На задворках того, что казалось снами

Безликие города сменяются друг за другом, по кругу повторяя один и тот же сценарий для своих гостей. Дилюк давно перестал различать названия, пытаясь прожить день за днем по одинаковой схеме. И будь он один в своем путешествии, все бы действительно происходило по тому же плану. Выбрать следующий пункт назначения, узнать маршрут, оценить расстояние, определиться с путем и временем. Дойти на своих двоих, взять коня на перекладной или примкнуть к странствующему торговцу по пути. На подъезде к городу соскочить, свернуть или обойти пешком, чтобы не попадаться на глаза сторожевым и пробраться окольными путями — в поиске дыр в заборах или лазанью по деревьям, растущим вплотную к стенам он давно стал профи. Впрочем, это не главное. Дальше следует потеряться между улочек и найтись в первом попавшемся баре. Там же разузнать последние новости, слухи, сплетни, присмотреться к объявлениям о розыске и оценить риск быть опознанным. В случае, если тот самый похититель принца у всех на слуху — повторить все заново, начиная с выбора следующего города. Если история сюда не дошла — обивать пороги городских гильдий и цехов, искать объявления о найме на столбах и таскаться по рынку в поиске ночлега и подработки на неделю-вторую. И опять начинать все заново, как только карманы в достаточной мере потяжелеют от монет. В теории, план несложный, всегда включает в себя запасные пути отхода и имеет логическое завершение. На деле же, всегда есть одно обстоятельство, из-за которого все идет наперекосяк, как бы Дилюк ни пытался его учесть. И имя этому обстоятельству Кэйа. Ведь если в уравнение включить и его, то к каждому пункту резко добавляется еще пять-десять дополнительных, половина из которых пускает под откос все возможное, а вторая пытается вернуть как было. Кэйа меняет личность которой притворяется по пять раз на дню, и хорошо если имя выберет мужское. Он привлекает кучу ненужного внимания, а разговоры не заводит разве что с глухими — даже до животных докапывается. Он устраивает представления на ровном месте — стоит только оставить его одного, и можно быть уверенным, что через пять минут возле Кэйи соберутся все зеваки на площади, все пьяницы трактира и все бабки на рынке. Ему хватает минуты, чтобы умыкнуть виолу у какого-то уличного музыканта, начать учить какого-то парнишку жонглировать яблоками (Чужими, Кэйа, чужими!) или влезть в драку в качестве судьи, комментатора и победителя одновременно. Стоит Дилюку выйти по нужде, как Кэйа уже спорит с каким-то пьянчугой, кто больше выпьет. Побеждает, кстати, Кэйа, потому что соперник, который вырубился, выпив вдвое больше, выбыл из соревнований. Кэйа спорит о том, куда ехать, выбирая дорогу не по ее удобности, а по, например, наличию озера, в которое обязательно затащит купаться, и хорошо, если без лошадей. Выбор этих самых лошадей Дилюк перестал доверять ему, когда Кэйа привел иного вида животных с заумной историей об интересном времяпровождении. — На ишаках тебе интереснее?! Думаешь, я поверю в эту чушь?! — Ты не ценишь опыта, который предоставляет тебе жизнь! — отбивался Кэйа, до последнего делая вид, что его не развели на коней. И хоть чужих ослов, как и свои деньги, удалось вернуть, но так гладко проходит далеко не все. Ведь только Кэйа умеет усложнять любую работу, пытаясь сделать ее проще. Он делает все по-своему, каждому инструменту находит новое применение, а если напортачит, то ждет спасения от Дилюка и по окончании работы долго заговаривает зубы мастерам, пытаясь приукрасить все, что успел сделать Дилюк, и самого Дилюка тоже: то цветочек ему за ухо заправит, то листиками волосы украшает в виноградниках (Кэйа, нас выгонят с работы!), то сердечки на спине рисует, когда в особо жаркий день их нанимают покрасить забор. Дилюк ворчит, спасает его, прикрывает перед недовольными работой ремесленниками, торговцами и землевладельцами — у кого они только не подрабатывают за это время, пытаясь скопить денег. Работа выматывает. С Кэйей, у которого из опыта тяжелого труда были только развлечения в отеле, должно быть еще сложнее. Самому Кэйе — должно особенно. Но этот балбес находит выход в веселье. Чудит, глупит, делает не так, не то и не там, как ему говорят, но не расстраивается, а смеется. И даже после работы, когда они вдвоем плетутся отдыхать смертельно усталые, Кэйа не унывает. И оттого не получается унывать у Дилюка. Он предлагает посоревноваться наперегонки, донести Дилюка на руках или сам — на руки, когда Дилюк отказывается нести его. Пританцовывает, когда слышит музыку, или поет сам. Необузданный человек-праздник, которого остается только направлять и надеяться, что ничего не взорвется. На протяжении весны Кэйа подрос еще больше. Теперь он догнал Дилюка в росте и привык грозиться, что это еще не все, проверяя пару раз в месяц, не стал ли он выше. Пока что не стал, но то и дело ерошит себе волосы, чтобы таким казаться. Точнее, то что от них осталось. Новые имена для посторонних они выбрали, как только скрылись от погони. Закрытая одежда с капюшонами помогала недолго — работать в такой, когда пригрело солнце, стало просто