На задворках того, что казалось снами

Лезвие гуляет по коже с профессиональной быстротой и точностью. Дилюк опускает веки, доверяя себя мастеру. Хочется побыстрее закончить и показаться Кэйе. Еще больше — узнать, куда того унесло с самого утра. В идеале лично найти, поймать, привести и наругать. Не уходи от меня, не бросай вот так одного, не заставляй за тебя переживать, дуреха. В тех «идеалах», которые для себя рисует Дилюк, они веревкой друг к другу привязаны, и так оно порой начинает казаться за совместно проведенные дни. Так что когда Кэйа без предупреждения исчезает по делам, эта веревка, успевшая Дилюку в шею врасти, начинает натягиваться, душить и требовать подтянуть другой ее конец ближе к себе. Так, чтобы сделать вдох. Может, он на рынке? Вряд ли. Сколько раз просил его сходить пораньше, купить овощей посвежее — и все как о стенку горохом. А именно сегодня, когда Кэйа нужен как воздух — каждую секунду времени, — его, наконец, благословило на ранний поход. Засранец. Хоть бы вечером предупредил или записку оставил. Так нет же — из постели сбежал, пижаму раскидал, завтрак пропустил. По статусу больше не принц, а поведением отличается только если ему настойчиво напомнить об отсутствии в доме слуг. Веревкой его к себе. Или себя к нему — не важно, кто будет тащить. Важно что вместе. Не так, как сейчас. Дилюк в своем бессильном негодовании начинает стучать ногой по полу. — Не дергайтесь, господин, — отзывается цирюльник, прекратив его брить. — Еще немного. Дилюк забывшись кивает в опасной близости от лезвия, а потом откидывает голову на подушку кресла — от беды подальше. В голове складывается длинный-длинный список дел, который никак не получается завершить без помощи своего главного звена и занозы в одном лице. Все получается только с наличием Кэйи под боком. Без него же совсем непривычно. Первым делом надо одолжить инструменты у плотника, живущего через три дома, и заменить сгнившие ветви забора. Делать этого не хочется главным образом из-за того, что его жена — Дилюк уверен — больше всех распускает слухи, из-за которых на них все еще оглядывается вся улица. В первое время оглядывался весь город, но спустя больше года жизни тут, таким занимаются только особо доверчивые соседки. Пройтись мимо таких он намерен свалить на Кэйю — его черед отбиваться от расспросов. Еще бы — бывший принц и его похититель живут на соседней улочке! Такое можно обсуждать вечно — и за их спинами, и с ними самими. И плевать на опровержение данных слухов от лица короны. Языкастым бабкам лучше знать, кто кого и как заколдовал, в каком именно колодце пропала одна из принцесс и чьей огненной гривой надо пугать непослушных детей. Впрочем, не важно. Во-вторых, надо забрать заказ от местной таверны у старика Эльзера. Он объявился в прошлом году, после их переезда на винокурню, сразу дал понять, что без человека с опытом им не обойтись, и вместе с Теодором начал спасать уже порядком запущенные виноградники, организовывать прополку от сорняков, нанимая рабочих, и негласно занял место главного помощника. Теодору тоже стоит отдать должное — именно он взял на себя роль управляющего и полностью ее оправдал. Он избавился от хлама в погребах, заказал бутыли, бочки, починил и привел в порядок оборудование для работы, занялся получением права на продажу вина, налаживаниями каналов сбыта и несмотря на порою дурной характер, сделал все, чтобы Дилюк с Кэйей, записанные в ученики, поняли и запомнили каждую деталь работы. И если Кэйа время от времени филонил, уставая от насыщенности дней, то Дилюк держался не столько силой воли, сколько из уважения к дяде. Постаревший за год, но все еще в неплохой форме, несмотря на прошлый образ жизни, Теодор целеустремленно поднимал старую винодельню с колен, начисто забыв о своей губительной страсти к алкоголю, как будто стерлись все годы, которые он провел в запое. Поэтому Дилюк трудился и старался вместе с ним, как бы ни было тяжело. Обескураживали лишь время от времени всплывающие картины из далекого детства, где этим занимался отец — размытые, но теплые эпизоды, короткие и печальные в своем завершении. Спустя год после переезда, в начале февраля, первая партия вина была готова к розливу. Восстанавливающиеся виноградники не дали достаточно для начала полноценных продаж, но бутылки, отправленные потенциальным покупателям, помогли заключить контракты на поставки с одной таверной, парой аристократов и монастырем. Для случая, считавшегося невозродимым, начало стало неплохим, и Дилюку оставалось лишь слепо убеждать себя в том, что этому не содействовал никто «сверху». Содействовал, конечно, и было приятно, что о них не забыли. И даже так — кому-кому, а Теодору об этом не стоило и заикаться. Уж он то был просто нескончаемо доволен собой. И хоть работа в этом году лишь набирала обороты, Дилюк не был против, когда дядя устроил себе небольшой праздник, устроившись в садовой альтанке с бутылкой молодого вина в один из вечеров. Когда начало смеркаться, там его и нашли — с лежащей на столе головой, перевернутой кружкой и застывшей улыбкой на безжизненном лице. — Он ушел только после того, как сделал все, что должен был, — дрожащим голосом уверял Кэйа, не прекращая гладить Дилюка по спине. — Он попадет в хорошее место, это точно. А Дилюк мешал избыток чувств в моменте. Сердился, плакал и молчал. И как бы ни хотелось обругать этого глупого старика, который даже помер с алкоголем в обнимку, останавливало только осознание того, что на этот раз он выпил в честь праздника, а не из-за навалившихся на него бед. Похороны, которые почему-то пугали больше всего, внезапно сгладили гнетущую скорбь там, где с ней не могло справиться самоубеждение. С Теодором пришли попрощаться немногие, но и те, кто был на церемонии, сказали достаточно, чтобы отпустить его с легким сердцем. Отдельной группой стояли старые его собутыльники — троица, из которых Дилюку был знаком лишь доктор Ник и женщина по имени Элина. Они не подходили к нему лично, но хватило и заведенного ими разговора, из обрывков которого про Теодора впервые доносились хорошие вещи. Были Лаванда с дочерью — у Аманды на пальце красовалось обручальное кольцо. Они время от времени загадочно поглядывали на Кэйю, а потом подошли выразить свои соболезнования, ни разу не упомянув о том принце, о котором Дилюк грезил два года назад, но напоследок недвусмысленно пожелали им счастья. Маленький послушник, помогающий священнику во время церемонии, тоже подошел, и только тогда Дилюк узнал в нем подросшего за год Стефана. — Все будет хорошо, дяди, — в его голосе, звучащем на тон ниже, с небольшим трудом угадывался тот малыш, что пытался обокрасть Кэйю на рынке позапрошлым летом. — Вы со всем справитесь. И в самом деле, теперь, когда винокурня осталась на их плечах, от количества работы чувствуется лишь благодарность к Теодору — за то, что научил, как со всем справляться.                      Недавно написала Мэри. Письмо надо показать Кэйе так, чтобы он не загорелся поехать к ней в гости, как в тот раз, когда она писала о свадьбе. Дилюк бы и рад ее навестить, но винокурня пока что не позволит им бросить все вначале сезона. Надо дождаться, когда она приедет к ним. Тогда будет здорово.               