pub two-sick-lovers

Сперва дергается рыжий котик, а потом слышится громкий звук приходящего сообщения. Милли сонно жмурится. Руками слепо тянется к своему айфону, едва соображая. Ну и: (07:13) Доброе утро. Сегодня заедет Кэйтлин, привезет мои вещи. Надеюсь, ты не против. С добрым утром, бля. Охуеть новости, не так ли? Все, как мы любим. (07:33) пусть только не забудет поставить твои вещи в гостиной, где ты буквально вчера трахал меня пальцами. будет иронично, согласись (07:35) Милли. Не надо. Уже поздно, дорогой. (07:36) м-м? «не надо»? в следующий раз скажи это себе самому, когда тебе в голову придет очередная мысль прикоснуться ко мне. а с меня хватит, понял? Не понял, кажется. Ведь дальше: (07:40) Милли, ты себя нормально чувствуешь? (07:42) о боже, просто заткнись Невероятно. Просто невообразимо. Такой цирк, сто баллов. 1. Господи. Как все это пережить? Возможно ли вообще? Эх. В грудине разливается ужасная боль. Какой же он идиот непонятный. Самовлюбленный, дурной, просто невозможный. Самый большой идиот из всех, которые ей когда-либо встречались на этом свете. С которым хочется… Добрый-умный Мэтт, красивый Мэтт. Мэтт, от которого каждая вторая ощущает дрожь в коленках, который умеет сделать чувство «особенного» вокруг себя. Делится магией, ну да, ну да. В которого влюблена каждая, понимаете? Каждая — будь то съемки «Короны», «Доктора», ну или «Дома Драконов»… неважно, ага. Мэтт имеет супер-способность делать все вокруг незабываемым, ну и Милли ведется на это так быстро и просто, как самая вот настоящая дурочка. Она не дурочка, она умница. Поэтому — ей пиздец. Дурные-дурные липкие чувства. Как их выключить, кто-то знает? Милли абсолютно не представляет, что же ей делать. Хочется опять расплакаться. Она закатывает глаза так, что аж страшно становится, по правде. А телефон ее летит через всю кровать в подушки, чудом не разбившись во второй раз. Вау. Классно. В груди зарождается колкая-липкая злость. Милли быстро поднимается на ноги, потом чистит зубы в ванной. Умывается, умывается, накидывает белый прозрачный халат поверх голого тела. Нужно придти в себя, да. Таков будет план. Собраться, надеть что-то хорошенькое. Пригладить волосы, губы в прозрачный блеск, блестящие тени на веки, ну и в центр Лондона, да-да. Поехать в театр на репетицию. Выпить кофе, господи-боже. Стать нормальной. Чувствовать себя обыкновенной. Нормальной, понимаешь? Ну попробуй, ага. Только почему вместо всего этого она опять оказывается на кровати? А в голове уже горячие фантазии, уже образы и кипящие-огненные представления. Она вздыхает, сосредоточившись на нем (Мэтт, Мэтт, Мэтт) и ни на чем больше, а пальцы уже возле резинки трусиков. Она уже мокрая. Проклятие. Этого недостаточно. Это должно быть не так. Но это так. «Ш-ш», — говорит он ей, полностью воображаемый. А губы его мокрые, мягкие и знакомые — целуют шею, легко оттягивают кожу. «Расслабься, Милли. Откинься чуть назад». И ее затылок, спина и бедра прижимаются к его широкой груди, а его горячий член прижимается к ее ягодицам, а потом только его прекрасные поцелуи, его низкий хриплый шепот… «Вот так, дорогая, ты же чувствуешь? Хорошая девочка». Да. Как жаль, что не в реальности. Вот честное слово. Милли громко всхлипывает, она уже так близко, что можно верить на слово. Ее пальцы, круговые движения, мокро, мокро, мокро. Она представляет, как он подается вперед, как хорошо это чувствуется — когда его член оказывается у нее между ног, а потом он медленно входит в нее, заполняя ее сантиметр за сантиметром. И громкие стоны звенят в ушах, а потом и звуки их тел — а они переплетены, они будто вторая кожа друг друга, ну и Мэтт говорит ей «люблю». Он говорит люблю, а потом и «кончи для меня, Милли, сейчас». Она разбивается на атомы вместе с ярким оргазмом. 