невозможно. Но вот чего им было одинаково жаль, так это волос. Не своих — наоборот. Дилюк жалел волосы Кэйи, Кэйа не мог позволить Дилюку состричь свои. Пришлось ограничиться головными уборами ради спокойствия друг друга. Кэйа прятал волосы под косынкой, Дилюк же раздобыл себе большую, соломенную шляпу, длинные поля которой часто страдали из-за дерганий, служа прикрытием для Кэйи, лезущего целоваться, когда ему вздумается. И все же, в одном из городков их постигла неудача, и никакое прикрытие не уберегло от стукача, который припер Дилюка к стенке, узнав по выбившимся из-под шляпы волосам. И благо Кэйа задержался достаточно, чтобы неожиданно для этой крысы явиться сзади и хорошенько вытрусить из нее всю дурь. А после того, как мужчину оставили привязанным к дереву за пояс собственных штанов, все равно пришлось делать большой гак на восток, путая следы много дней. Но как только они остановились на привал, Дилюк сам вручил Кэйе нож. — Состригай. На этот раз Кэйа не протестовал. А когда закончил, передал инструмент Дилюку, требуя того же. Никто не жалел, когда локоны горели.                      Время от времени в голове всплывают воспоминания о блужданиях родным городом после работы. Серость, не просто пачкающая пальцы, а утягивающая по пояс тогда, отскакивает от него теперь, гонимая вертлявым мышонком, норовящем увильнуть в первую лучшую нору с ним на пару. Дилюк из них двоих — голос разума, направляющая рука, отвечающий за принятие мудрых решений лидер. Кэйа в девяти случаев из десяти — уязвимое место. Поверить, что ему в самом деле восемнадцать, можно только в моменты, когда Дилюк не справляется сам. Тогда он становится таким, как в первую встречу. Но сейчас, спустя два месяца после их стычки с Боудикой, его привычная беззаботность с каждым днем соблазняет Дилюка на самые разные авантюры. И с этим ходячим набором самых разных безумств приходится смириться, ведь главный осложняющий фактор в совершении побега, по совместительству — главная его причина.                      Последний город в списке и предпоследний шаг до свободы встречает их широкими улицами, оживленными горожанами и цветущими вишнями во дворах домов. Середина мая слепит глаза солнцем, на которое Дилюк так любит поворчать. Здесь, на северо-востоке, в одном из двух морских портов королевства, они ждут прибытия судна, регулярно совершающего рейсы в соседнюю страну — каравеллу по имени Мираж. Время до ее прибытия тянется особенно долго. Деньги на места на борту уже скоплены, рюкзаки с весьма скромными пожитками собраны, дни до отъезда можно сосчитать на пальцах одной руки. Сейчас, когда они не заняты работой, даже тот энтузиазм, с которым Кэйа пытается найти им развлечение, успевает себя исчерпать, и все сводится к тому, что они просто отсиживаются в захудалом гостевом доме недалеко от пристани, время от времени выбираясь в город за едой — уж слишком у хозяина скудное меню. Пока не наступает их последний день.

***

Дилюк решается подняться на борт, только по пять раз удостоверившись в каждой мелочи. Проверяет содержимое рюкзаков, карманов, одежду в целом, наличие Кэйи под боком. Его интересует вид капитана, чье описание он ненавязчиво выведал у местных рыбаков парой дней ранее, каждая полустертая, но узнаваемая буква названия корабля. Еще один взгляд на Кэйю. И вновь вскользь по ряду пришвартованных судов: одинокому галеону, паре баркасов, потрепанным когги с такими же мыршавыми владельцами и многочисленным рыбацким шхунам. Кэйа не задумываясь повторяет маршрут его взгляда, пока ждет посадки. Смотрит, чтобы отвлечься. Обращает внимание на все подряд и одновременно ничего. Считает количество прилавков на пристани, груз и провизию в больших ящиках, которые матросы долго загружают внутрь, тринадцать любопытных чаек, обсевших сваи, завязки на рубашке Дилюка, еще один его взгляд на себе — этот третий. А Дилюк в своем беспокойстве опять идет по кругу: рюкзак, одежда, капитан, корабль. Кэйа с успокаивающей ответной улыбкой. Рюкзак. Ободрить бы его, притянуть поближе. Да только в таком месте не притянешься — на пристани их каждая собака видит. Приходится довольствоваться короткими фразами и выразительными взглядами, в которые Кэйа вкладывает самые искренние «все будет хорошо», которые только может, только бы утешить. Все получится, ты же знаешь. Иначе для чего оно было? Если бы только заглянуть немного в будущее, чтобы ему рассказать. В будущем Кэйи они уже давно за морем. В будущем, которое он рисует в голове, они уже совсем взрослые, бородатые. Только чур без пивных животов! Там, в этом будущем, у них есть небольшой домик и, может быть, клочок земли — у них ведь обязательно получится. Они спрячутся, поселятся далеко, очень далеко от места, которое называли домом — в доме новом, настоящем. Отпустят волосы, найдут себе занятие по душе и больше никогда не вспомнят о прошлом. А пока что главное, что тот, кого он желает, уже рядом. Единственный, кто может дать уют, уже с ним. Уже под конец Дилюк раздаривает по внимательному взгляду каждому пассажиру и матросу, чуть не свернув прямо с трапа, потому что один из последних показался ему каким-то