Дорогие Кэйя и Дилюк! Спасибо за прошлое письмо. Рада знать, что у вас все налаживается! У нас тоже все в порядке и даже больше. Я стала мамой! Мы с Дереком на седьмом небе от счастья. Малыш здоровый, крепкий и очень похож на своего папу. Имя он выбрал сам, родившись в праздник Александра. Исаак говорит, что это хороший знак. Хоть я очень устаю, Лиза постоянно рядом, чтобы помочь. Даже представить не могу, как бы мы справлялись без нее. Хоть она и не хочет признавать, но отлично вжилась в роль бабушки. Она очень переживает за все, даже думать не хочет о скором возвращении в город. Но она все же собирается поехать в гости к своей маме, когда ребенок подрастет. Так что, возможно, мы все могли бы вас навестить? Если не будет проблем, то мы хотели бы приехать в августе. А до этого, проведайте, пожалуйста, маму Лизы еще раз, и передайте от нас вести. Что касается отеля, все идет своим чередом. Исаак тоже очень рад рождению внука, хоть и стесняется признавать это вслух не меньше Лизы. Он сейчас занят ремонтом номеров и обновлением гостиницы, но старается не нагружать Дерека, чтобы оставить ему время на нас с Александром. Все мы скорбим по Теодору. Он показал свою лучшую сторону за то время, что мы его знаем, и я рада, что он успел вам помочь. Уверена, теперь вы со всем справитесь. Не горюйте долго и поддерживайте друг друга. Мы в вас верим. Будем ждать новостей! С наилучшими пожеланиями, ваша Мэри               Ох. У Мэри — ребенок. Ну и как сказать об этом Кэйе, чтобы он не начал собирать в дорогу вещи, подарки и самого Дилюка? Что уж говорить, что и она еще дитя. Кэйа вон, даже при том, что старше нее на пару лет, не шибко зрело себя ведет. В конце концов, не то, чтобы был повод их порицать. Не только Дерек с Мэри могут называть себя родителями. Вспомни солнце — вот и лучик. Стоит только перешагнуть порог цирюльни, с ног чуть не сбивает ожившая катастрофа — его с Кэйей… дитя. — Фу! Таир! — ругается Дилюк, с усилием отталкивая от себя мощные лапы этого… «ребенка». Поздно — два отпечатка остаются на рубахе подписью «доченьки». — Ну и что ты наделала? — попытка оттереть грязь к успеху не приводит, а в и без того длинный список дел прибавляется еще одно: переодеться. Альтаир, успевшая навернуть вокруг него три счастливых круга, вдруг замирает напротив. Дилюк зеркалит, вглядываясь в ее большие глаза. Таир склоняет голову влево, поднимает ухо и скулит, как ему кажется, вопросительно. Ну и чем не ребенок? Кэйа иначе как дитятком ее и не зовет, когда дурачится. — Что? — зато причина гляделок очевидна с первой секунды. — Сильно поменялся? — Дилюк поглаживает гладкую кожу подбородка, думая о том, что борода в самом деле была не лучшим решением. — Пойдем, покажемся Кэйе. Альтаир радостно лает, признав обновленный вид первого хозяина-родителя и заслышав имя второго. Миг, и она уносится вперед, молнией мелькнув между горожанами. Имя ей выбрал Кэйа, с недавнего времени увлеченный астрономией. Альтаир, Таир, Альта, звездочка, малышка, Альта-еп-твою-ир — если «звездочка» превращается в комету. Дилюк же ее иначе как прилипалой и звать не хотел. Да он и не звал — она сама пристала! Пополнение в их семье случилось прошлой зимой, в лесу, когда во время охоты его привлекла шевелящаяся куча снега. И лучше бы он туда не лез, понадеявшись на заплутавшую дичь, ведь из снега показался вовсе не застрявший в капкане кроль. Кучка снега с глазками рыкнула. Дилюк отпрянул. Кучка снега заскулила. Дилюк остановился. Сейчас порой кажется, что не стоило. В тот момент стало жалко. То, что сейчас стало громадиной, без усилий таскающей себе блинчики со стола, тогда было щенком — хоть и внушительных размеров, без пары месяцев взрослой особью, но всего лишь малышом, плотно застрявшим меж веток поваленного дерева, смешно дрыгая лапами в попытках выбраться. Дилюк вызволил, проявил доброту. Помог, оттрепал бедолагу от снега, поделился с ней своим перекусом. Собирался лишь частью, но Таир с первой встречи дала знать, что присваивает себе все, до чего может достать. И людей это тоже касается. — Ну все, давай, беги к хозяевам, — пытался отделаться Дилюк. В конце концов, гончая псина не могла просто так явиться посреди леса. Значит, охотник которому она принадлежала, должен был явиться за ней. И хоть чтобы не услышать тявканье своего пса, надо было разделиться с ним на приличное расстояние, он все же предположил, что такое могло случиться. Предположил и пошел домой. А собака пошла следом. Дилюк хотел ее отогнать, честно. Но обмануть ищейку, у которой есть цель, все равно что пытаться утопить рыбу в воде. Так что он просто надеялся не пустить ее за стены города, потом — оторваться в многолюдном переулке. Когда не вышло — остановился, отругал и потребовал отцепиться, а когда это не возымело эффекта — просто побежал до самого дома, пока не закрыл калитку прямо перед ее мордой. И как только попал домой — недовольный, замерзший, уставший, со всего двумя зайцами в торбе и рыщущим перед двором щенком, — на защиту последнего встал Кэйа. — Мы не можем оставить его на холоде! — он-то сразу решил, что пес — то, чего им для полного разгрома дома точно не хватает. — Можем, конечно! Переубеждать этого упертого барана имело такой же смысл, как выйти к собаке и доказывать ей то, что он пытался доказать Кэйе, но Дилюк привык не сдаваться до последнего. — Он замерзнет! — убеждал Кэйа, держась за ручку входной двери. — Он же не глупый! — не открывалась она только из-за прижатого к ней Дилюка. — Поймет, что ждать ему тут нечего, и вернется к хозяевам. — Хозяева его бросили, — но Кэйа, если не был твердо в этом уверен, то точно мечтал, чтобы это было правдой. — Они его просто не нашли. — Ты хочешь сказать, что такую лапоньку можно просто так оставить замерзать на улице? — Я хочу сказать, что дела этой лапоньки… «Не наши дела» так и не сорвалось с языка. Уж слишком умоляюще смотрел Кэйа. Уж слишком сильно оттолкнул Дилюка от двери. А через пять минут Альтаир нагадила в прихожей. Что же, именно усилиями Кэйи, лапоньки у лапоньки через пару месяцев стали лапищами. Морда вытянулась, хвост и шерсть стали намного длиннее, а сама она за неприлично короткий срок выросла высоченной и похудела до щепки, как ей и полагалось ввиду ее породы. Жаль только, последнее совсем не повлияло на аппетит уровня меня-не-кормили-тридцать-три-дня несмотря на то, что кормят ее по три раза на дню, когда едят сами, и четвертый она с переменным успехом обеспечивает сама, если не утащив чего втихую, то вымолив у Кэйи, пока не видит Дилюк. И если Кэйа хотя бы пытается делать вид, что помнит, что он уже не принц, то Альтаир — гончей собаке! рожденной для служения людям! — не хватает лишь короны, чтобы называться принцессой. Ведь требования у нее точно такие же: с ручки покорми, пузико почеши, пусти гулять и сам пойди, в дом пусти и не грусти. Впрочем, Кэйа, заслуженно возложив на себя эти обязанности, кажется таким довольным, что у Дилюка язык не поворачивается жаловаться. Разве что шерсть в каше бесит. Сейчас же, Таир, гордо бегущая впереди, внезапно тормозит на повороте и ожидающе смотрит, пока Дилюк ее нагонит. — Дорогу домой забыла? — подтрунивает он, проходя мимо, и собирается свернуть налево. Но Альтаир под его взглядом поворачивает направо и оглядывается, непринужденно завиляв хвостом. — Гулять? — угадывает Дилюк. — Нет, Таир, у нас полно дел… Ответный лай то ли опровергает его предположение, то ли настаивает на гулянии. Ну конечно, у каких «у нас»? Дела есть только у глупых человеков. — Нет. Я иду домой, — продолжает Дилюк, сделав пару шагов от нее. — Погуляем в другой раз. С тобой погуляет Кэйа. Комбинация слов вызывает у нее счастливое тявканье, с которым она, вопреки услышанному, бежит направо. — Таир! Она застывает на расстоянии пяти шагов — только пушистый хвост метлой машет туда-сюда. — Идем домой, — выразительно говорит Дилюк. — Ау? — Альтаир изображает удивленный скулеж. Хитрюга. Делает вид, что такого слова не знает. — Я за тобой не пойду, — Дилюк не ведется на манипуляции. — Мне еще Кэйю найти надо. И опять это счастливое тявканье, от которого появляется надежда, что она метнется к нему. Секунда, две, три. Фиг там — ее смывает в противоположную сторону. — Стой! Ну куда ты пошла? Таир! Альтаир! В этот раз винить себя в потакании собачьим прихотям приходится не Кэйю, а себя. Ведь развернуться и пойти домой ничего не стоит — она знает не только слово «дом», и где он находится, но и в разы больше мест, чем сам Дилюк за всю свою жизнь в городе. Так что она сама не потеряется, как бы он того ни желал — нагуляется и придет. Но он идет следом потому, что будь это просто «я пошла, делай что хочешь» — ее бы уже смыло, и даже при желании было бы не догнать. Но она ждет на каждом повороте, а это значит «иди со мной, хозяин, куда я показываю». И как ни странно, Таир, невзирая на ее страсть к беганью на природе за стенами, сейчас ведет куда-то вглубь города. — Куда мы? — Дилюк обращается скорее сам себе. Альтаир отзывается чем-то приближенным к тому, что она издавала на имени Кэйи, и продолжает