О гусенице и бабочке

Обычный день. Как всегда, Саша проснулась очень рано. Определённо раньше, чем следовало бы студентке, которой нужно потратить немало времени, чтобы добраться до университета к первой паре. Ну, может, Саше и хотелось бы поспать подольше… Однако долг художницы звал третьекурсницу в мастерскую. Это место уже два года собирало под одной крышей трёх абсолютно разных, но схожих в своей страсти к рисованию человек — беззаботного юриста Марка, благовоспитанного врача Женю, ну и, конечно же, Сашу. Как парням удалось подружиться с нелюдимой экономисткой, по сей день остаётся большой загадкой. Наверное, не стоит недооценивать силу искусства. Переступив порог просторной квартиры-студии, оборудованной под мастерскую, Саша остановилась и полной грудью вдохнула настоявшийся воздух. После свежести улицы в её лёгкие ворвался не менее, а, возможно, и более приятный запах красок и растворителя. Зелёные глаза плавно заскользили по помещению. Саша жила рисованием, и творческий хаос, непоколебимо царящий в мастерской, был для неё самой благоприятной средой обитания. Только в окружении картин, развешанных по всей студии и в несколько рядов расставленных вдоль стен, заляпанных мольбертов, рам, сложенных в углах, разбросанных всюду кисточек, баночек с красками и прочих материалов для рисования, разнообразных гипсовых бюстов, кувшинов, искусственных фруктов и цветов, — только здесь Саша чувствовала себя на своём месте. И только здесь она находила своё настоящее «я». Саша ни в коем случае не считала себя выдающимся художником и уж тем более не гналась за признанием. Ей вообще очень не нравилось показывать свои работы кому-то кроме Марка и Жени. С огромным нежеланием и нешуточной внутренней борьбой Саша давала коллегам по творческому цеху согласие на то, чтобы они выставляли некоторые её картины в галереях, где сама художница никогда не появлялась. Саше не хотелось видеть, как люди лезут в её открытую нараспашку душу. Саше хотелось сидеть в своём безмятежном коконе и вмазывать всю себя в очередной холст, раз за разом продолжая надеяться на то, что однажды мир оставит её в покое. После необходимых приготовлений к священному для себя занятию Саша уселась за мольберт. Однако, к своему искреннему удивлению, вместо того, чтобы наконец начать творить, она просто уставилась в холст и замерла с кистью в одной руке и палитрой — в другой. Картинка, что резко и неожиданно всплыла у Саши в голове, когда она по пути в мастерскую увидела кусты цветущей сирени, так же резко и неожиданно испарилась. Остался лишь призрачный след, за который Саша отчаянно, изо всех сил пыталась уцепиться. Она будто сжимала в ладони один из тысячи осколков разбитой вдребезги хрустальной вазы. Сколько ни сжимай, как ни дави — ваза целой не станет, только сильнее будет кровить рука. И чем больше Саша старалась воспроизвести утерянную картинку, тем больше путалась в собственных мыслях и ощущениях. Саша решила немного отвлечься и разгрузить мозг. Отложив кисть с палитрой в сторону, она осмотрела слева направо и справа налево каждую поставленную перед собой баночку с краской, после чего не спеша прошлась взглядом по гипсовым бюстам. Остановившись на последнем, своём любимом, Саша невольно улыбнулась. В пустых глазах Аполлона, покровителя искусств и лично Саши, без труда читалось глубокое сочувствие к бедной художнице. Впрочем, оно было в порядке вещей. Аполлон всегда взирал на Сашу именно так. Бог света определённо знал что-то печальное о судьбе своей почитательницы, но что — рассказать не мог. Саша и не просила. Ей вполне хватало простого