pub two-sick-lovers

Она уверенна, что на часах уже далеко за полночь, когда он появляется в дверях. Знать бы. Два слова, а дыхание твое перехватывает так, словно ты в наспех-натянутых джинсах и босиком вышла на улицу в мороз минус тридцать. Одинокая такая. Влюбленная и потерянная. Знать бы — как. Понимаете? Поступить. Что почувствовать. Каким именно образом отреагировать на каждое из его действий. Даже сериальчик «Дрянь» можно не пересматривать повторно, ведь все равно наглухо приклеишь на него образ священника, потому что все это вот пройдет, пройдет, пройдет; должно пройти, ведь в ином случае останутся слезы. Глупо как-то, не так ли? Нет. Глупо — это ожидать яркой любви, полнейшего понимания. Знания, что он тебя увидит, себе присвоит, как какой-то дурной музыкальный альбом, ну и бережно будет прикасаться к тебе пальцами, целовать то, что вызывает у тебя волнение и отвращение. Твои шрамы, твою кожу, неровные точки и родимые пятна. Такой бред, господи. Милли ненавидит свои мысли. А он высокий и красивый, ну и это совершенно не то, что она хотела бы заметить первым. По-правде говоря. С губ срывается неожиданный вздох, а ложка с мороженым в руках так и застывает — ну привет тебе, получается. Мэтт ничего абсолютно не говорит. Только тупо опускает на землю свою сумку с вещами, а пятками наступает на ботинки: раз-два, ну и теперь Милли практически утыкается взглядом в его белые носки. Жесть. Милли не смотрит. Старается не. Не смотреть. Куда уж ей — (дурочке стопроцентной) на него пялится. Особенно, когда все это так запутанно. Ничего не происходит. Происходит — все. Оно чувствуется в воздухе, в том, как их глаза пересекаются — осторожно, напуганно и трепетно. Сложно. Хоть бы не спугнуть это мимолетное взаимодействие. Тело ее маленькое резко замирает, а тихая музыка с телефона становится такой громкой, что можно попросту оглохнуть. Приехали, люди. На часах — почти три ночи. Три ночи, а она в одной коротенькой бежевой пижаме сидит себе на кухонном столе верхом, так вот отчаянно и смешно приканчивая вторую пачку вишневого-сладкого. Картинка — картинкой. Осталось только громко фыркнуть, наверное, закатить глаза, ну и убежать к себе в комнату. Подальше. Боже, умоляю. Побыстрее. Так — безопасней. Видит бог, Милли абсолютно без понятия, как. Как говорить, как начать разговор. О чем — вот самый главный вопрос. Ведь между ними повисает не только гудящее молчание, а еще и тысяча недосказанностей, горячих-липких образов и воспоминаний. Касаний. Его крепкие руки, его длинные пальцы: пригладить ему волосы, прикоснуться к его подбородку, провести осторожно по его губам. Дурная боль. Глупая боль. Ненужная-бумажная-любовь. Лучше… было бы вообще не знать ничего из этого. Правда? Лучше было бы… а черт его знает, что было бы лучше в этой ситуации, ага. Милли думает — когда ты рождаешься в горящем жарком доме, в доме, полном огня, то ты невольно думаешь, что весь мир горит в этом самом огне. Но это не так. Это не так. Мэтт, кажется, все понимает. Наконец-то движется чуть вперед. Снимает куртку, расстегивает пуговицу на рубашке. Говорит: — Привет. Почему не спишь? Как факт. Голос его мягкий, практически надломанный. Милли не отвечает. Почему не сплю? Угадай. Сперва чувствовала боль к тебе, потом страсть, потом твой жутко-горячий рот, мокрый, мокрый, мокрый; лезла к тебе, пыталась обратить на себя внимание, потом прозрачно показала, что жду тебя