движение. Этот своеобразный ответ наводит на мысль — может, в самом деле к нему? Но не успевает Дилюк поверить в это предположение, как она резко гавкает, срывается на бег и пропадает из виду. Ну да, ну да — зря только понадеялся. Сейчас догонит свою добычу и прибежит требовать похвалы с крысиным хвостом в зубах. А дальше в груди становится тепло как в одну из первых встреч. — Дилюк! Из-за нагромождения построек и палаток, приближенных к рынку, точно черт из табакерки, является Кэйа. То, что он не за овощами ходил, становится очевидным с первого взгляда. Вот только желание начать приветствие с укора отпадает, стоит только посмотреть на него чуть дольше. Ведь сам Кэйа так старательно пытается скрыть вещь, заставившую его выбраться с кровати неправдоподобно рано, что она становится явной. — Доброе утро, — вежливо шелестит он, шурша за спиной какими-то пакетами. Ну еще бы кто-то так помидоры прятал. А тут даже в лицо не смотрит — сама таинственность. — Ты чего такой сдержанный? — Дилюк забавляется, нарочно подходя ближе, но старается не перегибать, не пугать. Догадка, которая читается из его поведения, заставляет медлить. И хоть с одной стороны язык чешется упрекнуть Кэйю за утренние выкрутасы, но побеждает другая — та, которая говорит принять во внимание его старания, прикусить губу и не возникать. Смириться и принять его самостоятельность. В конце концов, он с детства, считаясь изнеженным мальчиком со дворца, тянулся в городскую темь. Сейчас же причина написана у Кэйи на лбу: виной его уходу двадцатилетие Дилюка — то, которое уже завтра. Поэтому приходится молчать о том, что они уже обсуждали целую бесконечность — что он не хочет большого празднования, что главный его подарок это сам Кэйа, а встречу с его отцом вообще надо перенести на сегодня, только бы не в день рождения. Неловко будет. И все-таки, в конце концов, дело Дилюка — сто раз сказать, а дело Кэйи — сто раз проигнорировать, и с этим ничего не поделаешь. Имеет право. Шумит лишь Таир, возвращающая себе всеобщее внимание задорным лаем и наматыванием кругов вокруг хозяев. — Помочь? — справедливо спрашивает Дилюк, протягивая руку к Кэйе. Тот заминается и заминается основательно, но вместо неловкого оправдания, неизбежность которого уже предчувствуется, все же отдает один из пакетов. — Помоги, — сконфуженно просит он. Заглянуть внутрь Дилюк не пытается — это вместо него делает любопытный нос Таир. А Кэйа, наконец, взглянув прямо ему в глаза, теряет дар речи. — Что за.? — нет, не теряет. Приобретает, и еще какой: — Ого-о-о! Мне что, это снится? Дилюк с горделивым видом крутит головой — так, чтобы его свежевыбритое лицо было лучше видно. Кэйа, позабыв о своих пакетных тайнах, бросается к нему, и приходится лишь тактично отвернуть глаза, чтобы не испортить себе сюрприз. — Вау! Помолодел лет на десять, — восторгается Кэйа, любуясь так, что и прохожие бабки берут пример, начав на них оглядываться. — Вот оно — лицо, по которому я так скучал. Зато сам Кэйа игнорирует все вокруг — гладит по щеке, вызывая желание прильнуть навстречу, ведет до волос, подушечками поглаживая пряди. Бесконечно довольный видимым, будто никогда не видел картины лучше, чем бритое мужское лицо. — Ну все, все, — открещивается от него Дилюк, отнимая от своего лица эту публичную нежность, пока не накрыло и его. — Прекращай. Лай Таир, разделяющей его радость по поводу и без, только прибавляет внимания окружающих, какие-то тыкающие в них пальцами зеваки узнают в них «этих самых, сбежавших», и Кэйю приходится быстренько утащить в соседний переулок, а там уже и невзначай направить домой. Впрочем, это не мешает ему продолжать нахваливания на ходу. — Ну правда — я бы тебя прямо здесь расцеловал, — не прекращает щебетать он, — со щетиной и без — два разных человека! — Ничего подобного, — фыркает Дилюк, прибавив шагу во избежание нападок поцелуями. — Человека делает не внешность, а его качества… Кэйа, слышавший это на протяжении всего времени, что Дилюк отращивал бороду, выдает все свои аргументы в трех слогах: — Бе-бе-бе. И ответить тут нечего — только смотреть обиженным взглядом (обиженно-побритым, как бы выразился победитель этого спора), и несмотря на свое напускное недовольство, позволять своей руке тянуться к чужой. Так, как хотелось еще утром — длинным, одиноким и таким скучным без него. Кэйа замечает движение, смотрит предупреждающе и кивает на далекие от пустых улицы, мол, что за представление на людях? Но почувствовав, как Дилюк сжимает пальцы на его рукаве, расслабляется и позволяет этому случиться. Тонкая грань, отделяющая их от косых взглядов окружающих, измеряется расстоянием от запястья до рукава, под которым можно извернуться, схитрить и косточками пальцев погладить его руку так, чтобы не было видно другим. Смягчить разговор касанием там, где это не под силу словам. — Рад, что тебе нравится. — Больше не отращивай, — примирительно просит Кэйа, умерив свой шумный восторг. И Дилюк, который принял его просьбу еще утром, на пороге цирюльни, почти выражает согласие вслух, но его останавливает продолжение фразы: — Лучше я буду горбиться, — начало слегка озадачивает, — чем ты — компенсировать свой низкий рост старческой бородищей, — а концовка вводит ступор. — Что ты сказал? Кэйа, притянутый за рукав, ничуть не боится кары. Напротив, он по-лисьи улыбается и определенно нарывается: — А что, от земли не слышно, коротыш? Не кинуть в него его же пакетом стоит Дилюку многого. Держит только осознание, что дать сдачи будет равно признанию: «да, мне обидно, что я ниже». А ему и не обидно, честно-честно. Ну и дело в том, что бросаться пакетами в тех, кого любишь, нельзя, даже если они специально ровняют осанку на десять из десяти, только бы ты заметил, кто из вас двоих за лето подрос больше. Поэтому Дилюк бьет словесно: — Зато я, в отличие от некоторых, могу примерить разное. Кэйа, у которого дай бог три волоска над губой вырастут, обижено отворачивается. — Ой, да больно мне это надо, — но старается до последнего держаться наплевательски. — Согласен, — снисходительно кивает Дилюк. — Тебе бы борода совсем не пошла, — и намеренно подкалывает. — Мне? Не пошла? — Кэйа в этот раз обижается открыто. — Ага, — Дилюк добивает, поймав момент: — И бакенбарды, и лысина, и усы… Кэйа, не вытерпев, перебивает: — Да красивым людям красиво все! Даже совсем без волос! — Хорошо, к отцу на прием побрею тебя налысо, — И только после напоминания о предстоящей встрече Кэйа прекращает паясничать и начинает торопиться.                      По дороге они заходят к Эльзеру и на пару минут заглядывают к маме Лизы, и хоть кажется, что ни первое, ни второе не занимает много времени, но по возвращению перед винокурней уже ждет карета. Кучер с облегчением выдыхает, завидев их издалека, а Кэйа наоборот задерживает дыхание. — О, разве уже пора? — искренне удивляется он, подгоняемый Дилюком. И когда они с Альтаир во главе бегут переодеваться, полы винокурни скрипят под ногами прямо как в детстве. Громадное помещение, уже не такое пустое, как изначально, общими стараниями продолжает возвращать себе прежний вид. Обжитая спальня с кухней, которые первыми претерпели изменения после запустения, на контрасте с еще не обновленными стенами коридоров кажутся дворцовыми комнатами, а с Кэйей, бегающим в одном исподнем («никто не видел мои брюки?»), и вовсе чем-то сказочным — во дворце-то он не мог позволить себе покрасоваться в таких…необычных одеяниях. Жаль, мечтательное настроение Дилюка прерывается нуждой прийти на помощь, ведь брюки, которые ищет Кэйа, приходятся Таир по душе. — Она их взяла, потому что знает, что мы ее с собой не берем, — заключает Дилюк, на ходу застегивая пуговицы своей рубашки. — Ну и оставь себе, — сдается Кэйа, не сумев вытащить одежду из ее пасти. — Я другие возьму. Стоит ему поспешить к гардеробной, как Альтаир хвостиком спешит за ним, выронив брюки на пол. — Есть! — Дилюк успешно их подхватывает и поднимает над головой. — Фу, они все в слюне… К моменту как они собираются, выходят и с горем пополам закрывают Альтаир во дворе (забор грозит не выдержать), кучер наматывает вокруг кареты, наверное, близкий к тысячному круг.