неравнодушия с его стороны. А там уж будь что будет. Да и пока Саша находится в своём безопасном коконе, ей ничто и никто не угрожает. Даже человек, из-за которого Саша туда и залезла. Стоило Саше подумать о нём, как во входную дверь постучали. Явно со знанием того, кто и чем занимается внутри. Постучали тихонько, очевидно, стараясь не слишком отвлекать от процесса творения, но слышно, чтобы всё-таки предупредить о своём приходе. Саша привыкла к этому стуку. Привыкла, лишь едва заслышав его, сразу же поворачивать голову в сторону двери и с лёгким трепетом в груди отсчитывать пять секунд до того, как она аккуратно отворится и в мастерскую зайдёт Она. Сашина Муза. Именно Она открыла Саше глаза. Именно Она показала Саше, что и самый простой человек из всех простых может стать прекраснейшей бабочкой. Именно Она загнала Сашу в кокон. И Саше там понравилось. Понравилось быть гусеницей. — Доброе утро, — ласково произнесла Аня, закрывая за собой дверь свободной рукой. В другой она держала небольшой букет сирени. — Доброе, — выглядывая из-за мольберта, отозвалась Саша с лёгкой улыбкой. Как всегда, утро Саши не могло не быть добрым. Ведь каждое утро к ней в мастерскую приходила Аня. Это место вот уже два года собирало под одной крышей не только лишь беззаботного юриста Марка, благовоспитанного врача Женю и нелюдимую экономистку Сашу, но и филологиню Аню. Подобрать к ней эпитет оказалось совершенно непосильной задачей… Аня вызывала в голове у Саши определённые образы, огромнейшее множество образов, которые у неё, сколько ни старайся, никак не получалось оформить в слова. И близко нет. Что уж тогда говорить об одном-единственном слове-эпитете… Поэтому-то Саша и любила рисовать. Выражать свои мысли и чувства на бумаге, холсте для неё было несравнимо проще. Кажется, даже с помощью обыкновенных графиков функций Саша могла больше поведать о том, что у неё на душе, чем словами. Да и зачем, собственно, экономистке-художнице Саше слова? Это по части филологини Ани. Её стихия. Само слово «филология» буквально означает «любовь к слову», которой у Ани с избытком, а у Саши — вообще нет. Аня любит разговоры, любит декламировать стихотворения, любит читать и обсуждать книги, любит песни с глубоким текстом, любит писать длинные сообщения. Саша другая. Саша любит молчание, любит слушать, любит смотреть на картины, любит музыку без слов, любит общаться стикерами в переписках. Но кое-что их всё-таки объединяло. Ане тоже очень не нравится, когда люди без разрешения лезут к ней в душу. В старших классах Аня начала вести личный дневник, который две её сестры постоянно пытались прочитать. Она не единожды ловила их на месте преступления. Аня никогда не стеснялась высказывать своё недовольство, но толку от этого практически не было. И как бы она ни прятала дневник, его всё равно находили. Но главное даже не то, что находили, а то, что продолжали искать. Два года назад у Ани появилась чудесная возможность скрыть его от глаз любопытных сестёр раз и навсегда. Она стала хранить дневник в мастерской, под замком в одном из ящиков стола Саши, и ключ от него был только у Ани. Ящиком ниже, под другим замком, лежали некоторые из рисунков Саши. Так близко и так далеко. Этой фразой можно было описать и отношения между девушками в целом. Саша познакомилась с Аней даже раньше, чем с Марком и Женей. В тот судьбоносный день они оказались в одном месте и в одно время — явились в университет, чтобы подать документы на поступление. Ожидая, когда толпа немного рассеется, Саша держалась в стороне от приёмной комиссии и разглядывала висящие на стенах