знакомым, но все же шагает вперед под натиском Кэйиного красноречия и незаметных посторонним толчков в спину. — Матрос как матрос. Давай, Дилюк, пошли, — просит он. — Отказываться от поездки из-за черт знает на кого похожей рожи — не то, что мы можем позволить себе сейчас. — Угу. А уже через пару часов на борту Дилюк начинает говорить о плохом предчувствии. О, ну что за воплощение эмоции волнения в людском обличии? Кэйа готов завязать ему глаза, только бы получить то внимание, которое он уделяет окружающим, пытаясь усмотреть за всем подозрительным. Ведь когда Кэйа выходит на палубу, позвякивая ключами от каюты и перетрясая в голове уже придуманное для них будущее (то, где они меряются бородами и весело вспахивают землю плечо к плечу), Дилюк, вместо того, чтобы спокойно наслаждаться видом моря, буравит взглядом матросов. — Хэй, — Кэйа опирается о борт рядом. — Расслабься. Уже все. Волны шумят, разбиваясь о корабль, паруса трепещут на ветру, а город скрывается за горизонтом. Нужда в постоянной спешке взяла паузу пару часов назад, а его все еще не отпускает. — Там мужчина на тебя смотрел… — начинает Дилюк, глядя на все, кроме Кэйи. Ну нет, пора это прекращать. Переживания из-за случайных взглядов — это уже перебор. — Стоп. Кэйа встает напротив него, хватается за бортики по сторонам, не позволяя Дилюку отойти, нависает, даже приподнимается на цыпочки, только бы загородить ему вид на всяких ненужных мужчин, палубу, мир. — Кэ… — Хватит уже, чтоб тебя. Остановись и отдели реальность от своих боязней, которые давно остались на суше. Перестань и взгляни на меня. И Дилюк, наконец, смотрит. Смотрит, слушает его. — Мы почти это сделали, — голос почти сразу хрипнет, но Кэйа берет себя в руки, намереваясь высказаться. — Два месяца работали в поте лица, недосыпали, сторожа друг друга, шарахались всех и вся. Срывались с места на место при любой опасности, путали следы и обманывали стукачей, столько раз рискуя быть пойманными. Я просто выть готов от понимания, что за морем нас ждет то же самое, если Боудика позаботится о получении разрешения на нашу поимку и там! Поэтому, позволь нам взять передышку хотя бы сейчас, пока мы беспомощны в передвижениях. Все равно никуда отсюда не денемся, пока не доплывем — разве что ты собрался воевать со шпионами в воде. Или собрался? — притворно щурится Кэйа, вглядываясь в его лицо. — Нет, — фыркает Дилюк, виновато опустив голову. — Тогда, как считаешь, мы заслужили немного отдыха? — Кэйа тянет его за подбородок, заставляя смотреть на себя. Лицо Дилюка смягчается, но брови все еще хмурятся — выдают сомнение. Маленький недоверчивый тревожник. — Но если так понравились бессонные ночи, — Кэйа меняет тактику, скользнув рукой ему на торс, — то я могу устроить еще парочку, — и заигрывающее подмигивает, внаглую пытаясь отвлечь. — Всего-то парочку? — Дилюк подхватывает изменившуюся атмосферу, а следом, стрельнув глазами по опустевшей палубе, и инициативу — обвивает за талию сам. — Я помню, что у нас в запасе семь дней. — Эй, имей совесть, — смеется Кэйа, пытаясь дать заднюю. Дилюк с притворным удивлением вскидывает брови. — Как я могу, когда у меня есть ты? — и разит своей притворной серьезностью. — Можешь что? — Иметь, — многозначительно улыбается Дилюк, ущипнув его, чтобы выбраться из объятий. — Ай! Пошляк! — ругается Кэйа вслед. И все же, как приятно от того, что он не разучился дурачиться. — Пойдем в каюту? — Дилюк оглядывается на него на лестнице в нижнюю палубу. Но мгновенное решение пойти следом перебивает низкое урчание. — Э-э-э, — Кэйа тормозит на полпути, прислушиваясь к себе: нет, поют все же не киты, а голодный живот. Он выуживает из кармана ключи и бросает Дилюку. — Иди сам. Я схожу узнаю, где и когда у нас ужин, ладно? Дилюк ловит, меряет его взглядом, прежде чем согласно кивнуть. — Буду ждать. А уже через пару минут повар, несмотря на недовольство ворвавшимся на кухню пассажиром, угощает его приличным куском солонины, говорит, что их позовут через пару часов, ужин будет на верхней палубе, и правильно не повар, а кок. И в этом есть что-то хорошее. Стоять, оперевшись о бортик, наблюдать за бликами солнца в воде и не спеша доедать свое мясо. Знать, что впереди неделя покоя, а в каюте ждет тот Дилюк, который, если сильно постараться, наконец, прекратит думать о всяких предчувствиях, и сможет отдохнуть хотя бы сейчас. И даже несмотря на оптимистичную неправдоподобность своего настроя, Кэйа не может перестать надеяться на перемены, когда они окажутся с той стороны. Безусловно, Боудике понадобится время на то, чтобы разгадать их маршрут, получить разрешение на действие их отряда в чужом королевстве, доплыть следом и продолжить следовать за ними… Но если она уже знает? Если действует не от имени короны и поплывет следом без всяких разрешений? Если заплатит за перевозку другому судну и не станет ждать возвращения Миража? Что, если она уже ждет с той стороны.? Мрачные мысли, обычно звучащие с другого рта, неохотно вытесняются из головы. Никаких «если». Мы справимся, даже если она сядет с нами на один корабль. Кусочек солонины, завещанный Дилюку, Кэйа бережливо несет ему в каюту.