***

По пути к дворцу Кэйа напевает детскую песенку, развалившись на противоположном сидении, а Дилюк рассматривает улицы, оттянув шторку, по другую сторону от которой, то тут, то там, виднеются старания Беллы. Новые постройки грибами вырастают от улицы к улице с того времени, как престол перешел в руки молодой королевы. И хоть в ее распоряжении был лишь год, но на для начала кардинальных перемен городу хватило первых месяцев. И речь совсем не об отстроенном после пожара дворце — его удостоили мизером, в сравнении с перестройкой, которая началась по всей стране. Сначала дворяне посчитали эту «зашуганную одиночку» марионеткой нового правителя, действующего из тени. Когда выяснили, что за ней все же никто не стоит, а сама она ничего не делает, начали считать, что король так поспешно передал престол из-за какой-то смертельной болезни. И когда некто начал ждать его смерти, чтобы побороться за трон, Белла внезапно показала себя не просто отдельной личностью и даже не опасной соперницей, коей ей посчитал Королевский Совет, как только она начала действовать открыто. Хуже — она на корню пресекла любые попытки дать ей отпор и с первого шага дала понять: она не серая мышка и не чужая пешка. Она — палач старого устоя и всех, кто его поддерживал. Все началось с небольших перемен. Королева, раздающая время от времени ни на что по своей сути не влияющие законы, в очередной раз предложила такую же бесполезную реформу и для армии: обновить и улучшить систему тренировок и турнирных состязаний для рыцарей, а также взять на должности военачальников исключительно новых, свежих людей. Совет, уже свыкнувшись с ее любовью к маленьким бесполезным переменам, лишь создающим видимость правления, размышлял недолго и принял реформу, бесстрашно полагая, что это не повлияет ни на что, как и десятки предыдущих правил — например, два часовых на входных воротах вместо одного, наличие патруля на крупных рынках или разрешение на посещение церкови в любое время суток. Вот и полководцы начали меняться один за другим. Для знати, которая в мирное время не проявляла чрезмерного интереса к своей армии, это не возымело большого значения. Какая разница, кто из подданных займет место главного, если все останется под твоим контролем? Так пускай старого капитана заменит новый, раз королеве так того хочется. Пусть это будет парень с рекомендационными письмами от других генералов или дворян, маршал соседней округи, наемник, который набирался опыта с десяти лет, поднятый в должности рыцарь или вице-командир, присланный прямиком из дворца. К слову, на собраниях королева вела себя так, будто жила в своем закрытом мирке — выносила к рассмотрению лишь те вещи, которые интересовали, ее саму, и с таким откровенным безразличием пропускала мимо ушей предлагаемые Советом изменения, что вскоре даже самые отчаянные советники отбросили попытки повлиять на нее, как прежде на ее отца. Беллу же, как безнадежно глупую правительницу, пришлось удостаивать регулярными утверждениями ее законов — уж больно упертой она была в своей глупости. Поэтому, во время этих перемен аристократия была главным образом занята давлением на бывшего короля, пока в сторону Беллы лишь посматривали. Мол, девочка хочет примерить роль важной фигуры на шахматной доске? — пускай играется, пока может. Нужно лишь убедить старика в том, что решение отречься от престола в пользу дочери было в корне неверным, она еще молода и не готова к такой ответственности, а ему стоит вернуться или взяться за поиски пропавшего сына, который подходит на место правителя гораздо больше, чем всего лишь женщина. Сын этот, к слову, спокойно обедает в королевской трапезной в присутствии этой самой женщины, ничуть не разделяя мнение аристократии. — …поверь, даже прижми ты им саблю к горлу — эти кретины перед страхом смерти не признают, что ты лучше их, — спокойно рассуждает он, качая гусиным крылышком как указкой. — Да больно мне надо их признание, — фыркает Белла, с завидной аккуратностью, в отличии от брата, препарируя своего лосося. — Пускай брызжут слюной сколько влезет — они уже на коленях. Кэйа, игнорирующий этикет с ее королевского разрешения, подкидывает и ловит ртом виноградину. — И все равно, так быть не должно. Ты не поверишь, каких я знаю чудесных женщин… — он запинается, поймав на себе выразительный взгляд Дилюка, и продолжает, указывая на Беллу: — …и ты, конечно, первая в их числе — числе тех, чей светлый ум, доброе сердце и твердая решимость… …стали причиной переворота в стране — заканчивает Дилюк у себя в голове. Как и верхушка армии, Верховный Совет королевы тоже нуждался в новых людях. Тайно от баронов, графов и духовенства, их представители вызывались на собрания все реже, а малозначимость встреч окончательно убедила всех, что королева не более, чем пустышка, которая даже не знает, как править страной и кто должен ей в этом помогать. Так что ни одна душа, помимо узкого круга ее новых советчиков, не догадывалась о новом списке законов, который втайне готовился на свет. Карты сложились в день ее рождения, когда перед людьми постал «Кодекс народного блага», поразивший простой люд и наступивший на горло аристократии. С этого и начался переворот. Вельможи, осознав, что их все это время пытались обвести вокруг пальца, медлить не стали. И хоть свод законов все еще не вступил в действие, но в этот раз всем стало ясно, что королева намерена заставить Совет утвердить его подлинность. Реакция на сборник неугодных знати правил была молниеносной. Верхушка самых влиятельных феодалов публично отказалась признавать власть новой королевы и пообещала свергнуть ее любой ценой. Война внутри страны вот-вот была готова вспыхнуть, а претенденты на престол в лице самых крупных графов начали готовиться к завоеванию короны. И проиграли, не успев начать. Все карты открылись, как только подконтрольные аристократии полководцы отказались подчиняться дворянам, у которых служили. Новые командиры по велению королевы скрыли факт того, что оммаж, данный своим вельможам, был недействителен благодаря другому ее правилу: клятва новому феодалу не возымеет силы, пока предыдущая не была расторгнута. А она не была, и теперь все капитаны как один опирались на раннюю присягу личному командиру королевы — зеленому, еще совсем молодому юноше по имени Ганс. И это было немыслимо. Войска, существующие в виде отрядов, подчиненных правителям своих округ, в один миг стали принадлежать королеве! Грандиозное по своим масштабам похищение целой армии — вот, что провернула Белла одной из своих «бесполезных» реформ. Слабая в глазах дворян женщина все это время лишь притворялась такой, пока собирала приспешников в подполье и внедряла их между избалованными баронами, до последнего думающими, что они контролируют действия королевы через своих советников. Доселе бросить вызов сохраняемым на протяжении столетий устоям не смел никто. Феодализм укоренился в народе как нерушимая истина: рыцарь подчиняется командиру, командир — аристократу, аристократ — короне. Белла же взяла на себя смелость убрать из уравнения привилегированный класс. Ведь никто и помыслить не мог, что корона может получить власть над армией страны, а пока ее даже не воспринимали всерьез, она забрала ее, не пролив ни капли крови. Две недели после публикации «Кодекса» Белла позволила себе молчать, ничего не предпринимая. Две недели все бароны и герцоги, от мала до велика, обменивались письмами, собирались для встреч, обсуждали ситуацию и пытались собрать хоть какие-то войска для атаки на столицу. Попытки покушений на подосланных королевой капитанов не возымели успеха, ведь за их спинами собиралось столько преданных королеве рыцарей, что никакой заказной убийца не был готов рискнуть головой за мешок монет. А тех воинов, что у знати получилось собрать за время тишины, еле хватало, чтобы защитить самих себя. Армейские полки, доселе служащие им, теперь признавали неоспоримую власть новой правительницы, командиры отказывались призывать рыцарей на службу, маршалы — разрабатывать стратегию боя, а наемные воины и вовсе не брали заказов, предпочитая деньгам новые законы. Предпочитая «Кодекс» королевы Беллы. По истечению двух недель, когда аристократия начала осознавать свое безвыходное положение, а в сердцах простых людей проснулась надежда, Белла довела дело до конца последним извещением: Ее волей состав Совета полностью изменен, «Кодекс» единогласно принят действующим и немедленно вступает в силу, а непослушание ему карается смертью. И победила в войне, не начав бой.                     