в этом доме. Куда уже хуже? А ты все мне «почему не спишь». Я в сплошном кошмаре, Мэтт. Я почему-то такая хрупкая, такая маленькая, а ты-то еще и видел все те слова у меня в заметках. Чувство такое, что он сам теряется во всеобщей атмосфере. Мы же с тобой эти, ну… два обычных человека, да-да, которые к друг другу что-то чувствуют, да только не понимают — что. Ведь так? Мы же простые слабые люди. Тут же рождается тоска по тому, чего еще не случилось. Так бывает. Такое случается. — Я понял. Нихера ты не понял. Милли фыркает. Она как-то одновременно с мужчиной начинает движение — он наконец-то делает шаг вперед, а она практически слетает со стола, чуть было не подвернув ногу. Ложку от мороженого кидает в раковину, топ свой тянет руками вниз (что ты там, блин, скрываешь?), ну и тупо разворачивается к Мэтту спиной, намереваясь покинуть кухню, исчезнуть за дверью своей спальни. — Стой. М-м, прикольно. Алкок вздрагивает. Чего еще ты от меня хочешь? Очередную игру? — Что? Почти не открывая рта. — Могу ли я взять твое одеяло с дивана? Свое привезу завтра. — Наверное. Бери. Мэтт невесомо кивает. Это «спасибо», скорее всего. Они вообще не пересекаются взглядами, только чувствуют призрачную меланхолию в воздухе — всецело, но практически явно настолько, что от этого сводит судорогой внутренности. Такие грани жизни, ебнешься. Алкок мгновенно вылетает в реальность из некого транса. — Спокойной ночи, — тупо сообщает она, ну и это как удар, как дурное наказание за дни, что она провела тут одна в заточении, словно блядская принцесса. Злость ее такая явная, что на утро, вообще-то, она превратится в некую болезненную печаль. Понимаете? Как же тупо. Отвести глаза — не смотреть, не смотреть, не смотреть. Нельзя. Девушка одергивает свою майку опять. Ей и знать не надо — ведь он сам все видит. Прикипает глазами к полоске кожи у нее на животе. Лицо его каменеет, горло двигается — он сглатывает. Если еще чуть тут постоит, то сможет запросто вписаться в интерьер, стать тихой молчаливой статуей. Куда же подевались эти вот мысли про огненные такие руки, про мокрый-мокрый рот? Милли сама не знает. Она уверенно поворачивается к мужчине спиной, потом практически бесшумно исчезает. А он все чувствует, как 2. и чувствовал себя глупо до того, когда собирался придти сюда, в этот дом на окраине Лондона. Он собирался опозориться, сто процентов. Остаться одному в одной комнате с Милли было ужасной, необдуманной и тупой идеей. Лучше было бы позвонить Райану, признаться во всем, поделится с ним тем, что он попросту не вывезет, ведь… Мэтт ничуть не был эмоционально готов к тому, чтобы взять и поговорить с девчонкой лицом к лицу, рассказать ей (наконец-то) всю правду. Что он вроде-как… ох, так похуй. Похуй. Она выглядела злой и прекрасной с этой дурной ложкой от мороженого в руках. Захотелось ее немедленно раздеть. Вот прям тут, на этом столе. Припечатать губы к ее губам, руками сжать ее ребра, а языком буквально вытрахать с нее громкие стоны. Грубо так, беспощадно. Чтобы в голове ярко болело. Таким он был в тот вечер — все еще полу-пьяным, грустным и далеким. Но — нельзя. Держать бы себя в руках, ага. Напомнить себе, что она совершенно не похожа на других. Что ее нужно, блин, оберегать и любить, да только слово такое это… «любовь»… в грудине от него печет и горько становится. Пусть она бежит. Пусть убегает, а время покажет. Если тебя что-то задевает или волнует, значит… из тебя что-то торчит. Оно может быть всяким, но оно означает одно — тебе не все равно. Мэтт уселся на кресло, голову на руки склонил. Пройдет, пройдет. Должно же пройти. А если нет — нужно чуть потерпеть. Всего чуть. Так бывает. С тобой такое уже бывало. В конце концов, любовь — неплохая причина для того, чтобы все разрушилось. 