***

К вечеру волны утихают, уступая гостям моря спокойную трапезу. Дилюк садится на ящик спиной к заходящему солнцу и ставит ужин на импровизированный стол в виде бочки. — Лучше, чем я ожидал, — признает Кэйа, оценивая предоставленные им харчи. Несколько таких же пассажиров за соседними столами уже во всю наслаждаются своей кашей, стуча деревянными приборами о миски. — Хочешь мой сыр? — предлагает Дилюк. Вот же любитель показывать заботу там, где надо проявить ее к себе. — Ешь все, — строго перебивает Кэйа, взглядом запрещая ему предлагать еще что либо. — А то сам накормлю. — Боюсь-боюсь, — дразнится Дилюк, не скрывая улыбки. Кэйа тянется по свою кружку. — Вино? — удивляется он, взглянув на темную жидкость. — Думал, ничего кроме воды, нам тут не видать. — Хорошо хранится, поэтому. Но я не большой любитель, — Дилюк с сомнением принюхивается к своему. — Может, ты… — Эй! — Кэйа уже и отругать его готов. — Пить надо обязательно, так что не смей отказываться! — Ладно-ладно, — сдается Дилюк, делая глоток на пробу. — Какое-то не очень. — Ты плохо распробовал, — критикует Кэйа, основательно приложившись к собственной кружке. Дилюк следует его примеру, хоть и кривится почти сразу. — Нормальное, — стенает плечами Кэйа, скрывая в кружке свою перекошенную мину. О, если эту разведенную кошачью мочу можно назвать вином, то матрос, чуть не упавший с мачты часом ранее — настоящая придворная танцовщица. — Врешь, — просто говорит Дилюк. Без упрека, без издевки. — Вру, — Кэйа так же просто соглашается, вытирая рукавом рот. Совсем не по принцевски, и очень даже по Дилюковски — берет пример. — И пьешь. — И пью, — и еще разок по кругу. Споры, даже самые незначительные, кажутся такими лишними сейчас, когда вокруг лишь бесконечная водная гладь да несколько человек, не имеющих значения в их мире на двоих. И то ли так действует вся эта атмосфера, то ли Дилюк сегодня особенно обворожителен в свете прячущегося солнца, но слова так и просятся на язык: — И буду пить, даже будь это просто прокисший виноград с уксусом. — Не знал, что тебе так полюбилось вино, — и все же ворчун в Дилюке упрямо пытается испортить момент. Момент, который так сильно хочется сделать особенным. — Не вино, — отрицает Кэйа. — Мне полюбился ты. Дилюк смотрит, будто хочет уточнить, что еще Кэйа готов выпить ради него, но не решается перебить, когда слышит продолжение. — Я рад делить с тобой что угодно, слышишь? — а слова так и рвутся наружу, порождая новые и новые воспоминания. — И жареного вепря на королевских банкетах, и безвкусные супы на борту потрепанной каравеллы. Спать на мягкой перине, закрывшись балдахином или в скрипучей кровати, под которой беснуются крысы, отдыхать в королевских садах или пахать на полях под солнцем, быть принцем или беглецом — мне все равно, пока ты рядом. Кажется, даже застывшие во времени волны не решаются вмешаться до последнего слова. — Пускай, я не самый лучший спутник, и знаю, как ты со мной намучился… — и все неудачное приходит в мысли тоже. — Кэйа, все в поря… — Дилюк собирается перебить. — Не спорь, я знаю, что тебе со мной тяжело… — но Кэйа не позволяет. — И я рад этому, — нет, все-таки позволяет. — Рад, что ты остаешься собой, — ведь Дилюк говорит с не меньшей решимостью. Приходит очередь Кэйи слушать. Видеть, как у него вмиг загораются глаза, равняется осанка, меняется выражение лица. — Для меня это обычная обстановка, — у Дилюка в голосе бесконечная нежность, трепет в каждом слове, будто боязнь спугнуть неверным словом, — но ты ведь не отсюда. Тебе тут все ново и незнакомо. — Но ведь и ты попал в палац из-за меня, — Кэйа пытается ответить столь же мягко, не нарушая возводимой в разговоре легкости. — Не сравнивай, — а тихие ответы Дилюка звучат как мягкие поглаживания, как маленькие поцелуи в щеки. — Ты показал мне тот лучший мир, в котором живут лишь избранные. Я же забрал тебя из него. Дилюк поджимает губы, хмурится в сожалении, и его тут же хочется ободрить и оправдать. Но продолжение его слов чувствуется болезненным укусом в череде ласк: — Когда мы были в отеле, я думал отправить тебя обратно, — внезапно признается он. — Наговорить ерунды о том, что разлюбил. Чтобы у тебя ко мне осталась только обида или даже ненависть, с которой ты бы вернулся домой и нашел себе кого-то твоего уровня. Не выживал в бедности, не находился в опасности, не… — Дилюк… — Кэйа чувствует, как в груди что-то обрывается. — Что ты такое говоришь? — Но я того не сделал, знаешь почему? — Дилюк становится таким серьезным, словно сейчас прозвучит что-то плохое. — Почему? Но оно не звучит. — Потому