Кодекс народного блага

Постановления для благого устроения королевства и приумножения народного достатка 1. О поддержке ремесленников и земледельцев Повелеваю, дабы каждый вельможа на своих землях способствовал развитию ремесел и земледелия, предоставляя облегчение налогов для тех, кто занимается ремеслом или выращивает хлеб насущный. В каждом городе и селе надлежит выделить участки земли для малых хозяйств, дабы крестьяне могли плодотворно трудиться на благо себе и королевству. 2. О строительстве дорог и общественных заведений Постановляю, что каждая баронская и графская семья обязана споспешествовать созданию и поддержанию путей торговых, мостов и общественных зданий, таких как харчевни, мельницы и кузни, дабы жизнь простого люду становилась легче и торговля возрастала. Сие строительство должно совершаться на средства вельможные, в знак верности королевству и заботы о подданных. 3. О поддержке малых торговых дел и лавок Всякий купец, малую лавку держащий или малый промысел ведающий, да будет освобожден от чрезмерных пошлин и сборов на торг свой в течение трех лет, дабы народ мог приумножить достояние свое и семьи свои. Городские и сельские старосты обязуются следить за тем, чтобы помощь сия доходила до всех нуждающихся. 4. О поощрении образования и обучения Обязую в каждом графстве и баронстве основать школы или приюты для обучения детей грамотности, ремеслам и иным наукам. Знати надлежит поддерживать наставников и учителей, из своих средств оказывать им жалованье, дабы знание в народе распространилось, а польза от того множилась. 5. О помощи бедным и немощным Всякий лорд и владелец земель обязан содержать при дворе или в городе своем место, где бедные, больные и сироты могли бы получать пищу, кров и лечение. Пособие на сие должно быть определено из доходов каждого имения, чтобы помощь была верной и достаточной для всех нуждающихся. 6. О снижении оброка и повинностей Каждому землевладельцу надлежит пересмотреть оброки и повинности, собираемые с крестьян, дабы освободить их от чрезмерных тягот и бедности. Надлежит оставить лишь малую часть податей на содержание господского дома, остальное же использовать для пользы общественной: строительства, торговли и помощи нуждающимся. 7. О содержании воинской силы Всякий дворянин да содержит воинов королевских, снабжая их провиантом, обмундированием и всем необходимым, ибо сила военная есть защита короны и народа, а участие в ее поддержке — долг всякого, кому земля принадлежит. 8. О защите малых и сирых Каждый лорд, имеющий власть в своей земле, пусть заботится о том, чтобы вдовы, сироты и немощные не оставались без защиты. Всякий дом господский да будет прибежищем для тех, кто утратил своих покровителей, и всякая помощь им будет оказана. Тех же, кто воспользуется бедами слабых, ждет строгое наказание. 9. О поддержке ремесленников Постановляю чтобы всякий, кто занимается кузнечным, ткацким, сапожным или иным ремеслом, мог получить помощь в виде материалов или орудий труда от своего господина. Сеньоры обязаны не только собирать доходы с ремесленников, но и поддерживать их труд, дабы всякое мастерство в королевстве умножалось. 10. О поощрении браков между аристократами и простолюдинами Провозглашаю, что браки между знатными особами и простыми людьми да будут дозволены и поощряемы. Да способствуют они укреплению королевства и сближению народа со знатью, устраняя разделение между ними.                      Первым королеву публично поддерживает армия, к которой следом присоединяется духовенство. Лишь угнетаемый столетиями люд недоверчиво смотрит со стороны, как аристократия в безвыходности повинуется новому устрою. Неохотное расставание с нажитым добром лечится парой казней особо строптивых графов — Белла четко дает знать, что не намерена делать кому-то поблажки или уступать. И вот уже от города к городу начинают происходить перемены, которые будоражат людей, заставляют их поднять головы и почувствовать что-то кроме крайней степени отчаяния. Страна оживает. Другие причины общего беспокойства тоже не ускользают от королевы, хоть это и не афишируется на широкую публику. Так наказание настигает лорда, регулярно пытавшего своих слуг, время от времени изгоняют нечистых на руку купцов, выдающих плохой товар за хороший, а в один из дней на эшафот выходит убивающий клиентов ростовщик и вся его банда — знакомые Дилюку мордовороты. Весь обед Кэйа прямо светится гордостью, болтая с сестрой. Белла не только выглядит старше — она выросла над прошлой собой, словно та стеснительная принцесса и вовсе была кем-то другим. Теперь, в присутствии близких, она тоже позволяет себе отказаться от формальностей, которых требуют от человека ее титула, и все видят настоящую ее. Не обремененную всеобщим давлением девушку, уверенную в том, что надо делать. В процессе к ним присоединяется отец Кэйи. Поседевший и осунувшийся, он оживленно поддерживает непринужденный разговор, с остальными смеется с новых слухов о «очень-пропавшем-принце», интересуется их делами на винодельне и замолкает, когда к трапезе присоединяется последний гость — тот самый командир королевской гвардии — Ганс. Кэйа быстро разоблачает повышенный уровень неловкости в беседе, и когда ему все же раскрывают главную тайну застолья, улыбка не сходит с лица даже у Дилюка. Ведь Белла с Гансом объявляют о помолвке.