шедевры. У картины Джованни Баттиста Тьеполо «Аполлон, преследующий Дафну» Саша с Аней и встретилась. Тогда-то в Сашиной жизни и открылась совершенно новая страница. И начата она была Аниным аккуратным красивым почерком. И пошли с этой страницы десятки новых рисунков, в которые Саша изливала при помощи кисти и красок новые, ранее неизвестные ей ощущения. Прекрасные, пугающие… Пугающе прекрасные. Всё же не стоит недооценивать силу искусства — отомстит. Ведь оно может быть как целительным, так и губительным. Особенно, если это искусство — любовь. Каково было удивление Саши, когда она неожиданно осознала свои чувства к Ане. Саша всегда думала, что не умеет любить, а желанием научиться никогда не горела. Любовь — не рисование, поэтому совсем не интересовала её. Но появилась Аня, и Саша понятия не имела, что с ней делать. И по своему незнанию Саша допустила ошибку, которую себе ни за что в жизни не простит. Подобно Аполлону, своему покровителю, Саша оскорбила Купидона и была наказана любовью к Ане. По заслугам, наверное. Но вместо того, чтобы преследовать Аню, как Аполлон Дафну, Саша, наоборот, стала соблюдать заметную дистанцию в общении с ней и полностью погрузилась в рисование. Благо, «материала» ей хватало. Полюбив Аню, она преисполнилась новыми чувствами и мыслями, которые и впечатывала в свои холсты. А к началу лета, когда все планы Саши, Марка и Жени по поводу мастерской наконец-таки осуществились, девушки уже почти не контактировали. Саша завернулась в кокон. Если взяла кисть с краской в руку — рисуй. Если влюбилась — люби. Кое-кто справлялся с этими задачами куда лучше Саши. Второй судьбоносный день в жизни Саши — день, когда Женя решил познакомить её и Марка со своей девушкой, с которой они не так давно начали встречаться. «Не художница, конечно, но истинная созерцательница. Мешать точно не будет», — заверил тогда Женя друзей и привёл в только-только обустроенную мастерскую Аню. С тех пор это место собирало под одной крышей четырёх ценителей искусства. Саша вдруг как никогда ощутила острую необходимость в рисовании, поэтому начала приходить в мастерскую ещё и по утрам. Повезло, что она располагалась неподалёку от университета. Любовь — неисчерпаемый источник вдохновения. Ну а несчастная любовь — тем более. Саша смотрела, как Аня и Женя целуются, слушала шуточки Марка про них и… никак не реагировала. Слишком уж прочно она засела в защитном коконе, отгородившись от окружающего мира. Гусеницей быть легко. Просто держи все свои чувства при себе и люби — никто не запретит. Бабочкой же быть сложно. Для этого нужно любить не так, как привыкла Саша, а иначе. Нужно перетерпеть определённые метаморфозы в сознании, весьма болезненные, которые позволили бы пожертвовать своей безопасностью во имя чего-то большего, чем немой крик о чувствах, затем выбраться из кокона и начать любить открыто. Саша к такому была не готова. Саша была не готова даже тогда, когда у неё появилась надежда. Отношения Ани и Жени длились на удивление недолго. Через пару месяцев она неожиданно рассталась с ним. Прямо в мастерской, прямо у Саши с Марком на глазах. Художник и «истинная созерцательница» вышли на улицу, поговорили наедине друг с другом и, вернувшись, объявили свидетелям инцидента, что решили остаться друзьями. Это был третий судьбоносный день в жизни Саши, потому что сразу после произошедшего Аня тоже стала приходить в мастерскую по утрам. Иногда невыспавшаяся и вялая, иногда, наоборот, бодрая и полная сил — она старалась не пропускать ни дня без посещения цитадели искусства. Саша, конечно же, не возражала. Несмотря ни