3. Утро — утром, а боль — болью. Просыпаться сложно. Милли трет рукой сонное лицо. На улице дождь. Пальцы на ногах мерзнут. В доме ужасно тихо, в телефоне новое сообщение от Эмили Кэри. Пошли на кофе, говорит она. Просто и прямо. Пошли сейчас. У меня сегодня незапланированный выходной, ага, у Фабиана-дурачка тоже, прикинь. Пойдем развеемся, о чем-то полялякаем, как обычно, может и осознаем, что кроме работы и тупого волнения по любому поводу — есть еще и жизнь вокруг. И что она идет из «тебя», а не к тебе. То есть, просто «делай» свой день, а он пусть «делает» тебя. Все в стиле грецких этих вот ребят, древних умных философов. Милли, вроде как, соглашается. Она на автомате спускается вниз по ступенькам. Внизу — безжизненно пусто. Вещи Мэтта на том же месте, куртка даже оказывается возле входных дверей. А его самого нет. Словно и не было вовсе. Кухня выглядит нетронутой. Только на столике чашка с кофе, а во всем остальном полная тишина. Телефон пищит еще раз. Милли дергается. Она сонно моргает, а потом смотрит в полу-разбитый экран. (11:15) Райан попросил выучить пятую сцену, он завтра будет у нас в пять часов вечера. А ты, хочется спросить Милли. Куда ты опять, блин, подевался? Разве хватило тебе трех минут побыть со мной в одном пространстве? Только перекинуться двумя фразами, м? Фантастика. Ты опять сбежал. Черт пойми, что тебя так привлекает в твоих собственных «исчезновениях». Секретность? Твоя независимость? Почему в один миг между нами стало так «тяжело»? (11:17) ок И все. Она фыркает себе под нос — гордая и огненная, совершенно не желающая поддаваться на всю эту тоску. Потом звонит Кэри. Десять минут, ну и они договариваются о том, где будет их место встречи. Фабиан предлагает центральную площадь, будто он собирается побыть опять «центром вселенной». Но Алкок смеется с него громко, заливисто, по-дружескому, она кивает ему по видеосвязи, а Эмили только прищуривается, словно подружка пытается разглядеть — есть ли на фоне разговора Мэтт. Милли сбрасывает звонок до того, как рыжеволосая начинает задавать вопросы. А перед выходом к такси — она бегло гладит соседского котика по голове, указательным пальцем аккуратно дотрагиваясь к светлому-белому пятнышку у него на носике. Такие дела, получается. На дворе стоит пятница. 4. (13:15) ты собираешься ночевать сегодня? (14:18) Я не знаю. Классика. 5. Эмили появляется первой — в синем костюме, на высоких каблуках. Они с Милли сами по себе смотрятся вдвоем забавно, потому что Кэри сама выглядит, будто у нее очередная фотосессия в центре города, а Алкок напротив выглядит так, словно собралась в аэропорт на двенадцатичасовой перелет. Серые спортивные штаны, серая кофта. На ногах белые кроссовки с разноцветными звездочками. Они обнимаются крепко-крепко, ну и решают, что Фабиан сможет подойти к ним по скинутой геолокации, найти их в кафе или баре, он же большой мальчик, вряд ли потеряется. Дурачок полнейший. Милли на минуту начинает скучать по Тому Блэку. — Ну, рассказывай, — сообщает подружка, как только перед ними появляется кофе. — Как репетиции