***

Вымученный встречей Кэйа отрубается прямо в парадной одежде, стоит оставить его одного на минуту. Хитрец — решает Дилюк. Лизь — делает Альтаир Кэйе в лицо, разрушив теорию о притворстве. И ничего с ним не поделать. Не с ним. Просто рука не поднимается разбудить. Напомнить про дела, про забор, про все остальное. Зато от возрастающего желания лечь рядом приходится спасаться бегством. Ведь к Кэйе тянет так, что невольно начинаешь верить в магию. Без него время тянется невероятно долго. Уборка в доме перетекает в поход за инструментами, с которыми Дилюк немедля берется за починку забора, удивляясь только тому, как крепко спит Кэйа, не слыша ни звука через окно. Старые доски отдираются с трудом, так что кувалда работает во всю. Заржавевшие гвозди, с которыми приходится возиться дольше всего, забирают последние нервы, дополняя шум во дворе рвущейся изо рта нецензурщиной.                      К вечеру, когда к стынущей на столе каше начинает лезть Таир, а тот, кому она предназначена, так и не показывается, Дилюк поднимается в спальню сам (не считая хвоста за собой). Скрипнувшая дверь, нагретый воздух, гнездо из одеял в постели. Дилюк присаживается на край кровати и осторожно склоняется над спящим. Альтаир перенимает его поведение, бесшумно вытянув лапы на изножье, и издалека наблюдает за происходящим. Кэйа спокойно дышит, обнимая одеяло — даже не шевельнется. Безмятежность во плоти. Рука сама к нему тянется. Коснуться, ощутить, убедиться в реальности момента. Вдох. Теплота кожи под ладонью. Выдох. — Кэйа, — голос мгновенно хрипнет, будто решение разбудить не окончательное. Не буди его, не мешай. Лучше ложись рядом. Забудь про ужин. Рядом с Кэйей и есть не хочется. А Кэйе захочется — надо разбудить. — Кэйа, просыпайся. Кэй. — М-м-м… — комната наполняется недовольством разбуженного комочка. — М-м-мучитель… Который… щас час?.. — Семь. — Так рано меня будишь…— ворчит Кэйа, посильнее закутываясь в свой кокон. — На улице еще темно… — Семь вечера, Кэйа, — уточняет Дилюк. — Вечера? — секунда осознания. — Сколько?! — как кипятком ошпарили, ей богу. Через пять минут Кэйа уже носится по дому, будто на корабль опаздывает, ищет ботинки, спотыкается о копирующую его Таир, ест на ходу и пытается ускорить Дилюка. — Надо было меня сразу будить! — жалуется он откуда-то из коридора. — Как же я так… — Рано встал, рано устал, — спокойно объясняет Дилюк, продолжая возить ложкой по своей тарелке — ужинает. Кэйа, сопровождаемый звуками переворачивания дома, появляется в пороге полностью одетый. Замирает, выдыхает после бега со второго этажа и смотрит с вопросом в глазах, ждет. Дилюк знает, чего именно. И не знает, что ответить. Таир застывает рядом, поглядывая точно такими же полными надежды глазищами — так и не скажешь, кто кого научил этому приему. А Дилюк совсем не знает как поступить. Еще одно место ждало их прихода сегодня, еще одного человека хотелось проведать в этот день. — Уже так поздно, — но неуверенность забирается в голову, придавая внимания разным малозначимым вещам, только бы отказаться. — Раньше это тебя не останавливало, — напоминает Кэйа, шагая ближе. И в самом деле, проблема вовсе не во времени суток. Дилюк откидывается на стуле, пустая тарелка отъезжает в сторону. — Раньше я ходил по поручениям, — приглушенно напоминает он, спрятав взгляд под ладонью. Сегодня ведь хороший день. Такой вовсе не хочется заканчивать эмоциями, которые обещает последняя встреча. — Если так, то останемся, — звучит совсем близко. — А ты хочешь пойти? — Дилюк отнимает руку от глаз, покосившись на застывшего рядом Кэйю. Плохо скидывать свои колебания на другого, но учитывая то, с каким рвением Кэйа сейчас собирался — так хорошо, что он есть рядом, чтобы проявить инициативу. — Конечно, хочу, — неудивительно, что он готов решать за них двоих: — Пошли, пока не совсем стемнело, — и подбадривающе гладит по плечу. Дилюк и сам пробует отвлечься чем-то легким: — Пока ты не совсем испугался темноты? — попытка подразнить подходит как нельзя кстати. Но Кэйа не ведется — наоборот, переходит на шепот, склоняясь для тихой фразы: — Пока Таир не нагадила в доме.

***

Свет заходящего солнца покрывает надгробия теплыми цветами в попытке сгладить то, что лежит под ними. Лес, что тянется вдоль кладбища, замирает в ожидании ночи, уступая звукам городских колоколов. Пахнет сырой землей, сосновой смолой и сладковатыми первоцветами. Дилюк не спеша бредет между надгробных плит. Под ногами приминается трава, растущая вдоль тропы, слишком узкой для троих. Слева шуршат такие же шаги, справа доносится тихий шелест лап. Таир порой касается его ноги пушистым боком, Кэйа крепко держит за руку — такие серьезные, тихие, даже не подозревающие о том, как влияют на сложившуюся атмосферу. Лишь один единственный поход по поручению аптекаря был похожим на это — когда Кэйа впервые составил ему компанию. Теперь же нет и прошлого смущения, сковывающего тогда. Вся неловкость осталась где-то на задворках, в первых встречах и прогулках, когда их знакомство лишь начиналось. Второй совместный год прижимает вместе теснее, чем жизнь порой может сблизить супругов. В состоянии, что не передать простыми словами, хочется пустить друг в друга корни и неувядающими цветами распускаться на коже в знак своих чувств. Лепестками маргариток на руках показывать свою верность, цвести по спине полными безграничного доверия пионами, розами всех цветов передавать каждый оттенок своей любви. Так, как научил Кэйа. Могила, к которой они приходят, стоит на самой окраине, за десять шагов от леса. Надгробный камень местами потемнел от мха, между трещинами пробиваются сорняки, а выцветшая надпись читается с трудом. Пальцы неосознанно разжимаются, чужая ладонь выскальзывает из хватки, и Дилюк плюхается прямо в молодую траву. — Привет, отец. Так и начинаются их встречи последние десять лет. С падения в землю и полного скорби приветствия. Кэйа беззвучно опускается рядом и внезапно прерывает устоявшийся за года ритуал — тащит за руку, сплетая пальцы еще крепче, чем было до этого. А сам одними глазами говорит: «В этот раз будет иначе. Легче, чем тогда. Обещаю». Альтаир сверкает умными глазами, крутится вокруг, оценивая обстановку, решается, хочет ли она ловить мышей, пойти рыть землю по одной только ей известной причине, или еще чего… и выбирает калачиком лечь у их ног. Составить компанию. Кэйа с улыбкой кивает ей, потом Дилюку. И молчит, не смея встревать. В наступившей тишине весь мир ждет, пока он продолжит говорить. — Я сегодня пришел не сам. Наверное, с этого и надо начать. Со знакомства. — Со мной Кэйа. Каким словом представить столь близкого человека, каким есть он? И одновременно — как одновременно вместить в это слово все, чем он является? Ограничений, наложенных обществом, здесь нет. Отец из могилы не отругает, не станет осуждать. Хочется быть откровенным. Представить его нужным словом, правильным. Спутник, избранник или возлюбленный — этих слов не хватает, ведь значат они так невыносимо мало для того, кто заслужил несоизмеримо больше. Кэйа — это утешение, вдохновение, исцеление и покой. Опора посреди хаоса, отрада в плохом моменте, тихий уголок в суматохе дня. Он везде и во всем. Дилюк пропитался им насквозь, и давно перестал это отрицать или отказываться. Эту близость хочется лишь усугубить, только бы не стереться в труху от тесноты объятий в которых образ Кэйи всегда сжимается. Им пахнет вся одежда без исключений, о нем напоминает все в доме — от погреба до крыши, и вверх к звездочкам. Каждое место на теле, к которому он касался, каждая кость. Он тут — рядом, и одновременно там, внутри — в крови, под кожей. Разливается внутри жидким огнем. — И он мое Сердце. Кэйа рядом тихо улыбается. Смеется радостным выдохом. Смотрит с благодарностью, опускает темные ресницы в легком смущении. Мотающая головой Таир тоже о себе напоминает. — А это Альтаир, — продолжает Дилюк. — Наша… — на язык просится слово «беда» и похожие, но вслух вырывается другое: — подружка. И чем сильнее крепчает хватка Кэйи, тем больше в груди разливается успокаивающей правильности. Каждое слово добавляет решимости с его поддержкой. — Мне завтра двадцать, — хранимые для отца слова продолжают вливаться