на что, она чувствовала себя с Аней очень спокойно. Прав был Женя — «мешать точно не будет» соблюдалось безоговорочно. Аня располагалась на диване в углу студии и тихонько занималась своими делами. Могла полистать соцсети, могла поработать над заданиями по учёбе, могла почитать книгу, могла просто послушать музыку, медленно скользя глазами по мастерской. Могла даже немного вздремнуть. А ещё Аня ни разу не пробовала прибраться, чтобы хоть чуть-чуть привести это место в порядок, не трогала ничего без спроса и, что самое главное, никогда не пыталась заглянуть в Сашин мольберт. А Саша в знак благодарности никогда не пыталась заглянуть в Анин личный дневник. Так близко и так далеко. Бабочка и гусеница. — Можно я возьму вон ту вазу? — спросила Аня, указывая пальцем на верхнюю полку стеллажа и параллельно скидывая кроссовки. — Конечно, — торопливо ответила Саша. Аня надела тапочки, сняла рюкзак с плеча, положила его на диван, подошла к стеллажу. Встав на цыпочки, она осторожно достала вазу и отправилась в ванную. Немного спустя в нос Саше ударил сладкий аромат сирени, которую Аня поставила на её стол, располагающийся совсем неподалёку. — Ну вот! — с запредельно довольным видом сказала Аня. — Теперь смерть от нехватки кислорода тебе точно не грозит. — Спасибо, — скромно, в своей манере поблагодарила Саша. — Можно, конечно, открыть окно, но сегодня очень ветрено. Боюсь, у тебя тут всё улетит… Хорошо, что есть кондиционер. — Да, — прокомментировала Саша сразу все слова собеседницы. — Ладно, не мешаю, — слегка усмехнулась Аня и села на диван. Достав из рюкзака книгу Николая Куна «Легенды и мифы Древней Греции», которую Саша видела уже не первый день, Аня открыла её на закладке, положила телефон на столик и погрузилась в чтение. В отличие от Ани, у Саши никак не получалось приступить к своему священному занятию. Она бегала глазами по баночкам с красками и пыталась сосредоточиться хотя бы на цвете будущей картины. Цвет выберешь, а там уж, глядишь, и идея родится. У Саши такое бывало частенько. Однако сейчас эта уловка почему-то не работала, и Саша в порыве негодования просто взяла и бросила все попытки побороть столь внезапно и совсем некстати наступивший творческий кризис. И её взгляд невольно обратился к Музе. Тёплый утренний свет пробивался сквозь большое окно мастерской, освещая сидящую на диване Аню. Лёгкая морщинка на переносице выдавала глубокую сосредоточенность. Тонкие пальцы тихонько, с какой-то трепетной нежностью перелистнули очередную страницу. Мягкая, едва заметная улыбка неожиданно блеснула на лице Ани, и от напряжённой серьёзности не осталось и следа. Аня вдруг решила сменить своё положение, судя по всему, подогнув под себя ноги. В момент движения яркие лучи солнца резко попали в карие глаза, ослепив их обладательницу. Аня мило зажмурилась. Саша внимала чудесному пению птиц, что доносилось с улицы даже сквозь закрытое окно, вдыхала приятный запах сирени и неотрывно любовалась своей Музой. Всё это в совокупности вылилось в плавно растекающийся по Сашиному телу покой. Рука сама потянулась за кисточкой… …обмакнула её в краску… …и повела по холсту. Глядя на получившуюся картину, сложно было сказать, что её автор испытывал всепоглощающее умиротворение, пока работал над ней. Но это правда, такая, какая есть. Саша искренне сочувствовала всем окружающим её людям — они никогда не смогут ощутить на себе то, что ощущала Саша. Им ни за что и никогда не доведётся познать ту безмятежность, которую познала Саша здесь и сейчас. Они увидят большое чёрное сердце и сразу же соотнесут его с чем-то негативным. Но