возле уборной? — Брови нахмуренны, все тело ожидает «удара». Не физического, пф-ф, а словесного. Когда же Мэтти скажет свое любимое слово «нет»? Нет. Не будем ни целоваться, ни обниматься, ничего. Не я. Не со мной. С кем-либо другим, только не со мной. Мэтт выглядит спокойным и веселым. Его волосы лезут в разные стороны. И: — Пошли покурим тогда, Милли. Если не боишься. Давно тебя не видел. — Я не боюсь. М-м. — Естественно. Другого я и не ожидал. — Может, это ты боишься. Детский сад. Смит забавно голову клонит в сторону. — Мне нечего бояться, малявка, пока смысл моих слов «покурим» не превратится в что-то другое. Курить не страшно. Это довольно просто. Тебе вот только нужно накинуть себе на плечи курточку, чтобы холодно не было. — Я не помню, где я ее оставила, — Такая ложь, достойна любого Оскара. Светловолосая прикусывает губу; Она улавливает, как Мэтт осматривает ее, как его глаза цепляются за полоску кожи у нее над штанами. Ток лижет внутренности. Стоять спокойно на одном этом месте попросту не получается. Милли перекатывается с ноги на ногу. — Может, я вообще ее потеряла. Ясно-о. Окей. Мэтт пол-минуты ничего не говорит. Он думает — это видно; его лицо становится задумчивым, далеким. А потом в одно мгновение он снимает из себя худи, он стягивает кофту через голову, открывая вид на свое тело в белой футболке. Идентичной, как и у Милли самой. Когда он это делает — от него веет жаром, запахом стирального порошка, ну и озадаченностью. Он протягивает Милли кофту. — Надевай. Повторять не нужно — девушка буквально топится в ткани. Худи практически достает ей до коленок. Мэтт наклоняется, чтобы помочь ей закатать рукава. Он делает это так, блин, профессионально, словно не первый раз. Милли старается не зацикливаться. Она вдруг натягивает капюшон на голову. Оглядывается по сторонам, а потом крепко ухватывается пальцами за руку Смита. Больно. Не сильно, но ощутимо. Она ждет, что он отпустит ее. Что разъединит их ладошки. Что скажет «нет, нет». Но он не говорит этого. Просто на секунду сжимает ее ручку, а потом ведет за собой по заученному маршруту на улицу — сквозь служебное помещение на задний дворик. Никто этого особо и не видит. Никто про это, наверное, не узнает. 3. Мятная сигаретка щиплет рот. Мэтт склоняется к дверному косяку, в то время, как Милли топает кроссовками по лужам. — Слышал, тебя взяли играть в театр. — Как ты узнал? Угадал, блин. Они даже не смотрят друг на друга. — Интернет мне все рассказал, прикинь? Вчера видел статью в «Таймере». «Джо и Вики»? Серьезно? Они хотят поставить эту фигню? Получится удачно, только если ваш режиссер изменит полностью весь вайб. В этом я очень сомневаюсь. Милли фыркает. Она выпускает белый-белый дым перед носом. Останавливается. — Не завидуй. «Джо и Вики» не такая уж и плохая пьеса. Лучшая, чем твои «Легкие» с Клэр Фой. Со мной в паре будет работать мальчик, который раньше выступал на Бродвее, вообрази только себе. И что? Будто это не он тебя в панику вгонял. — Ну, конечно, — сарказм на все десять баллов, не иначе. — Рад за тебя. Позовешь меня на премьеру? Мэтт опускает взгляд на ботинки. Если хорошенько приглядеться, то можно уловить, как неровно он дышит. Милли приглядывается. Ей ужасно хочется к нему подойти, посмотреть вблизи на его лицо, сказать ему, что… Она отворачивается к мужчине спиной. Ветер нагло треплет ее волосы даже под черным капюшоном. Что они тут делают? Зачем им вообще разговаривать, если до