в шелест листьев над головой. — В последний раз я приходил к тебе в восемнадцать, и я помню, как молчал тут, наверное, час. Но сейчас, знаешь… впервые за жизнь я хочу сказать так много, что не знаю, с чего начать. И Дилюк говорит так, как кажется верным. О жестокости ростовщиков и принце в плаще. О том, какими приятными могут быть прогулки по городу. Про дворец — как там все отличается, как тяжело и неприветливо может быть, но какие невероятные люди там есть. Что первая из них — нынешняя королева поднимает простых людей с земли, усмирив вельмож так, как не мог никто прежде. Что его — Крепуса — винодельня, вернулась к Дилюку в виде подарка отца Кэйи —второго. А третья, хоть совсем еще девчушка — спасла их и словом, и делом, когда казалось, что это тупик. Ведь смелости и решимости в ней на десятерых, не меньше. Еще Дилюк рассказывает о других городах, в которых они побывали. Про маленькие поселки с уютными отелями, большие крепости с высокими стенами, проезжие пригороды и шумные порты. И напоследок про странную парочку — генерала и принцессу, под чьей дьявольской улыбкой пряталась потерянная девушка. О том, как Кэйа делил с ним смерть. Что это был конец, который оказался началом — возвращением домой. И что солнце, оказывается, совсем не слепит, если прижать его крепко к себе.                      Слова полностью иссякают лишь когда на кладбище полностью опускаются тени. Безоблачная ночь сменяет последние оттенки тепла на ситцевую синеву, наполняет округу обилием новых звуков и легким ветром подталкивает возвращаться. Альтаир первой прыгает в отодвинутый для нее заборный проем и берет путь на город. Кэйа пропускает их вперед, пролезает последним, а потом застывает на дороге. — Дилюк. От тона, с которым звучит обращение, оглядывается даже Таир. Лунный свет выхватывает искру лукавства в его глазах, подсвечивает излом бровей и пускает тень на поднятый уголок губ. Что-то задумал, не иначе. — Что такое? — Дилюк спрашивает с такой осторожностью, будто резкого слова хватит, чтобы разбить полотно неба и разрушить воцарившуюся атмосферу. — Я хочу с тобой прогуляться, — в мягком ответе Кэйи угадывается подобное желание, но от смысла его слов догадка о чем-то секретном лишь укрепляется. Знать бы только, что он задумал. Нет, не расскажет. — Поздно же, куда?.. — Идем, давай, — но он уже тащит за руку в подозрительно знакомом направлении. — Надо развеяться. — Там где-то пруд — не заплутай, — привычно напоминает Дилюк, сдавшись под напором. И еле сдерживается, чтобы не побежать первым. Где-то рядом низкую траву ерошит гоняющая за мышами Альтаир. На миг хочется окликнуть ее, но уже в следующий она выпрыгивает сама и обгоняет их стрелой. Через пару минут ходьбы далекое уханье совы и лягушачье кваканье остаются позади. Кэйа держит ладонь уже не потому что тащит, а потому что может. Дилюк переплетает с ним пальцы, намеренно замедляет шаг, косится на него. Лунный свет мягко очерчивает его улыбку, и на уста так и просится ответная. Неспешная прогулка навевает память о прошлом. — В этот раз я тут спать не буду, — предупреждает Дилюк. Кэйа мгновенно понимает, о чем речь. — Ты и в прошлый не собирался, — и лукаво улыбается, как будто в самом деле задумал подобное. — Не собирался, — эхом повторяет Дилюк. Не собирался —и еще раз, в мыслях. Два года назад в его планах была лишь одна задача — примитивная, но такая трудная: выжить. Тому, как распробовать вкус жизни, научил Кэйа. Он показал, как хотеть чего-то еще. Засветил звезды над головой. Дилюк неосознанно усиливает хватку, пока не чувствует поглаживаний по костяшкам. Нежных, убеждающих: «я тут, с тобой». Ведь Кэйа так нужен — теперь, когда выживание закончилось, единственный, кто разделил с ним все трудные эпизоды, остается наградой за победу и становится гораздо большим, чем для кого-то может быть человек. Кэйа окружен домашним уютом так, будто носит его в карманах. Его чувства прячутся в каждой мелочи, будь то случайное угощение или неслучайное касание, разделенное на двоих одеяло или поцелуй в лоб ночью. Он — как занимательная книга, пишущаяся прямо на глазах, как неразрывная связь, порождающая твердую уверенность в завтрашнем дне. Он рука в руке, которую чувствуешь даже когда не рядом. Такая нужная, такая родная. Пение сверчков нарастает с каждым шагом, огороженное парой минут редколесья вдоль петляющей дорожки. Альтаир выныривает из темноты кустов совсем рядом и сверкая глазами рвется вперед, на звук. Рваные островки деревьев расступаются друг за другом и резко кончаются широкой поляной, залитой мягким лунным светом, в котором плавают маленькие поющие огоньки. Прилив из картин прошедшего забирается в грудь, согревает изнутри и достает, кажется, куда глубже, чем до сердца. Воспоминание давностью в два года внезапно оказывается столь же близко, что и тот, кто его вызвал. Кэйа ведет к дереву, время от времени оглядываясь с задумчивым лицом, будто и сам возрождает в памяти ту прогулку. Тогда еще их волосы соревновались в длине на уровне лопаток, а не ключиц, Кэйа скрывал свою личность под черным плащом, а их отношения были такими запутанными, что от неопределенности тянуло в животе. Дилюк запоздало замечает у самых корней дерева массивный сверток, и уже хочет сказать об этом, когда Кэйа загораживает собой путь. — Таир! — внезапно зовет он. — Назад! — и подкрепляет свои слова коротким, но резким свистом. Альтаир возвращается молнией, демонстрируя невиданную послушность, как для заинтересованной светлячками собаки. И все же, она внимает каждому слову, обращенному к нему: — Побудь с Дилюком, и не пускай его ко мне, пока я не позову, поняла? Обещающий лай еще больше сбивает с толку. — Постой, что ты там собрался… — не успевают смутные сомнения оформиться в более четкие предположения, как Дилюка опять прерывают на полуслове. — Нет-нет, — Кэйа решительно обхватывает его за плечи и деликатно отворачивает от дерева. — Вы с Альтаир побудете тут, ладно? Всего две минуточки, я долго не буду. — Валяй, — одно слово, один нетвердый кивок, и Кэйа исчезает. Дилюк успевает только оглянуться на то, как он склоняется над свертком, хватает его и исчезает за массивным стволом дерева без шанса подглядеть, что там происходит. А в следующую секунду за рукав цапает Таир, укоризненно глядящая снизу вверх. Ты, мол, согласился его подождать — чего тогда подглядываешь? На такой наскок на его совесть Дилюк нападает в ответ — приседает на корточки, равняясь с ней в росте, и хорошенько ерошит густую шерсть обеими руками, негромко приговаривая: — Что, хитрюга? Выпросила что-то у этого добряка за услугу, да? Альтаир раззадорено тявкает и пытается уйти от взбучки, а когда не выходит, мотает головой в разные стороны, будто эту хватку так легко с себя скинуть. — Признавайся, что он тебе предложил? — и дальше дразнится Дилюк. — Думаешь, я не догадываюсь, чего ты такая послушная? Признавайся, разбойница, а то одуванчик из тебя сделаю, — обещает он, как будто она и в самом деле может говорить, но только не хочет. Таир, уже порядком взъерошенная, отвечает на шалость в привычной ей манере — громко щелкнув зубами рядом с его пальцами, и вот уже Дилюк с шальной улыбкой защищается от острой пасти, еще бодрее всколачивая ее шерсть, когда попадается момент. Альтаир рычит, делая вид, что угрожает, но когда успевает хватануть клыком за ладонь — укусы у нее такие мягкие, будто грызет не зубами, а дольками чеснока. — Ах ты еще и кусаешься? — наигранно возмущается Дилюк. — Негодяйка какая. Это тебе с лап не сойдет, поняла? — и наваливается на нее всем телом. Прохлада земли под спиной совсем не чувствуется, когда Таир в попытках укусить за нос оттесняет его в траву, и когда Дилюк намеревается нанести финальный удар щекоткой шеи, поляну внезапно заливает свет гораздо ярче лунного. Они не сговариваясь прекращают резвиться и вдвоем оборачиваются к источнику. Кэйа выходит из-за дерева, и за его спиной что-то горит. — Дилюк, — видно, как он старается держать лицо, быть серьезным. — До полуночи осталось не так долго, так что я подумал, что могу начать уже се… — но проигрывает, стоит ему заметить, в какой позе развалился тот, к кому он обращается. — Вы чего на земле валяетесь? Клац — Альтаир в