ведь мрака нет без света. Как и света нет без мрака. — Не хочешь немножко посозерцать? — осторожно спросила Саша, первым же словом заставив Аню оторваться от книги. Саша обращалась к Ане с подобным вопросом, когда дело касалось очень важной для неё картины, что Аня определённо понимала. Но вряд ли она понимала, насколько Саше важна именно эта картина. Сейчас Саше было как никогда интересно узнать мнение «истинной созерцательницы». — Ради этого и живу! — весело воскликнула Аня, положив книгу на диван. Она встала и направилась к Саше неторопливым шагом, очевидно, давая ей время морально подготовиться. Как только Аня заглянула за грань мольберта, разделяющую личное и публичное, сокровенное и открытое, у Саши в груди что-то сильно кольнуло. На мгновение стало нечем дышать. Аня внимательно смотрела на картину, а Саша — на Аню. — Это как «Чёрный квадрат» Малевича, но только «Чёрное сердце» Трусовой? — с нарочито серьёзным видом полюбопытствовала Аня, скрестив руки на груди. — Новая вершина русского авангарда, я так полагаю. — Скажешь тоже, — возразила Саша, смущённо улыбнувшись. — А что? Мне очень нравится. Я бы у себя такое в комнате повесила, — невозмутимо заявила Аня и переместила глаза на Сашу. — Это не лесть, Саш. Я серьёзно. Да, выглядит простовато. Но только внешне. За простотой кроется глубокий смысл. Причём не один — огромное множество смыслов. Каждый человек увидит здесь что-то своё. — А что за смысл видишь ты? — аккуратно поинтересовалась Саша. Аня снова уставилась на холст, но на этот раз каким-то невидящим взглядом. Оставалось только гадать, что происходило в её голове. — Твоё холодное сердце запретно, — после минутного молчания заговорила Аня чуть тише обычного, не отрывая глаз от картины, — но так безупречно… И я на коленях… — произнесла она со слабой улыбкой, которая во время небольшой паузы плавно исчезла с её лица. — Держу твоё чёрное сердце, что я изувечил. Саша замерла, поражённая услышанным. Выйти из оцепенения она смогла, лишь когда Аня перевела на неё взгляд. — Типичные филологи, — насмешливо выпалила Саша, стараясь не выдать охватившего её смятения. — Тут даже не нужно быть филологом. Это просто строчки из песни, — деловито заложив руки за спину, заметила Аня. Неужели на самом деле «просто строчки из песни»? И озвучить эти строчки Аня решила лишь из-за упоминания в них чёрного сердца? Первая и весьма очевидная ассоциация, только и всего? — Что за песня? Аня мягко улыбнулась. — Могу скинуть, если хочешь. — Давай. Подойдя к дивану, Аня взяла свой телефон со столика и уткнулась в экран. Саша зачарованно следила за движениями Аниных пальцев, такими лёгкими и спокойными, что хотелось спать. Спать у Ани на коленях, чувствуя прикосновения её хрупких пальцев на своей голове. — Я думала о тебе, когда рисовала эту картину, — влекомая какой-то неведомой силой, вдруг откровенно призналась Саша. Хрупкие пальцы мгновенно остановились. Аня подняла глаза. На её лице застыла смесь удивления и… печали? Уголки губ Сашиной Музы дрогнули в грустной улыбке, и Она снова уставилась в экран. — Скинула, — как ни в чём не бывало сказала Аня и убрала телефон в карман джинсов. — Хорошо. Потом послушаю, — ровным голосом отозвалась Саша. Схватившись за запястье, Аня посмотрела в окно. — А я думаю о тебе, когда читаю стихотворение «Проклятие любви» Дмитрия Мережковского, — неожиданно произнесла она и не спеша приблизилась к подиуму для натурщиков. Затем Аня присела на него, опираясь руками о край, и превратилась из обыкновенной «истинной созерцательницы» не в художницу, но в чтеца. А Саша заняла её место.