2. (14:56) Почему бы тебе не открыть дверь? (15:00) а почему бы тебе не открыть ЧЕРТОВУ дверь? это твоя девушка, не моя (15:03) Ты маленькая зараза. Кэйтлин ждет уже больше часа. (15:05) я слышала, она стучала в дверь пять минут назад и напугала бейлона. ОПЯТЬ (15:07) Милли. Не испытывай мое терпение. (15:10) я собираюсь на репетицию в театр, у меня на все это нет времени (15:11) Ты ведешь себя по-детски. Кэтти просто оставит мои вещи. В чем проблема? (15:13) я веду себя по детски? невероятно, блин. по крайней мере я не изменяю своей второй половинке с человеком, который на двадцать лет меня младше (15:14) Ты ничего не знаешь. (15:15) ну конечно (15:16) Открой блядскую дверь. (15:17) заставь меня (15:19) что? не можешь? так я и думала *входящий звонок. Мэтт* Милли сбрасывает. (15:22) Лучше тебе не играть со мной. (15:23) вау (15:25) это ТЫ играешь, Мэтт. напомнить? или лучше рассказать твоей дорогой Кэтти о том, что происходит, когда ты приходишь вечером ко мне? может поделиться с ней о том, как ты вчера довел меня до оргазма и сказал, что я «твоя», м-м? она будет в восторге, сто процентов (15:26) ты что, меня заблокировал??? очень по-взрослому (15:27) идиот! катись к черту! (16:07) и даже не говори со мной больше, я тебя предупредила!!! 3. В театре душно, первый жаркий день за целый месяц, кажется. У Милли происходит полный сдвиг по фазе. Сперва она теряется в потоке ребят — даже привет им не говорит, ничего такого. Просто прячется в одной из гримёрок для персонала. Сидит себе на диване, коленки к груди, а слезы большие, соленые. Сколько уже можно плакать? Столько — сколько потребуется, вероятно. В груди все трескается, расплавляется. В кармане небольшой черный блокнот. Милли пишет: Если от меня хоть что-то останется в итоге, то считайте это счастливым концом. 4. (20:13) Как репетиция? (20:16) вау, уже не в блоке? я польщена (20:15) Мне нужно было подумать. (20:17) какая тебе вообще разница как прошла моя репетиция (20:18) Мне не все равно. (20:23) ага, верю (20:26) ладно. мы отыграли вторую сцену, было хорошо. сейчас небольшой перерыв, а потом я и Кевин будем обжиматься на траве, скорее всего. у нас так и не сделан момент с поцелуем и… ты понимаешь- (20:35) Хочешь, я приеду? (20:37) зачем? не хочу (20:40) Ты волнуешься. (20:46) пожалуйста, не нужно этого всего, я- (20:47) Что? (20:49) мне не нравится, что между нами происходит. не нравится то, как ты меня заставляешь себя чувствовать (20:51) как все это прекратить? (20:54) Я сам ничего не понимаю. (20:56) тогда мы в полной заднице, мэтти (20:59) Я хочу тебя увидеть. (21:00) мне пора. 5. (23:09) забери меня. (23:13) Сейчас? (23:14) пожалуйста, забери меня. 6. Когда он приезжает, Милли все еще сидит на земле во внутреннем дворике Королевского театра. В правой руке мятная сигаретка, левая играется с зажигалкой. Взгляд — пустой. Мэтт молча приседает перед ней на корточки, пальцами цепляет ее подбородок. В глаза мне смотри. На меня смотри. Я тут, я буду рядом — когда ты попросишь меня. Если ты меня попросишь об этом. В другом случае — лови меня вместе с ветром, так быстро бегу от этого. — Что случилось? Она апатично пожимает плечами. Делает на автомате затяжку. Смит только секунды сам наблюдает за этим, а потом выхватывает сигарету с ее рук, опять вскидывает подбородок. — Поцелуй меня. Раз, два, три… четыре, пять, ну и- — Прости меня, — мучительный шепот Мэтта скользит по ее щеке. Не проходит и секунды, как