ваши? Как поживает твой Мэтт Смит? Что там с Кевином и твоим театром? Господи. Столько вопросов, честное слово. — Никак, — глупо, глупо, но правда. Милли тупо ежится. Она тянется руками к чашке и решается сперва поговорить про Смита. — Я не понимаю ничего. Сперва между нами была искра, вроде-как, ну… ты ведь сама знаешь, я уже тебе рассказывала. Про тот случай в подсобке, ну и про разговоры все. Как он на меня смотрел, как разговаривал со мной. А потом предложение переехать в «дом для репетиций». Смешно звучит. А в нем как-будто что-то переключилось, что-то щёлкнуло, ну и все. Теперь он выглядит так, словно я… это самая большая его проблема. А во мне злости столько, что- Горю двадцать четыре на семь, помогите. — Прочему бы вам все это лично не обсудить, детка? Во всем этом замешаны вы оба. Действительно. Стопроцентно. Милли пожимает плечами. Горячий напиток жжет ей рот. — Мне страшно, что если мы будем об этом говорить, то он опять скажет, что у него нет ко мне ничего. Никаких чувств. — Тебе так отчаянно хочется его взаимности? Ого. Представь себе, Эмили. Хочется. Мне хочется. Мне хочется не только этого, я хочу знать, как это — когда тебя любит человек, которого любишь ты. Чтобы посмотреть на мир его глазами. Немного романтизировано, но что поделать? Чувства всегда открывают в нас то, что мы так старательно прячем. А еще они нас путают профессионально. Теперь Милли — это некий хаос. Эмили, кажется, не совсем понимает. Они продолжают говорить, да только тема меняется. Театры, театры, Кевины и прочие люди. К двум часам дня приходит Фабиан в своей дорогой-модной куртке. Он подкуривает сигаретку, он приглаживает себе волосы рукой. Алкок невольно задается вопросом — а он когда-либо кого-то любил? По кому-то страдал? Или он только трахается хорошо, а сам-то чувствовать не умеет? Франкель рассказывает историю про ночной клуб. Милли побыстрее хочется напиться. 6. (03:17) я напилась (03:22) Мои поздравления. (03:24) вау. а как же «где ты?» или «давай я заберу тебя»? (04:01) Милли, прекращай. (04:02) да ладно тебе, я все знаю (04:07) Не желаешь поделиться знаниями? (04:10) тебе плевать на меня. на самом деле. ты со мной просто играешься. (04:12) Я думаю, что если выводы делаются в состоянии, когда ты пьяная, то это вообще не разумные выводы. (04:15) ммм (04:40) Ты там одна? (04:44) одна (04:46) Ты врешь. Ты никогда не пьешь в одиночку, насколько я знаю. (04:50) ну да, я же — не ты. я с эмили и фабом, а в скором времени буду еще и с кевином. у него красивое тело (04:59) Будь осторожней, малявка, не наделай глупостей. (05:03) на тебя больше не действуют мои манипуляции, ведь так? (05:06) Ни капли. (07:00) мэтт, мне так страшно. (07:01) Что случилось? Тебе плохо? (07:14) мне кажется, что я стала вообще не собой. никогда раньше я бы до такого не опустилась. писать дурные пьяные смс-ки? постоянно обращать на себя твое внимание? это низко. это больше не я. меня тошнит от самой себя. (07:22) Где ты? Все еще в баре? В городе? (07:23) *адрес* (07:25) Жди там, я сейчас тебя заберу. 