С усильем тяжким и бесплодным,

Я цепь любви хочу разбить.

О, если б вновь мне быть свободным.

О, если б мог я не любить!

Душа полна стыда и страха,

Влачится в прахе и крови.

Очисти душу мне от праха,

Избавь, о, Боже, от любви!

Аня замолчала, опустив взгляд в пол с таким видом, словно ей было невыносимо тяжело держать его. Немного спустя она посмотрела на Сашу и продолжила.

Ужель непобедима жалость?

Напрасно Бога я молю:

Всё безнадежнее усталость,

Всё бесконечнее люблю.

И нет свободы, нет прощенья,

Мы все рабами рождены,

Мы все на смерть, и на мученья,

И на любовь обречены.

Если начало стихотворения читалось Аней довольно-таки громким голосом, то конец она почти прошептала. Первые две строфы были динамичными, напряжёнными, эмоциональными — борьба, крик о помощи. Но после продолжительной паузы, очевидно, призванной отграничить одну часть стихотворения от другой, Аня начала читать тише, спокойнее — нарастала безмятежность. Способность не любить — великое благо, потому что любовь — одно из проклятий, на которые обречён человек, беспощадная стихия, по силе и могуществу равная самой смерти. Но, как и смерть, любовь — неотъемлемая часть жизни. И последние четверостишия знаменуют собой смирение с этим фактом и его принятие. Вот каким было прочитанное Аней стихотворение. И, читая его, Аня думала о Саше. Неистовый вихрь мыслей, что кружился в голове у Саши, уносил её далеко-далеко, в самые-самые глубины души, куда она, даже когда рисовала, старательно избегала заглядывать. Саша безумно боялась увидеть там изувеченное, полуиздохшее, но ещё живое желание. Желание быть любимой. — Почему? — только и смогла произнести Саша. Аня ничего не ответила. Она лишь кротко улыбнулась, поднялась с подиума, взяла телефон с рюкзаком и, сменив тапочки на кроссовки, в полном молчании вышла из мастерской. Видимо, созерцательница из Саши не то что истинная — никакая. На диване вполне себе мирно покоились «Легенды и мифы Древней Греции». Значит, Муза к Саше ещё обязательно вернётся. А значит, нужно придумать извинения. Саша понятия не имела, сколько у неё имелось на это времени, но, немного подумав, пришла к выводу, что начать лучше уже сейчас. Саша встала из-за мольберта и принялась ходить по студии, сложив руки за спиной. Обуздать бушевавшую внутри бурю было не так уж и просто, но однозначно необходимо. Если Саша не возьмёт эмоции под контроль, ей не удастся сконцентрироваться на словах будущих извинений. А ведь Аня могла вернуться в любой момент. Могла и не вернуться, конечно, но… Но стоило Саше подумать об этом, как входная дверь открылась и в мастерскую зашла Она. Сашина Муза. Саша стояла в противоположном конце помещения и наблюдала за каждым Её движением. В одной руке у Ани был стаканчик с кофе, в другой — рюкзак. Вновь скинув кроссовки, вновь надев тапочки, она неторопливо подошла к дивану, положила рюкзак на прежнее место, расстегнула молнию и достала оттуда хорошо Саше знакомый бумажный пакет. Ей даже не нужно было гадать, что в нём находится. Сашина любимая слойка с яблоками из кофейни на первом этаже. — Ты ведь, как всегда, не позавтракала, да? — ласково уточнила Аня и тут же сказала: — Можешь не отвечать. Знаю, что да. — Спасибо, Ань… — смущённо пробормотала Саша, заправляя прядь волос за ухо, и двинулась к Ане. — Смерть от голода тебе теперь тоже не грозит! — положив пакет со слойкой на столик, довольно воскликнула Аня. — Это точно, — весело подтвердила Саша. Когда она приблизилась, Аня протянула ей стаканчик. К большому Сашиному удивлению, в нём был не просто кофе, как всегда, а кофе с сердцем из молочной пены. Правда, не совсем удачным. Видимо, бариста в этом оказался не очень силён. — Вашему вниманию — «Белое сердце» Щербаковой! — возвестила Аня торжественно, после чего скромно добавила: — Ну, не Трусова, конечно… Даже не Малевич… Но, думаю, для первого раза пойдёт. Брови Саши приподнялись. — Сама рисовала? — в полном замешательстве спросила она и наконец приняла стаканчик из Аниных рук. Сердце забилось часто-часто. — Как видишь, — усмехнулась Аня, потирая запястье. Саша застыла, рассматривая каждую деталь её рисунка, но довольно скоро бросила своё скрупулёзное исследование. Саша и без него уже всё поняла. Анино сердце — белое, с кофейными вкраплениями, маленькое, кривое, немного расплывчатое. Сашино сердце другое. Сашино сердце — абсолютно чёрное, большое, симметричное, резко чёткое. Безупречное. Холст и кофе. Чёрное и белое. Инь и ян. Экономистка и филологиня. Художница и «истинная созерцательница». Саша и Аня. Две противоположности. Два сердца. Но какая разница, если оба прокляты одной любовью? Какая разница, если разделяет их лишь один кокон? Так близко и так далеко. Гусеница и бабочка. Саша вдруг ощутила, как у неё растут и расправляются крылья. — Благодаря тебе я не умру от нехватки кислорода. Благодаря тебе я не умру от голода, — вполголоса заговорила она, глядя Ане прямо в глаза. — Но я умру от любви… Благодаря тебе. Аня нежно улыбнулась, скрестила руки на груди. — Значит, мы умрём вместе, — уверенно произнесла она. И воздух мастерской наполнился свободой. И кружились в нём две бабочки. Саша не видела, но в пустых глазах Аполлона, покровителя искусств и лично Саши, вместо глубокого сочувствия можно было прочитать теперь тихую радость и гордость. Необычный четверг.