что ты справился, — его слова залечивают, восполняют сказанное ранее еще одной порцией нежности. Как объятия, как касание лбами. — Справился? — грудь наполняется такой теплотой, будто внутри горит кусочек заходящего солнца. — Да, — Дилюк решительно кивает. — Ты не жалуешься, не раскисаешь, не нудишь о плохих условиях, хотя имеешь полное на то право, учитывая, во что я тебя втянул. Несмотря на сорвавшуюся улыбку, за такие предположения его хочется покусать. Вот и как ты можешь так обо мне думать, чудо ты мое? — Дилюк, поверь, мне не важно, где я, если рядом ты, — но вслух вырывается лишь нечто понимающее, успокаивающее. — Я знаю. Знаю, но так долго боялся, что однажды тебе надоест. А ты все такой же балбес, — Дилюк все же тянется к нему рукой, прикасается, поправляет отросшую прядь волос. — И я невероятно счастлив видеть, что не лишил тебя чего-то, когда потянул за собой сюда. Так что пожалуйста, не прекращай. — Даже если тебе в тягость мои выходки? — хитрит Кэйа, одной фразой припоминая, сколько раз Дилюк на него ворчал. Но сдается, сраженный наповал услышанным: — Даже если тебя приходится спасать или прикрывать, я никогда не против. Это полностью компенсирует счастье, которое я испытываю, когда ты рядом. Чтобы дать ответ, приходится силой вытаскивать себя из охватившего прилива чувств. Но когда получается, от ответной улыбки Дилюка по спине идут мурашки. — И в горе и в радости? — нет, все же, чувства руководят Кэйей, а не он чувствами. — И в горе и в радости, — а Дилюк смотрит с такой нежностью, что сердце начинает щемить. И когда Кэйа чувствует его руку на своей, так сильно хочется притянуть его к себе, что сдерживает лишь понимание, что в стороне все еще есть люди. — Пойдем… — а договорить уже не получается. — Внутрь? — подсказывает Дилюк. Внутрь, да. А теперь вслух. — В… Язык деревенеет. Внутрь. Надо договорить. И остальные части тела тоже начинает отнимать. — Кэйа? Ноги отказываются двигаться. Руки не поднимаются. Сердце ускоряет стук — гулкий, громкий, болезненный. Шея затекает так, будто вокруг нее что-то намотано. В то что изначально было нахлынувшими чувствами, вмешивается нечто, лишающее возможности руководить движениями. — Кэйа? Ладонь выскальзывает из его хватки. Что это? Падение на пол чувствуется отдаленной вспышкой боли в затылке. Как будто тело становится чужим. Моя любовь слишком тяжела для физической оболочки? Дилюк рвется к нему, падает на колени рядом, пытаясь поднять. — Что с то… И застывает на месте. Горбится так, будто ему тяжело просто сидеть. — Падай уже. И когда Дилюк следует приказу знакомого голоса, тряпичной куклой рухнув наземь, мысли озаряет маленьким пониманием, что произошло. Стены их маленького мирка рушатся как дешевые декорации. Идеальность момента слезает с происходящего уродливыми потеками, вместо солнечного неба сверху зияет черная воронка. О, этот замок на двоих с самого начала был построен на трясущейся земле. «Справимся, даже если она сядет с нами на один корабль», так хотелось думать. А она в самом деле села. Села и совершила ход, против которого нет контратаки. В полной беспомощности получается лишь смотреть на лицо Дилюка, искаженное болью. Силуэту за его спиной они проиграли, не успев начать. Безграничная жалость растекается телом вместе с отравой. Так дело было в вине? Жаль, даже спросить не получится. Не получится больше ничего. Почти онемевшая рука чувствует касание. Отличает теплоту чужой ладони от твердости пола. Пытается сжать пальцы. Но так и остается лежать. — Прости, — одними губами шепчет Дилюк. И улыбка, которую он из последних сил рисует на лице, столь хрупкая, что вот-вот прервется дорожками слез, которые уже собираются на его глазах. Горечь на языке отдает горестью в сердце. Прощай. … Завеса, отделяющая их от внешнего мира, слегка приоткрывается, не отпускает, заставляя продолжать существовать еще немного. С той стороны, где Боудика наверняка радуется своей победе, слышен лишь тихий шум моря. И это хорошо, ведь слышать ее голос в последние минуты жизни совсем не хочется. — Все, — и все-таки человеческий голос вклинивается в тишину. — Это конец. Знакомый тон будоражит остывающее сердце, заставляет думать, мыслить, вспоминать. Кто это и почему он звучит так знакомо? И почему его все еще слышно, если это в самом деле конец? В угасающей картине мира видно, как Дилюк опускает ресницы. Последние заходящие лучи ласкают его веки — солнце передает ему последний поцелуй. У Кэйи тоже больше не остается сил держаться в сознании. И пускай еще слишком рано, но приятно делить смерть с любимым человеком.