сих пор есть нерешенная эта тема про тот «пьяный вечер»? Что поменяет вылазка покурить? Милли ничего не понимает. Даже алкоголь в ее крови в этот раз не делает ее смелой, просто какой-то грустной, необычайно маленькой. — Если ты захочешь. — Ты же знаешь, что Джо и Вики должны сымитировать секс на сцене? Пф-ф. Знаю. От тебя только не хочу этого слышать. Итак думаю, что выйдет нереалистично, так неловко, что пиздец. Ибо не умею я, не знаю я. На инстинктах даже не вывезешь, потому что мне мой напарник даже не нравится, я к нему ничего не чувствую. Как потом читать о себе отзывы на всех печатных изданиях? «Маленькая и в реальности, сама вот проебала целое выступление, потому что… забоялась прикоснуться к парню». «Таймер» и «Лондон-Мэйл» сойдут нахер со своего ума. — Ага. — Тебя это волнует? Милли вздрагивает. Она перестает топтаться по лужам; она выкидывает бычок в эту вот мусорку. А потом подходит чуть ближе к Мэтту, становится рядом, руки на груди берет и скрещивает. Мэтт, наверное, понимает. Как-то чувствует. Его губы не кривит усмешка, его глаза полностью серьёзны. От него впервые за все время несет пониманием. Ясным, этим вот настоящим, не частичным, не отдаленным. — Я не знаю, как. Точнее, я знаю, знаю. Видела это, ну и не раз. Просто никогда сама так не чувствовала. Насколько это глупо в таком ему признаваться? Ответ — это нормально. Захотела, ну и призналась. — Что конкретно ты должна будешь сделать в сцене? Милли кусает губы. Она глупо пожимает плечами: — Целоваться с ним, наверное. Сидеть на нем. Обхватывать его коленками. Показывать ту любовь и страсть, что идет по сценарию. Репетиции этого… э-мм, момента будут только на будущей неделе. Смит поворачивается к девушке лицом. Они переглядываются. Ток. Он импульсивно тянет свою руку и ладошкой прикасается к щеке Алкок. Она тут же сама подается вперед к этому касанию — ласку ощутить хочет. Никто ничего не говорит целую минуту, чтобы не разрушить магию момента. Большой палец чуть давит на ее скулу. Смит выдыхает воздух через рот. — Видишь? Твое тело само знает, что делать. С тобой. Только с тобой. Ты мне нравишься. Ты меня волнуешь. — Это другое, Мэтт. — Почему же? Она не отвечает сразу же. Только выжидает еще пару секунд, а когда он убирает руку, а сам тянется за очередной сигаретой, говорит: — Научи меня. Один раз. Ради искусства, ради театра. Помоги мне. И ждет «нет». Мэтт ожидаемо напрягается. Скулы его сжимаются. Сигаретка между губ сейчас буквально поломается пополам. Над их головами начинается гроза. Одинокая эта молния рассекает небо, ослепляя всех вокруг. — Милли… Не предупреждение, не злость. А что тогда? Лабиринт. Лабиринт. Смогу ли я из него выйти? — Я знаю, что все запутано, Мэтт. Что ты, наверное, даже не особо хочешь в этом всем разбираться. Но… пожалуйста. Это должно помочь, ведь… между нами всегда была искра. Вот так вот. Истина, ну или что? А вообще — непонятно. Мэтт выглядит озадаченным. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же его закрывает. Требуется четыре раската грома, прежде чем он сообщает: — Знаешь, в чем твоя проблема, малявка? Ты все ждешь от людей, что они перестанут быть такими, какие они есть. Потому — не придумывай. Между нами ничего нет. Смит выбрасывает бычок, чуть ежится. Кожа на его голых руках покрывается мурашками от холода. Кажется, что он говорит на самом деле не то, что подразумевает. Кажется, что Милли улавливает всю его напускную ложь. — Кофту оставь себе, она мне тоже не нравится, — добавляет он, а потом сам скрывается в здании паба, уходит в темноту, оставляя Алкок стоять совершенно одну посреди заднего дворика. Свет от декоративных лампочек мигает. Ей почему-то вспоминается фраза с театральной пьесы, с дурацкой пьесы про Джо и про Вики: «Боже, ужас какой. Над этим нельзя смеяться, ведь мне от этого больно. Но я буду». Она безобразно громко топает по луже ногой еще раз, а потом ярко улыбается. 