Осознание

— Что ты на себя надел? Гарри смотрел на своё отражение в окне. Очков больше не было. Лицо казалось странным, как будто чужим. Видеть себя в фокусе без привычной оправы — это было как смотреть на мир впервые. И, честно говоря, это пугало. На нём был свитер — серый, слишком широкий, из чужого чемодана. Брюки, которые сидели не идеально. Волосы растрёпаны, и он не старался их пригладить. Зеркало в комнате он вообще снял и положил за шкаф — больше не хотел искать в нём подтверждение тому, кем должен быть. — Новое я, — пробормотал он. Он больше не завтракал с Роном и Гермионой. Просыпался позже, ел в коридоре, в библиотеке, где угодно. Он выбирал пустоту вместо шума. Новую тишину, где мысли звучали громче. Ритуалы разрушались. Он переставил кровати в спальне: свою отодвинул к стене, в угол. Больше не центр. Больше не Поттер. Он заменил одеяло на другое, более тяжёлое. Говорили, помогает от тревоги. А ещё он убрал всё с тумбочки — никакой метки, что здесь живёт тот самый Гарри Поттер. Рон пытался шутить: — Ты чё, бункер себе строишь? Но Гарри не отвечал. Гермиона сначала не вмешивалась. Потом пришла вечером. — Ты уходишь, — сказала она, не спрашивая. — Я… меняюсь. — Но зачем? Он долго смотрел на неё. Потом тихо сказал: — Потому что я больше не хочу быть живой легендой. Мне страшно от того, как много во мне чужого. Она открыла было рот, но не нашла слов. А он добавил: — Если вам нужен тот, кем я был — ищите в своих воспоминаниях.

***

Он шёл в одиночестве по пустому коридору. Левый рукав свитера был закатан. Ветер гулял по галерее, хотя окна были закрыты. Он остановился у гобелена с единорогом. Тот казался таким спокойным. Неизменным. — Поттер? Он обернулся. Панси. Вся в чёрном. Даже волосы убраны в строгий пучок. Но в глазах — усталость. — Прячешься? — спросила она. — Я теперь просто не там, где от меня ждут быть. — Ты изменился. — Ты — нет? Она села на пол у стены. Поджала ноги. — Мне кажется, я родилась в маске. Он сел рядом. Молча. — Все эти люди… они ждут, что мы будем теми, кто им нужен. — Панси говорила тихо, почти беззвучно. — Неважно, какими мы стали. Гарри кивнул. — У меня ощущение, что если я стану собой — меня разлюбят. — Значит, это не любовь, — сказала она. — Это функция. Молчание стало плотным. Но не гнетущим. — Мне иногда хочется исчезнуть, — пробормотал он. — Не навсегда. Просто на пару недель. Чтобы вспомнить, каково это — быть собой без них всех. Панси достала из кармана маленькую жвачку и сунула ему. — Жуй. Помогает от дурацких мыслей. Он усмехнулся и взял. Позже, когда он вернулся в комнату, Рон встретил его ворчанием: — Ты где был? Мы ждали тебя ужинать. — Я не голоден. — Гарри, да что с тобой? Сначала ты кровать тащишь в угол, теперь исчезаешь… Это как-то... — Не твоё, Рон. Тишина стала ощутимой. Рон зло фыркнул и ушёл, хлопнув дверью. Через час в комнату зашла Гермиона. Без слов. Он стоял у окна. — Мы скучаем, — произнесла она. — А я скучал по себе, — тихо сказал он. Она остановилась. — Ты серьёзно хочешь это закончить? Он повернулся. — Я не заканчиваю. Я начинаю. Если вам нужен прежний Гарри — он остался там, где закончилось прошлое. А я — здесь. И только учусь быть. Она долго стояла. Потом медленно кивнула. И ушла, оставив за собой запах лаванды и чего-то чуть горького. Как у прошлого, которое не хочет отпускать.

***

Ночью он снова вернулся к гобелену. Панси не было. Но там лежала записка: "Ты не один. Даже если сам в это не веришь." Он не забрал её. Просто сел рядом. И остался в тишине, где слышно только собственное дыхание.