***

Боудика во всю дышит видимым перед собой. Запоминает каждую мелочь, ловит каждую секунду времени, сохраняя в голове. — Все. Это конец, — генерал Далеш останавливается рядом, молча глядя на тела. Конец. Вот как выглядит свершившаяся месть. Немного свободы действий генералу, вера в его стратегию, и спустя два месяца в их распоряжении выкупленный вместе с полным составом корабль, охотно содействующий власти капитан, солдаты в трюме на случай провала первого плана и оба беглеца. Немного терпения, ожидание, короткая сценка. И небольшая жалость, которую она позволила себе к ним проявить — смерть в неведении. И все. Отрава в вине вместо клинка в сердце. Тихий удар в спину вместо громкого нападения. Идеальный план с минимальным шансом на провал, и вот он, финал — ее обидчики недвижимо лежат лицом к лицу. Я стала лучше, видите? Нет, уже не увидите. Главное, что я сама знаю, что проявила сострадание. Не стала загонять вас в угол как паршивых крыс. Я разрешила вам покой перед смертью. И если совесть во мне когда-либо зашевелится, я смогу смягчить свой грех частичным милосердием. Члены отряда переглядываются, собираясь на палубе молчаливой группой. Что же, время праздновать победу. Ура, наверное? Они мертвы, ура. Может, покричать вслух для пущего эффекта? Может. Но почему же в груди внезапно так пусто? Почему конец такой? Они просто померли. Она — просто осталась. И… ничего больше не происходит. Н и ч е г о. — Расходитесь, парни, — руководит Далеш, и группа в тишине следует его приказу. — Передайте капитану, что уже можно брать курс на запад. Мы возвращаемся домой. Домой. Слово эхом повторяется в голове, оседая где-то в животе не распробованным деликатесом. Нечто известное, проходимое, такое обычное. Но всегда поддельное для нее. Какое глупое слово. Вечер сменяется бесцветной ночью. В грудь, вместе с прохладным воздухом, забирается ледяное ничего. Отражение луны скалит в воде симметричную улыбку. У Боудики не получается растянуть губы даже в кривой. В мечтах этот миг представлялся ей одним из самых лучших в жизни. Момент отмщения за свою обиду, восстановление справедливости, возвращения равновесия. На деле же от одной мысли о том, что в эти безжизненные лица она собиралась смеяться, начинает воротить. Есть лишь холодное ничего, что постепенно увеличивается в размерах и давит на голову, заставляя ее склонить. Важность мести, которая была на первом месте все это время, сходит на нет, открывая взор на следующий пункт списка в сценарии жизни — то, что надо делать после того, как все получится. А дальше не записано ничего. Прочерк. Я не знаю. Не знаю, что делать теперь, когда поквиталась с ними за все. — Боудика, — зовет Далеш. — Что, — вырывается без вопросительной интонации. — Позволь спросить. «Нет», хочется сказать «не позволяю». Уж чересчур метко он ударит, если продолжить диалог. Слишком тяжело искать в себе ответ на то, что обычно звучит, когда генерал говорит таким тоном. А он ведь обязательно заставит покопаться в себе, если ему позволить. Каждый раз это случалось, стоило только вступить с ним в разговор об отмщении. Сколько раз они обсуждали это за время погони — уже и не счесть. Так много бесед о ценности мести, ее последствиях, о морали. Хватило завести с Далешем пару душевных разговоров, и уже к третьему он заменил ей голос разума. И он старался отговорить ее все это время. Проницательный, старательный и расчетливый, но, в конце концов, бессильный против силы ее стремления к расплате. Выполняющий приказы ферзь на шахматной доске. И даже теперь, когда наступил окончательный конец, и победа осталась за ней, старик, возомнивший себя мудрецом, собирается попытаться открыть ей какую-то новую истину. Ну, попробуй же переубедить меня теперь, когда твой противник — уже сотворенная месть. — Позволяю. — Это то, чего ты так хотела? — и Далеш не разочаровывает вопросом. Боудика еще раз смотрит на тела в поиске желанного. Рассматривает их потрепанную одежду, остриженные волосы, надолго застывает взглядом на протянутых друг к другу руках. Даже после конца слуга его не отпускает. После всего они все еще вдвоем. — Я тоже так хочу. Вслух внезапное желание звучит еще хуже, и она надеется, что ее слова заглушил шум поднявшихся волн. — Отравиться? — но то, как