7. Он выбирается из своей тачки не один. Мгм. Прикольно. Рядом появляется какая-то красивая женщина в черном платье и на высоких каблуках. Она выглядит, как совершенная незнакомка, ну и пьяный мозг Милли сперва принимает ее за очередную «девицу» Мэтта. Как бы не так. Но чем ближе они оказываются к ней, к этому бару, к Эмили и пьяному в хлам Фабиану, тем сильнее яркая паника проникает в кровь. Мэтт бы не стал брать сюда с собой какую-то непонятную девку, правда? Он бы оставил ее в отеле, где-угодно, но только не тащил бы ее сюда. Ведь зачем? Какой смысл в этом? Алкок очевидно кривится. Эмили позади нее смотрит на эту парочку во все глаза. Красивая женщина вдруг прикасается к руке Смита так просто и обыкновенно-легко, будто имеет на это полное право. А он сам чуть сжимает ее пальцы, затем его ясный взгляд утыкается в маленькую фигурку Милли, в то, как она обхватывает себя за талию, как дрожит вся, а губы его тупо сжимаются в одну линию, в одну полоску. Начинается маленький дождик. — Ты как? — Голос его взволнованный, тело напряжено. Женщина рядом останавливается за полшага, буквально прячется за широкой спиной мужчины. — Все нормально? Тебе не холодно? — Кто она? Сразу в суть. Мэтт хмурится. Он кивает сперва Кэри, потом в неком недоумении смотрит на Фабиана. А только потом возвращается глазами к лицу Алкок. Рассматривает. Цепляется за ее эти вот покусанные губы, за бледную белую кожу. И за то, как ее пьяный рот выговаривает слова. — Что? — Женщина, с которой ты приехал. Ха. Смешно. — Садись в машину, я завезу тебя домой. Эмили с Фабом тоже. Хэй, Фаб, идти сможешь? Франкель только едва руку вскидывает. Нихуя. Потом опять прислоняется спиной к стене бара. Его, вероятно, все еще тошнит до безумия. Милли как-то зло хмурится. Мэтт цокает языком. Эмили подкуривает мятную сигаретку. Вокруг просто — хаос. Любимое. В грудине начинает ныть. — Что не так? — Я задала тебе вопрос. — И я задал тебе вопрос, малявка. Вообще-то… первым. Спросил, в порядке ли ты и как ты себя чувствуешь. Только ответов не слышу почему-то. Милли скрещивает руки на груди. Она специально поворачивается к нему спиной. Так по-детски. И так, бля, пьяно. Мэтт громко выдыхает. Он резко делает шаг в сторону, а потом к нему подходит та красивая женщина. Лицо у нее приветливое и хорошее, темные такие волосы, немного кучерявые, а еще россыпь веснушек на носу. Она приобнимает Смита за талию. Они вдвоем… хорошо смотрятся. Красиво и гармонично. Твою же мать. Что это за приколы? — Это Кэйтлин, моя девушка. — Привет, — Эмили вскидывает руки. Фабиан что-то бубнит себе под нос немного дальше. Милли так и стоит к ним спиной, утыкаясь глазами в ступеньки бара. — Мы о тебе ничего не знали, кстати. Потому такой шок. Прости. Кейтлин вдруг заливается ярким смехом. Добрым. Она только пожимает плечами, мол, это же и была тайна, тайна, тайна, Мэтт хранил меня, словно ценную старую фотокарточку в нагрудном кармане. А теперь я тут. Жизнь полна сюрпризов, получается. Милли вообще не дышит. — Сколько вы вместе? Если… я могу такое спрашивать. Мэтт не против. Он только сильнее руку Кэтти сжимает. — Почти четыре месяца, — женщина все еще улыбается, когда отвечает Кэри. Потом сама смотрит на Алкок, на ее напряженную спину. — Так что… ты как, Милли? Не замерзла? Мы тебя отвезем домой, как и твоих друзей. Еще одна. Она с Мэттом — как два сапога пара. — Спасибо, но я обойдусь. — Не хотелось бы отпускать тебя пьян-… вот так, знаешь. В таком состоянии. Уверена, что Эмили о тебе позаботится, но будет быстрее, если мы вас подкинем. — Ты лучше следи за своим парнем, понятно? Такое впечатление, что эти колкие фразы в сторону Кэйтлин — ее вообще не трогают. Она только вскидывает голову на Мэтта, а потом ему кивает. Говорит «иди», говорит «все в порядке». И