его руки обхватывают ее лицо, поймав в ловушку внутри нее тот хаос, который только он сам лично причиняет ее нервам, ее целому телу, ее сердцу, и впивается своими губами в ее губы в жестком, диком поцелуе. Жар. Такой властный этот мужчина, такой теплый — он как ад, прожигающий бензиновый след от ее открытого рта до всего ее тела в тот момент, когда его горячий язык скользит в ее рот. Столько всего неправильного в этом, господи. — Милли, — голос «мокрый», каменный и низкий, глаза его черные от этого волнения и желания. Человек, воюющий с самим собой и проигрывающий, цепляющийся за контроль на единственной изорванной, изнашивающейся нити. Напряжение пронизывает каждый нерв, ожидая момента, когда они все лопнут. Милли, наверное, должна чувствовать страх. Страха нет. Она знает, что между ними есть явный дисбаланс сил, что Мэтт Смит может запросто поставить ее в плохое положение, если захочет. Что он может сделать с ней все, что угодно. Физически, эмоционально — сексуально. Но это ее не пугает. Это очаровывает ее. Это все так запутанно, она практически тонет в этом по самое горло. Сердце от такого трещит по швам. Он может сделать с ней что угодно. Но она доверяет ему. Мэтт крепко обвивает руками Милли за талию. — Что случилось? Расскажи мне. — Всего много, понимаешь? Я больше так не могу. Слишком- Это твоя вина. Это моя вина. Мы такие запутанные, черт возьми. Наша история тупо складывается с непонятно чего, все это нелогично, нелогично. Я хочу тебя всего себе. Мэтт, вроде как, понимает. — Пойдем к Тому? У него сегодня новые тортики на витрине. С шоколадом. Милли шмыгает носом. Она кивает Мэтту куда-то в район ключицы, прижатая крепко к его телу. Они стоят так молча еще минут пять, пока она полностью не перестает дрожать. Если хорошенько притвориться, то можно подумать, что это похоже на их собственный рай. 7. Том веселый парень, Том понимает все за секунду. Жизненный опыт, мать его. Он улавливает их общее настроение, словно он этот вот блядский прибор по определению баллов землетрясения. А еще он ничего не упоминает про переписку и про «Мэтт трахнул меня пальцами, мне понравилось». Красавчик. Он треплет Милли по голове, путая ее белые-белые волосы. Он делится с ней хорошей энергетикой. Они делают два коктейля, они съедают тортик и обсуждают его уроки в юридическом универе. Все хорошо. На определенный миг. Все заебись. Мэтту он делает двойной джин с лаймом. По классике. — Ты что то ела сегодня? Кроме сладкого? — Мэтт оказывается с ней рядом; его дыхание у Милли на шее. Позади миллиард людей смотрят футбол по телевизору. Алкок вертит головой, ее глаза утыкаются в спину Блэку, который прыгает возле барной стойки. — Понятно. Я закажу ужин. Но: — Давай сделаем его сами. Дома. Если ты… останешься на ночь. Я хочу- Я хочу всего, понимаешь. Даже эту игра в «семью». Мэтт (на удивление) мгновенно соглашается. 8. Они садятся друг на против друга за кухонным столом. Ночью. Практически в темноте. Как давние враги или же любовники. Милли вылазит на кресло с ногами. Она тянется к своей тарелке с пастой. Волосы забавно падают на лоб, прядки торчат из-за ушек. Смит выключает телефон, учтиво прячет его в карман своих брюк. Потом только глаза в глаза, получается. Как-то так. Его собственная паста уже давно остыла, а он к ней так и не притронулся. Милли открывает рот быстрее, чем успевает подумать: — Кэйтлин думает, что мы репетируем, ведь так? Кивок. Быстро и четко. Невероятно. — Кэйтлин не против, что ты ночевать собираешься здесь? Небольшая заминка, а потом: — Нет. Абсолютно. — Почему? — ее паста горячая, жжется на языке. Алкок запивает еду водой, ну и Мэтт громко цокает. Он выглядит очаровательным. Хочется ему об этом почему-то сказать, а еще обняться с ним крепко-крепко. Ну и глупости.