моментной тишине громко щелкает зубами Дилюку возле носа. — Таир, все… Мы ничего, — Дилюк кое-как оттесняет ее от себя и поднимается, оттрепываясь от земли. — Так что ты говорил? И что ты… зажег? Кэйа смотрит взглядом надутого мальчика, которому только что развалили песочный замок. На Таир, на Дилюка, себе за спину. Фырчит осуждающе, ставит руки на пояс и хмурит брови. — А можно, блин, не портить сюрпризы, которые я готовлю? — негодующе требует он. Серьезный, ни тени улыбки на лице. И в самом деле что-то очень важное удумал. — Прости, — на ходу извиняется Дилюк. — Можно. Что за сюрприз? Давай. Кэйа смеряет его оценивающим взглядом, но все же щадит, начав идти навстречу. Или нет. Ладонью упирается в грудь и тормозит Дилюка на полпути. — Не портить, — ворчит он, — это значит выровняться по струнке, стоять и ждать моего приглашения, а не нарываться на немилость всякими дуростями. Таир с интересом вертится у их ног, нюхает Кэйю и во всю пытается поучаствовать в беседе, но ей шанса не предоставляют. — Понял, — покладисто кивает Дилюк, прекратив оттрепывать свою куртку. — Стою, жду. Не нарываюсь. — Молодец, — тон Кэйи теплеет, но глаза в последний раз обеспокоено бегают в поиске к чему придраться. Не находят. — Ладно. Закрывай глаза. Под опущенными веками все чувства обостряются. Древесно-смолистый аромат перекрывает естественные запахи леса, в ушах с каждым шагом поднимается потрескивание огня, а о передвижениях Альтаир сигнализирует тихий шорох травы в стороне. Слева за руку держит Кэйа, и ведет он так осторожно и медленно, что в мысли закрадываются подозрения, что взгляд его точно лежит у Дилюка на лице. — Секунду… Постой тут, — Кэйа отпускает и шуршит чем-то совсем рядом. — Секундочку. Таир, это не тебе… — бормочет он. — Не суй нос… Сбоку брякает что-то металлическое, на руке опять чувствуется чужая, и на поляне становится тихо-тихо, когда по безымянному пальцу скользит прохладная железка. — Можешь открывать, — не в пример тише просит Кэйа. И Дилюк слушается. На пальце сверкает россыпь ярко-синих камней, звездной дорожкой упавшая на кольцо с шестигранной огранкой. Сглаженная сталь контрастирует со вбитыми в нее драгоценностями — обычно такие материалы не совмещают. — Лазурит? Кэйа скромно кивает, но продолжает молчать, словно это не все. Дилюку тоже так кажется. Есть в подарке что-то еще — то, из-за чего все еще не звучит поздравление, и из-за чего он сам еще не благодарит. Пальцы сами по себе поглаживают колечко. Отдаленно знакомая текстура, форма похожа на что-то, что он уже держал в руке однажды, но нужный образ упрямо не приходит. — Что это? Ответ — короткий взгляд, исполненный надежды. «Угадай». Еле заметный металлический запах угадывается лишь когда украшение касается носа. Что это? Откуда? Когда? В голову бьет метким воспоминанием прямо из старого двора, и относит в тот день, где Кэйа впервые сделал ему подарок. Не деньги, которые он тайно подбросил, и не лекарства, которые заставил принять, а то, что Дилюк принял у него добровольно. — Это мой кастет? Кэйа сияет от радости, бросается на шею и крепко-крепко обнимает. — Хочу всегда быть с тобой, — шепчет он, целуя в висок. — Даже если в мыслях. Смотри на него и помни, что я люблю тебя больше целого мира. С днем рождения. Дилюк невпопад оставляет на нем такие же поцелуи и притирается ближе, прячет нос в мягких прядях волос, жмется ближе, чем позволяют губы, обвивает руками так, что при желании мог бы посчитать ребра, и застывает. — Спасибо, — шепчет рвано. — Спасибо, Сердце мое. За спиной Кэйи становится видно, что он делал, когда просил подождать — в земле горит воткнутый в подпорку факел, рядом лежат аккуратно расстеленные пледы, а поверх них ждет прикрытая скатертью корзинка. Кэйа безумец — когда успел только это все принести? И ради кого — ради него, Дилюка? От этого сердце сжимается еще радостнее, будто все эти чувства хочется всю запихнуть в себя, утрамбовать в груди и не выпустить ни одной бабочки, ворошащей нутро. Разве что только для того, чтобы поделиться ими с Кэйей. И немного — бегающей рядом Альтаир. — Я тоже, — шепчет Дилюк, не разрывая объятий, — хочу всегда быть с тобой. — Думаешь, я не продумал этого? — Кэйа щекочет шею своим смехом, как бы ни пытался изобразить укор. Выпутываться из объятий в такой момент совсем не хочется, но интерес перевешивает, и Дилюк отпускает. Кэйа тут же ныряет в карман, свободной рукой ловит его за запястье, а через миг вкладывает в ладонь нечто уже ожидаемое. — Продумал, — подтверждает Дилюк, рассматривая второе кольцо. Кэйа протягивает руку тыльной стороной, и ободок с красными вкраплениями идеально обхватывает его безымянный палец. — Мне страшно спрашивать, как ты осуществил все это, — признается Дилюк, оглаживая его руку. — А ты и не спрашивай, — и что бы ни прятала под собой беззаботная улыбка, а дальше нее Кэйа совсем не собирается признаваться. — Разве представь, как трудно было измерить твой палец… Догадка приходит на ум коротким воспоминанием: — Это в ту ночь, когда ты ползал под кроватью? Общий хохот поддерживает даже лающая Таир.                      Чуть позже, когда самые интересные разговоры исчерпывают себя, а оставшаяся в корзинке еда достается Альтаир, Кэйа делится еще одной новостью. — Не только тебе пришло письмо, — признается он, развалившись на пледе. — От…? — начинает спрашивать Дилюк. И без слов понимает. По взгляду. Сложному, задумчивому. — …где она? Кэйа неопределенно качает головой, лежащей у Дилюка на плече. — Когда писала, была у восточной границы страны. Сейчас рассекает где-то по соседским лесам — хочет увидеть Холодное море. А потом направится к горам. — А что генерал? — Даже дописал строчку от себя, — смеется Кэйа. — О чем? — Что-то о том, чтобы я не забывал его тренировок, — он неопределенно пожимает плечами. — Такое, конечно, попробуй забудь… Как он меня гонял пока учил, ха-ха. Надеюсь, Боудике он устраивает такие же занятия. Она никогда не верила мне, что это так выматывает… — Кэйа обрывает себя, очевидно, решив, что слишком заговорился, и танцующий огонь тенью роняет на него легкую тоску. Дилюк подбадривающе треплет его по голове, не позволяя раскисать. — Хэй. Не замолкай, это же я. Поделись. Кэйа слегка улыбается, приподнимается на локте и слушается: — Ну… Я рад за нее, знаешь. Далеш поможет ей найти себя. Даже если они не сойдутся как пара — знаешь, он все-таки намного старше ее… Но это дело не наше. В любом случае, он мудрый — очень мудрый мужчина. И если кто и направит ее на верный путь, так это он. И в последнее время мне так легко на душе, когда я думаю о том, как под его руководством у нее все налаживается. Как она живет свою жизнь, а не мамину. И что бы сейчас ни делала Боудика, а больше всего Дилюку радостно от того, как легко Кэйа открывает ему душу теперь.                      Полночь охлаждает воздух, вынуждая завернуться в один из пледов, поверх которого собой греет Альтаир, впервые получившая разрешение залезть прямо в «постель». Корзинка, вначале полна угощений, лежит теперь на боку с пустой бутылкой и рассыпанными по траве орешками — единственным, что не осилила даже мисс Всеядная. Кэйа, хитрый жук, довольно улыбается тем, что провернул. Ведь пакеты, которые он нес утром — никакой не подарок, как думал Дилюк. Там в самом деле была еда на завтра. Просто еда. — И зачем было ее от меня прятать? — ленивая беседа, как и догорающий факел, спасают от сна из последних сил. — На случай, если ты откажешься, — Кэйа прерывается, чтобы зевнуть, — оставаться тут на ночь. — И как меня убедит еда дома? — увы, голова работает с трудом. — А так, что ты не будешь мчать на рынок с самого утра, — с ноткой негодования объясняет Кэйа. — А проведешь со мной побольше времени, которое мы потратим на празднование. Дилюк хочет возразить что-то еще, но Кэйа утыкается носом ему в шею и мягко целует в ключицу. — Не ворчи. И больше не ворчится, даже в мыслях. — Я тебя люблю, — зато хочется поделиться тем, что поет под ребрами. Тихо-тихо, на ушко, чтобы никто этих слов не украл. — Люблю. Кэйа оплетает в ответ еще сильнее — ногами, руками, запутанными волосами, рукавом стянутой с себя рубашки. И с ним хочется срастись в одно целое. Так, чтобы навсегда.