4. Через два дня она находит в пабе не записку, а полную пачку мятных сигарет, от которых ей ужасно щиплет рот. Том говорит, что это эльфы из Гарри Поттера, наверное. Подумали вот, что ей захочется покурить, воспользовались камином для передвижения, ну и захотели ее порадовать. Милли оставляет у него на баре мужскую кофту. Говорит, чтобы он передал ее эльфам обратно; она хочет, чтобы они стали свободными. 5. Вторник нудный, безлюдный и мрачный. Музыки даже нет. Кофе и тортики не спасают. Милли сидит на барном стульчике — перед ней сценарий и блокноты. Ее личные пометки. Она специально заказывает молочный банановый коктейль, будто подсознательно думает, что это некий способ разгадать своего театрального напарника-дурачка. Стать как-то с ним ближе на ментальном уровне. Вдруг — повезет, ну и она расслабится на репетициях. Сказки — сказками. А мы идем дальше. Том мельтешит перед глазами, как гоночная машина. Ему вот-вот на телефоне должны появится результаты юридического теста. — Скорее не будет, — Милли даже на него голову не подымает, так и остается сидеть и писать в блокнотах. Движения ручки быстрое, четкое. — Расслабься, Блэки. Вот реально. Том закатывает глаза. Он наливает себе целый стакан мартини. Самоубийца. — Кстати, а ты с кем-то встречаешься? Признавайся. У тебя по-любому должен кто-то быть. А? — А? — Алкок хмурится. К чему это вообще? Она начинает делать заметки медленней. — Почему спрашиваешь? — Ну я же бармен, которому люди свои души изливают. Забыла? И вообще, в последнее время ты выглядишь так, будто тебе сердце разбили. А такое может только быть, если ты с кем-то сейчас в отношениях, а у вас не все гладко, ну либо эти отношения взяли и только-что закончились. У тебя «дождливые глаза». Что? Это то самое, что любит говорить ей Мэтт. Какой-то локальный прикол, ну или что? Лирика из песни? Господи. — Ого. Ты теперь играешься в психотерапевта? Класс. Не знала, что у нас сегодня сеанс, Томми. В следующий раз я для такого дела возьму целую стопку салфеток. Для слез, ага. Как бы не так. — Мои родители настоящие психотерапевты, я просто пошел по их следам. Это семейное дело, крошка. Он забавно пожимает плечами. Милли угорает. — Твои родители, браться и сестры… юристы и бизнес-магнаты, а ты полнейший идиот. Они друг другу открыто улыбаются. Том наполняет свой стакан еще раз. — Так что, м-м? — Точно, — Милли прыскает. — Нет, Томми. Никто меня не интересует. Ты тоже, если что, так что даже не думай. Блэк по-детски забирает у Алкок ее допитый молочный шейк. Он наливает туда молоко с водкой. Мда, ужас. — Я не думаю. У меня есть девушка, прикинь. Просто решил с тобой поболтать, пока я жду результаты экзамена. На, зацени. Милли робко делает большой глоток. Водка ей печет горло. Она резко оставляет стакан в сторону, чуть его не перекинув. Тот переворачивается (все-таки), но у края барной стойки его ловят большие и крепкие руки Мэтта Смита. Начинается. Появился, как невидимка. Ничего не было слышно. Ни звука. Том