— У тебя нет перед ней чувства вины? Ты вообще чувствуешь вину, Мэтти? Хоть перед кем-то… хоть за что-то. — Она знает, что я о тебе забочусь. Этого достаточно. Поверь. М-м. Вот как. — Так ты обо мне заботишься? Прости, я не заметила. — Я делаю это так, как умею. Ого. Милли вдруг вся замирает. Она тупо утыкается взглядом в свою вилку. Мэтт же напротив начинает есть. Голову над тарелкой склоняет. Целых долгих десять минут они вообще не разговаривают. Перспектива просто находиться в комнате рядом с этим мужчиной — быть с ним тут наедине в своем личном пространстве — ну, она вызывает в груди этот жаркий и дурной такой прилив возбуждения и отчаяния. Милли сильно-сильно зажмуривается. Если бы он только прикоснулся к ней. Сказал бы ей, что он чувствует к ней на самом деле. Если бы он только раздел ее. Моя маленькая девочка. Моя. Моя. Моя. Мы — друг для друга, не иначе. Господи, блин. Если бы он только ее наконец-то трахнул. Я хочу тебя. Я так хочу тебя. Милли приходит в себя только тогда, когда Мэтт оставляет свою тарелку в раковине. Он выуживает пачку сигарет с кармана, пытаясь найти зажигалку. В приглушенном свете ламп он выглядит прекрасно, как дурацкий миф, незаконченная сказка, давняя история. — Ты должна сказать мне, — его голос почему-то слишком громкий и неожиданный, ну и Милли сама по себе начинает дрожать. Вилка падает на стол. — Ты должна сказать мне, чего ты хочешь. Но ты должна хорошо подумать, маленький дракон. Слышишь? Это не может причинять тебе боль больше. Я не хочу- — Всего. Тут же. — Всего? Милли- Милли кивает раз, потом два. Глаза не поднимает. — Я пытаюсь- — Ты пытаешься все это рационализировать, Мэтт. Когда это чувства поддавались логике? Ты не придумаешь способ, чтобы я осталась цела. Даже если ты будешь во мне, я не буду целой. Раздраженный вздох, потом затяжка. В небе пролетает одинокая тихая молния. Бейлон оказывается рядом с Мэттом. Это уже не соседский кот, поистине. Плечи Смита напрягаются. Белый дым целует его в губы. — Тогда мы будет действовать медленно. Во всех планах. А получится? Милли тихонько фыркает. Она поднимается, обходит стол и оставляет свою тарелку рядом с тарелкой Мэтта. Как только она поворачивается, то тут же оказывается зажатой между раковиной и телом мужчины. — Что скажешь? — Мне… нужно подумать, — бегло отвечает Алкок, тихо-тихо, а глазами уже полностью концентрируется на его губах. Между ног начинает ныть. Хочется его пальцев, его языка, его всего. — Но прямо сейчас я хочу- — Не сегодня. Он считывает ее мокрые желания за секунду. — Мэтт. Чувство вины резко поглощает его всецело. Вина — за что? За идею поцеловать ее сейчас же. Прикоснуться к ней. Желать ее. Не сопротивляться ей. Позволить ей лечь в свою кровать, прекрасно зная, что эта кровать должна стать их, и что дороги, по сути, назад уже нет. Прекрасно зная, что они оба захотят большего, и он не станет отказывать ей долго. Но правда заключается в том, что чувство вины, которое он ощущает — есть только бледным эхом. Чего-то не хватает. А она… Милли вдруг подается сама вперед и смыкает свои губы на его. Мокро. Идеально. Горячо. Из горла вырывается низкий предупреждающий стон. Мэтт тупо цепляет ее руку одной из своих, чтобы остановить ее сейчас же. — Стоп, — он сперва кашляет, голос хриплый; нужно глубоко дышать, не забыть об этом. пальцы его на ее подбородке, умные ясные глаза в ее глаза. — Медленно, помнишь? — Не сегодня? — Правильно. Не сегодня. Милли кивает.