Далеш трактует значение этой фразы, заставляет выдать ему все. — Тоже хочу, чтобы у меня был кто-то… преданный как он, — Боудика кивает в сторону слуги и против воли всматривается в его умиротворенное лицо в свете луны. «Это я позволила тебе испытывать эту эмоцию, я» — мысль пытается навести в голове порядок, напомнить, кто здесь главный и кого стоит хвалить. Но в этот раз ничего не работает. Пустота с привкусом горечи не отступает даже после осознания собственной победы. — Что ты чувствуешь, глядя на них? — осторожно продолжает Далеш. Знает, куда надавить. — Чувствую? — Помимо зависти, — и давит. — Ты рада, что они умерли? — медленно подводит к чему-то другому. Вместо ожидаемой радости есть то самое ничего, от веса которого сутулятся плечи. Ничего, укоризненно спрашивающее: так торопилась разобраться с чужими жизнями, что забыла позаботиться о своей? И это убивает любые эмоции на корню. — Нет. Не рада. Далеш понимающе кивает. — Получается, это не твое желание, — и в этот раз даже не спрашивает, а утверждает, будто знает сам. Это ли он чувствовал, когда отомстил собственному брату? Что переживал? Боль? Грусть? Или ту же всепоглощающую пустоту, из-за которой не получается испытать ни триумф, ни радость, ни покой? Не важно. — То, что уже сделано, не может считаться желанием, — с опозданием парирует Боудика, отгоняя от себя назойливые мысли. — И чем же ты это назовешь? — генерал кисло усмехается. — Достижением? По спине идут мурашки. То, чего, она «достигла», недвижимо лежит перед ними доказательством ее успеха. Не «они» — то. Думать о Кэйе и его слуге в таком ключе… боязно. Называть это своими словами — еще страшнее. Даже в уме. Понимать, что там, в их грудных клетках… больше не теплится жизнь. Тревога обвивает тело змеиными кольцами, не позволяет сдвинуться, отвернуться, закрыть глаза. Назвать это достижением… совсем неправильно. — Нет. Не знаю, — Боудика обнимает себя за руки, чувствуя, как тело пронзает холодный ветер. — А я знаю, — вздыхает Далеш. — Ты учинила казнь, — он поднимает взгляд, подкрепляя свои слова печальными глазами. — А они — твои жертвы. На него хочется крикнуть. Спросить, зачем он такое говорит. Приказать замолчать и уходить. Получается лишь ощущать стойкое ничего. Ничего, согласное с генералом. Ведь легче… не стало. Вместо покоя приходит осознание. Я стала убийцей. Вслух вымолвить не получается, но последнее слово повторяется в голове раз за разом, множится и с каждым разом звучит все громче, пока не превращается в голос лежащего теперь на полу Кэйи. Кэйи, которого она лишила жизни. Убийца… Мир перед глазами размывается. …ты убийца… Волны, тихие в море, но такие сильные внутри головы — заставляют присесть, чтобы не упасть. …ты убила нас, Боудика… Как же страшно понимать, что эти двое уже не поднимутся. Как же отвратительно осознавать свою вину за это. Какими же незначительными становятся обиды теперь на фоне смерти. — Н-нет… — голос отказывается слушаться, выпуская из гортани лишь сдавленный писк. Жалостливый, пронзительный, беспомощный. Что это? Я скорблю? Я плачу по ним? — Нет… Я н-не хотела… — но правда выливается в еще одну дрожащую фразу. — Н-не хотела, чтобы было так… Кэйа… Ты с-слышишь? Боудика подползает к нему, пытаясь растолкать. Как же живо он выглядит — такой же красивый, даже в этом тряпье. Такому только вставать и жить, а не лежать тут… — Кэйа, я не х-хотела, вставай… Прошу, я н-не хотела этого делать… Ты меня вынудил, ты же знаешь! Не надо лежать так… Не надо тут… Не надо было заходить так далеко. Слезы катятся по щекам, обращая картину мира в обилие красок. Кэйа опять не слушается. Никогда не слушался, так с чего бы сейчас, да? — Слуга… — в мокрых от слез глазах он превращается в бледное пятно — только волосы на фоне кожи темные-темные. — Скажи ему… Он тебя слушал… Скажи ему встать… Ты Дилюк, я помню. Дилюк, сделай что-то, прошу… — Боудика, — рука Далеша на плече возвращает в реальность. Нет, только не говори этого. Не говори, я не готова услышать… Она вжимает голову в плечи, пригибается, словно защищается от того, что сейчас прозвучит. Нет. Не хочу этого понимать. Не надо. Но вместо «их больше не вернешь» звучит нечто другое: — Ты сожалеешь? Теперь, после конца, нет смысла продолжать