Смит идет. Он только раз бегло целует женщину в тыльную сторону руки, а потом кидает ей ключи от тачки. — Вызову такси, — сообщает он ей полу-шепотом. А потом уже громко. — Ты забери Фаба с Кэри, а я поеду с Милли. Решили за Алкок сами — ну молодцы, молодцы. Эмили обнимает подружку крепко-крепко, целует ее в обе щеки, говорит ей, что нужно только выспаться, а потом все будет хорошо, все пройдет, все обсудим, ну и направляется за едва живым Франкелем. — Нравится, когда я разговариваю с твоей спиной? — Мэтт сам оказывается достаточно близко к светловолосой. Она его не видит, только чувствует. Слышит, как он еще и параллельно клацает в своем телефоне. — Не хочешь повернуться ко мне лицом? Ни за что. Нет. Кэтти забирает Эмили и Фаба, ну и ее тачка скрывается в улочках первой. Милли ничего не говорит Мэтту до тех пор, пока за ними не приезжает жёлтое такси. Только тогда с ее рта слетает «отстань», а сама она неловко забирается на заднее сидение машины. Что это вообще за херня? Он приехал за ней со своей, бля, девушкой. А потом она его отпустила, чтобы он отвез ее домой? Какой-то бред, получается. Не так ли? Зачем ему ехать с ней? Он мог бы просто ее посадить, кинуть водителю двадцатку, ну и забыть обо всем этом «пьяном» эпизоде. Но Мэтт тут. Он забирается на заднее сидение тоже. — Репетиция в пять, не забыла? — Не говори со мной. — Мы не сможем нормально отыграть сцену, если ты так враждебно ко мне настроена. Фыркнуть. Закатить глаза. Уткнуться в окошко. Понять, насколько все хуево. А Милли уже себе напридумывала, ага. Что у них любовь. Пф-ф. Любовь. Ага. Сто раз. На фоне с этой вот магнитолы слышится какая-то сопливая песня. — Милли. Слезы огромные, внутри болит хуже обычного. Слезы соленые, заливают ей глаза и щеки. Мэтт чуть наклоняется в ее сторону. Его большая крепкая рука касается ее предплечья. — Милли, — опять зовет он. — Поговори со мной. Прошу. — О чем? — Голос дрожит, буквально подлетает на целую октаву, тело дрожит. — Я себе уже мозг спалила об тебя, спасибо большое. Не хочу ничего больше. Непонятный ты мне. Нелогичный. Странный. Не говори ко мне. Смит напрягается. Он дышит часто и неровно. Пальцы его обжигают, плавят кожу. Потому ведь он и не оставался в «их доме», ведь так? Ночевал со своей девушкой. Потому он и не хотел продолжать никакие касания раньше, да? Его касания принадлежат той красивой и спокойной женщине, только ей, ну и никак по другому. Так тупо. Милли чувствует себя так тупо. Невообразимо просто. — Ты ничего не знаешь. — Конечно, я же ребенок, ага. — Ты… почему ты не дашь мне шанса рассказать? — А ты мне всю правду скажешь, д-да? Знаю, что н-нет. О-отстань. Вдруг крепкие руки смыкаются вокруг, ну и ее тянет в сторону мужчины. Мэтт тянет ее на себя, а она (ничего не соображая) просто вылазит поверх него, крепко обнимая за шею. Отчаянно. И тут же утыкается мокрым лицом ему в шею, всхлипывая. Ближе. Нужно ведь ближе. А он ей волосы аккуратно приглаживает, шепчет горячо на ухо какую-то фигню, ну и теплом делится. Пытается успокоить. Невербально сказать, что он рядом. Я тут, я тут. Я тебя не брошу. Не так. — Я тебя ненавижу, — губы ее почти у него на коже, мокро, мокро. — Знал бы ты, как я тебя ненавижу. То есть — люблю. Он знает. 8. Она засыпает в машине. Ничего нового. Прямиком в его объятиях. Мэтт заносит ее в дом, он опускает ее на мягкий диван. Прядку белых волос со лба берет и забирает, укрывает каким-то пледом непонятным. И стоит, смотрит себе на то, как она спит. За окном начинается гроза. 