улыбается ему до ушей, как мультяшный персонаж, а Милли только взгляд отводит. — Люблю, когда бьется стекло, — низкий голос, приятный голос. Голос этот заставляет все ее внутренности гореть. — Так драматично. — Только не мое стекло, — Блэк сам цепко ухватывается за стакан и тянет его к себе. — И тебе привет, негодяй ты такой. Что тут делаешь? Мэтт садится на высокий стульчик. Он расстёгивает пуговицу на пиджаке. — А что делают в пабах, Том? Наверное, приходят туда, чтобы смотреть Гарри Поттера. Все семь частей за раз, как единый марафон. Бля. — И ты туда же? Трэш. Это тебя эта крошка наговорила, не иначе, — Том тянется рукой в сторону Алкок и легко треплет ее по голове. Милли забавно уворачивается. Она так и не смотрит на мужчину рядом. Но она чувствует. Как он и говорил. Тепло, жар, жар, жар, стыд и желание. Cum, cunt, cock, fucking. Внутрь. Чувствовать его внутри, глубоко в себе. Как это? Знать, какая тогда власть у нее будет над ним? — Сделай-ка мне двойной джин, будь другом. Мэтт склоняется на локоть. Он молчит, когда Томми поворачивается спиной, пытаясь тупо разобраться с бутылками. Милли грызет ручку. Она не может написать ни единой строчки, ни единой, бля, буквы, ничего. Абсолютный конец. Пустота. Как такое вообще возможно? Она украдкой кидает взгляд на Мэтта. Она видит на его шее красные-алые пятна. Сука. Сколько можно. Сколько ей нужно выдерживать его компанию еще, чтобы она пришла в себя? Успокоилась? Почему она просто не может развернуться и уйти? Том оставляет для Смита джин. Он идет дальше, в сторону мини-холодильника, чтобы найти лайм, наверное. Мэтт выпивает алкоголь до того, как тот успевает ему его принести. — Ладно, я иду курить, — Блэк хлопает себя по карманам. — Результаты моего экзамена уже есть, кажется. Пойду плакать в одиночестве. Либо я уже полу-юрист высшего ранга, либо мы сегодня пьем до тех пор, пока я не превращусь в мудака. Милли громко прыскает. Она качает головой. Когда Том уходит, Мэтт чуть к ней разворачивается, его пальцы тянут ее за рукав тонкой кофты. — Что? Зло, бегло, ненормально. — Пойдем. Он поднимается на ноги, но все еще держится за девушку — невесомо, почти призрачно. Алкок охуевает. Во рту становится сухо. Куда? С тобой? Зачем? Разве что… Нет. Конечно, что нет. Мэтт ведет ее к служебному помещению, ну и девушка сперва думает, что они тоже собираются пойти покурить. В груди назревает волнение. Сердце бьется где-то в горле. Она шагает по темному коридору, едва ногами не путаясь, но Смит ее держит, он ее тянет за собой. Они вваливаются в какое-то помещение; оно небольшое, практически мини-склад. Везде виднеются полные (новые) бутылки, ящики с пивом и цельные бочки с вином. Мэтт тихо защелкивает двери позади нее. Звук этот заставляет ее вздрогнуть. Блядство. Она так и остается стоять на месте, посреди склада, пока он идет вглубь. Пока он сам не приносит себе кресло, пока не ставит его по самому центру. Тогда он ловко снимает из себя пиджак. Молча. Складывает его на спинку, чуть головой ведет в разные стороны, словно шею разминает. А потом расстегивает свой ремень. Милли округляет глаза. Она тупо моргает — раз, два, как безвольная кукла. Что происходит? Что, бля, происходит? Это какая-то шутка? Смит снимает ремень, тянется к небольшой пуговице своих брюк. Затем садится в кресло, широко свои ноги расставляя. И только тогда его этот ясный взгляд встречается с глазами Милли. Пиздец. — Не спросишь меня, какого хера я