притворяться. — Да. — Искреннее? — Да. — Хочешь их вернуть? — Х-хочу. Хочу, но к чему это? И опять, вместо ожидаемого «я же говорил», Далеш опускается на колени рядом с совсем другой фразой: — Что бы ты сделала, если бы могла все исправить? — Исправила бы, — незамедлительно отзывается Боудика, откинув все притворство, в которое ужасно хочется спрятаться. Закрыться от этой проницательности в единственной паре глаз, устремленных на нее. — А дальше? Ты бы отпустила их? Горький смех оседает в горле хриплым звуком. Что это? — Ты пытаешься меня исповедать? Далеш лишь косится в сторону, на парней. — Может быть. Так что бы ты сделала, будь они живы? — Да какая разница? — она вкладывает в вопрос всю безысходность, которая собирается в груди. Всю свою вину, которую сможет смыть лишь водная гладь. Желание прыгнуть за борт загорается в груди так ярко, что отвлекает лишь генерал, который начинает говорить. — Но ты представь, что ничего не случилось. Представить, что они опять два балбеса, бегающие по замку, стоит многого. Сначала задевает проснувшейся обидой, раздражением, ревностью. Потом остужает нахлынувшим с еще большей силой сожалением. Ведь никакая обида не становится рядом со смертью. Смертью, которую им принесла она. Фраза, которую прошлая Боудика произнесла бы с гордостью, бьет в голову бесконечным раскаянием. Заставляет говорить совершенно противоположное желаемому еще день назад. — Я бы вернула их в замок. Обоих. Нет, не вернула бы — пригласила. Я не должна была… распоряжаться тем, что им делать. И не должна была… врать о том, чего они не совершали. — Не совершали? — Далеш и вправду исповедует, слушая каждый ее грех. — Слуга не жег палац, я это придумала, — и Боудика… оправдывает их сама. — Пока горели верхние этажи, он пришел спасать Кэйю… и меня. Он… он… а я его у-уби… Рука Далеша на плече — единственное, что напоминает о том, что она не одна, когда слезы начинают литься ручьем. — У-убила их… Довела… Ненавидела, как они друг к другу тянулись, завидовала. Я отвратительный человек… не заслуживаю… оставаться здесь… на этой земле… — нет, желание уйти следом все же перевешивает, вырывается наружу, заставляет двигаться… — Нет, — рука Далеша сжимается на предплечье. — Сначала… выслушай меня. Тон, которым он говорит, заставляет остановиться и замолчать. — Может, я поступил не лучшим образом, когда вместо тебя решил, как тебе помочь… — Вместо меня? — повторяет Боудика, вглядываясь в его лицо. — Я же согласилась их отравить, значит виновата все еще я. Не оправдывай меня. — Ты согласилась, но я поступил иначе, чем тебе обещал. Полное замешательство на миг оттесняет остальные эмоции. — Иначе? — Да. Маленькая колкая надежда на… неизвестно на что, просыпается в груди, сокращая терпение вдвое. — Говори, — в хриплом голосе собирается сила. — Мои парни действительно нашли травницу, специализирующуюся на создании ядов, — но Далеш медлит, перечисляя то, что ей и так известно. — И его действительно подсыпали в алкоголь. Но то, что кроется между строк, он оставляет на конец. — Я долго думал о том, как помочь тебе, не навредив им. «И у тебя не получилось!» — хочется крикнуть ему в лицо. Но задумчивый вид генерала заставляет прикусить язык, несмотря на все, что продолжает собираться на сердце давящим комком. — И глядя на тебя сейчас, понимаю, что был прав. И что с того, что? — Почему ты меня не остановил? — спрашивает она шепотом. — А ты бы поняла? — Далеш качает головой, глядя на море. — Ты бы остановилась сама, скажи я тебе в лоб, что это не то, чего ты в самом деле хочешь? — Что же. Теперь, ценой их жизней, я знаю… — Ценой своего сожаления, — поправляет Далеш. — И не более. — Ты обесцениваешь их смерть? — пораженно спрашивает Боудика. — Конечно, нет. Я лишь подвожу к тому, в чем я тебе соврал. Сердце опять пускается в пляс. Что же ты сделал, чертов генералушка? Далеш колеблется еще несколько секунд. — Яд не был смертельным, — и четырьмя словами переворачивает все с ног на голову. — Я надеюсь, что ты не передумаешь насчет всего сказанного, ведь они придут в себя через несколько часов. Дыхание перехватывает, пока пальцы ищут пульс у Кэйи на шее. Удар. Два. Три. Дорожки слез текут по щекам, разбиваясь о улыбку. — Спасибо. Спасибо, тебе. Разбитый на осколки мир начинает собираться вновь.