9. (11:15) Доброе утро. Ты как? (12:12) мне окей (12:23) Голова не болит? (12:25) нет (12:27) Буду через час. Могу привезти тебе твоих пирожных. С кремом или без? (12:30) с шоколадом. спасибо. 10. Он ставит на стол целый пакет ее любимых сладостей. Что-то есть в его собственных действиях опасное, резкое. Милли неуверенно топчется в гостиной. Ей стыдно. Она к нему не выходит. Просто стоит в короткой белой футболке, нервно кусая губы. Скоро приедет Райан, а она не выучила ничего. Ни одной строчки. Такая актриса, ебнешься. Оскар в студию. Минута. Две. — Откуда у тебя синяк на ноге? — Мэтт возвращает ее на землю, кажется. В реальность. Он появляется в дверном проеме в костюме, расстегнутой рубашке и с большим красным засосом на шее. Засосом от кого-то другого, не от нее. Молодец. Глаза на ее синяке, а в мозгу что-то клацает, переключается. — Не знаю. — М-гм. Воздух наполняется электричеством. Сложно дышать. — Налетела на кого-то. На что-то. Я не помню. Я была- — Пьяной, я знаю. — Так почему спрашиваешь? Глаза в глаза. — Как там Кевин? Когда у тебя очередная театральная репетиция? — Завтра. — Не страшно? Бля. — Нет. Ложь. Мэтт уверенно делает несколько шагов в сторону девушки. Он идет медленно, а Милли тупо замирает на месте. Когда он оказывается за метр от нее, ее сердце предательски пропускает удар. Становится непонятно. Опять. А еще становится жарко. Невыносимо. Через несколько мгновений рука Мэтта тянется вниз, а потом он прикасается к синяку у нее на бедре. Нельзя. У тебя же есть девушка, а у меня… гордость. Наверное. — Зачем ты это делаешь, Мэтти? Хочешь меня окончательно сломать? А в голове — не прекращай, не останавливайся, просто дотронься до меня еще раз. — Сломать? Мне больно смотреть, когда ты себя калечишь. Ага. — Это было неосознанно. Не помню, как так получилось. — Вот как. Его пальцы чуть надавливают на кожу, потом кругом поглаживают. Больно. Милли ртом ловит воздух. Губы мокрые, в крови яркое возбуждение. А им двоим нужно поговорить, разобраться в том, что происходит. Да? Господи. Мэтт двигает рукой, пальцы его ведут уверенную дорожку вверх, к внутренней стороне бедра. Нежно. Медленно. Аккуратно. Когда его большой палец надавливает на резинку трусиков, Милли сжимает ноги вместе. — Мэтт. Последний шанс остановить это нелогичное безумие. — Мы же тогда не закончили, ведь так? Мои пальцы не были в тебе. В той подсобке… в баре Тома. Значит, мы не потренировались до конца. Так нельзя. Для актера это вообще непростительно. Твою мать. Похуй, что Смит никогда не руководился методологией в своих актерских репетициях. У него больше теория, теория, теория. Тогда по теории мы сейчас... — Что ты… Дьявол, Милли, помнишь? Дьявол сам не знает, что ему с вами двумя делать. Тело само натягивается, как струна. А голос-то у Смита низкий, хриплый. Глаза полны обожания, какого-то запрета полнейшего. — Позволь мне, Милли. Я знаю, что ты хочешь. Хочешь знать, как это. Когда я тебя сам трогаю. Только я, никто больше. Никогда. Ведь так? Это так. И это пиздец. Нам с тобой — пиздец. Пальцы Мэтта оттягивают ткань. Милли сильно-сильно жмурится. Она тупо ухватывается за плечи мужчины, а внутри груди что-то ломается, трескается. Он наклоняется, его губы оказываются в сантиметре от ее мокрого рта, а потом: — Внутрь? Милли разбивается на части.