делаю? — Хрипло, низко, безбожно. Все в нем кричит слово «секс». Он поправляет волосы рукой, становится очаровательным. Милли сама как-то просто сглатывает. Она не двигается. — Ты хотела учиться, насколько я помню. Тогда… давай учиться. Алкок хмурится. Она глупо открывает рот, потом его закрывает. Собирается с силами, с мыслями. Говорит: — Насколько я помню, то ты мне отказал. — Я передумал. Дурак. Милли фыркает. Она закипает. И закипает потому, что на эту вот картинку, где Мэтт Смит развалился в этом кресле — у нее нещадно ноет низ живота, а между ногами становится мокро. — Я- — Снимай джинсы. Простите, что? Что? Мэтт сканирует ее взглядом. Она может поклясться, вот реально, что он видит каждый ее неровных вдох, каждый ебучий момент, когда ее бьет явная эта дрожь по позвоночнику. Бля. Тупо бля. — Мы не будем трахаться, если что, — он будто предвидит ее мысли, будто считывает их за секунду. Он весь превращается в «понимание». — Тут вообще небезопасно. Я все еще не отказываюсь от своих громких слов, что это у тебя должно произойти не со мной. Но… я (правда) могу тебе помочь немного расслабиться. Чтобы ты сыграла свою маленькую роль в театре на все сто процентов. Если… это то, чего ты все еще хочешь, то, блин, снимай сейчас же свои чертовы джинсы. Если он еще раз скажет слово «трахаться», то Милли уверена, что она тупо кончит. Просто так, вот на этом вот месте. Большей трагедии в Лондоне вы еще не видели в своей жизни. — Зачем же их снимать? Голос дрожит, как и пальцы на руках. — Ну, как минимум… в джинсах это будет неудобно. В идеале, самое лучшее решение… это кожа к коже, но мы с тобой не имеем свободы в этом вопросе. Понимаешь? Наверное. Алкок кусает губы. Спустя целых пять минут молчания — она неуверенно тянется к пуговице. Потом медленно стягивает джинсы вниз. Откидывает их ногой в другую сторону. Мэтт сам тут же цепляется взглядом за ее трусики. Милли сводит бедра вместе. Она уверена, что если он продолжит смотреть, то запросто увидит то, насколько она мокрая. Боже. — Иди сюда, давай, — говорит он, руками похлопывая себя по ногам. — Если тебе что-то не понравится, ну или будет не так, то скажи мне. Пожалуйста, обещай, что ты скажешь мне. Она тупо кивает, завороженная им. — Словами. — Обещаю, — она подходит близко, она утыкается глазами ему в глаза. — Только скажи… почему ты передумал? Разве не понимаешь? Не понимает, нет. Смущение заливает щеки, как кровь. Мэтт властно тянет девушку на себя за талию. Он усаживает ее себе на бедра, а она тут же, словно по сигналу, обхватывает руками его шею. Хочется его поцеловать. Хочется его. Понимаете? Всего. Но так, блин, страшно. И как-то странно. И кажется, Милли ощущает его твердый член. Она вдруг тянется к Мэтту за поцелуем, но он сам ее быстро отстраняет. Не так быстро. — В твоем спектакле не будет поцелуев, — говорит он ей, а потом чуть вкидывает бедра вперед. — Вообще никаких поцелуев, я знаю. Я читал сценарий первых выступлений на сцене Нью-Йорка. — Как для человека, который так уверенно заявляет мне, что он ничего со мной не хочет, ты неслабо так подготовился к этому вопросу, — Алкок прыскает. Мэтт в ответ хмыкает. — Я тебя раскусила. Милли не позволяет ему сказать что-то, она ничего ему не позволяет. Она тянется вперед, а потом целует его сама. Рот поверх рта. Внутри тела зарождается нервное торнадо. Еще секунда, ну и Мэтт сдается. Он берется рукой за голову Милли, он открывает рот, впуская её язык. Огонь.