Осознание

Он чувствовал взгляды. Слишком долгие, слишком острые, слишком тяжёлые, чтобы быть случайными. Они липли к нему, как сырой плащ в дождь, не давая вздохнуть. Впрочем, он уже не отталкивал. Не втягивал голову в плечи, не опускал глаза в учебник, не притворялся, что не замечает. Теперь он смотрел в ответ. Холодно. С вызовом. Иногда — с лёгкой усмешкой. И каждый раз это срабатывало. Люди отворачивались. Спешно. Гарри шёл по коридору, чувствуя, как сквозняк проносится по своду, раскачивая пыльные знамёна над головами. Воздух был влажный, как перед грозой. В Хогвартсе пахло тревогой. Он изменился — и все это чувствовали. Он больше не смеялся с Роном, не обсуждал домашку с Гермионой, не садился за общий стол. Даже сова, прилетевшая с письмом от министерства, не дождалась ответа — он просто отдал письмо Криучу с указанием сжечь. И ничего не объяснил. Сначала они пытались достучаться. Гермиона шептала по утрам что-то вроде: «Ты в порядке?» — но получала в ответ усталый взгляд. Рон стучал кулаком по столу, будто хотел выбить из него старого Гарри. Теперь — просто молчали. И Гарри наслаждался этим молчанием. В нем было место для него. Он знал, что разговор с Макгонагалл не заставит себя ждать. Так и вышло. — Мистер Поттер, — её голос раздался в пустом классе Трансфигурации, когда он уже собирался уходить. — Минуту, если позволите. Он обернулся медленно. — Если настаиваете, — сказал он, даже не стараясь скрыть скуку. Профессор закрыла дверь заклинанием. Привычно. Слишком. И уже это раздражало. — Я наблюдаю за вами, Гарри, — сказала она. Не укоризненно. Не сердито. Просто констатировала. — Уверен, это входит в ваши обязанности. — Вы изменились. — Бывает. Макгонагалл сжала губы. — Мне важно понимать, что происходит. Вы... отворачиваетесь от своих друзей, от школы, от... — От легенды, — закончил он за неё. Пауза. — Это ваши слова. — Нет. Это ваши мысли, — он уселся на подоконник, закинув одну ногу на другую. — Вам просто не нравится, что я больше не герой, каким вы меня запомнили. Макгонагалл подалась вперёд, опираясь на край стола. — Гарри, никто не требует от вас быть героем. Он рассмеялся. Коротко, сухо. — О, нет? А кто тогда ежемесячно зовёт меня в Министерство, чтобы сфотографировать с очередным спасённым котом? Кто присылает письма с просьбами выступить перед детьми? Кто сажает меня в первый ряд на всех мероприятиях, где я должен улыбаться, как декоративная ваза? Её пальцы дрогнули. — Я думала, ты хочешь быть примером. — Я хочу быть живым, профессор. Не витриной. Не постером. Не "тем, кто выжил". Я выжил — и теперь, с вашего позволения, хочу жить. В кабинете повисло молчание. Только снаружи стучал дождь — равномерно, почти ритмично, как капли времени. Макгонагалл выпрямилась. — И что же ты собираешься делать? Разрушить всё, что мы пытались сохранить? — А что вы сохраняете, Минерва? Иллюзию? Или себя? Он встал, глядя ей в глаза. — Я не буду вашим памятником. Я больше не хочу быть… не собой. Он повернулся к двери. — Я не сбежал с поля боя, профессор. Просто теперь оно — внутри. Когда за ним закрылась дверь, она ещё долго стояла, глядя в пространство. И вдруг поняла: Гарри Поттер наконец начал взрослеть.

***

Он не пошёл в Общую гостиную. В последнее время он почти не появлялся там — слишком душно. Слишком много ожиданий в каждом взгляде. Слишком много того, что должно было быть «как раньше». Гарри сел в библиотеке. В углу. Без книги. Просто сидел. Слушал, как шорох страниц сливается с дождём. Он чувствовал, как в груди от чего-то дрожит воздух — но не мог понять, это злость или одиночество. — Ты избегаешь меня? — прозвучал тихий голос за спиной. Он обернулся. Гермиона. Она стояла чуть поодаль, будто опасаясь подойти ближе. На плече у неё соскальзывала лямка сумки, волосы были чуть влажными от сырости, а в руках — книжка с закладками, как всегда. — А может, это ты слишком часто находишься в тех местах, где я есть, — бросил он. Она не улыбнулась. — Ты стал... невыносимым. — Я стал собой. — Нет. Ты стал чужим. Он посмотрел на неё. Долго. — Может, вы просто не хотите знать, кто я есть на самом деле. Она будто вздрогнула. Но собралась. — Гарри, я понимаю, что ты... пережил многое. Что ты устал. Но мы рядом. Мы всегда были рядом. Ты же знаешь это. Он отвёл взгляд. — Именно поэтому я больше не хочу быть с вами. Потому что «мы» — это было тогда. Когда мы верили, что всё закончится, и станет легче. А стало только... тише. Гермиона подошла ближе, медленно. — Я скучаю по тебе, Гарри. Даже если ты вот такой. Молчаливый. Злой. Отталкивающий. Я всё равно… хочу быть рядом. Он сжал губы. — Может, ты просто скучаешь по тому, кто тебе удобен. Она отвернулась. — Ты правда считаешь, что я такая? Что мне нужен «удобный Гарри»? Он не ответил. Гермиона стояла в тишине, как будто надеялась, что он передумает, скажет что-то, что даст надежду. Но он молчал. И в этом молчании был целый мир, который она не могла взломать. — Знаешь, — сказала она почти шепотом, — Малфой хотя бы не притворяется, что с ним всё в порядке. Он поднял взгляд. — Он честен в своём одиночестве. А ты прячешься в своей тени. И ушла. Без книги. Только лямка всё ещё спадала с плеча.

***

Позже вечером он столкнулся с Роном. В коридоре у кухни. Случайно. Или нет. — Я всё думаю, — начал Уизли, скрестив руки на груди, — ты же понимаешь, что мы не враги? Гарри молчал. — Я не знаю, что у тебя в голове. Но ты не имеешь права выкидывать нас, как сломанные шахматы. Мы твои друзья. — Бывшие, — тихо. Рон выпрямился. — Серьёзно? После всего? — Да, после всего. Именно после, Рон. Потому что «всё» меня сломало. А вы… вы хотите, чтобы я был как прежде. Он прошёл мимо. — А я больше не тот. Рон что-то прошептал себе под нос. Кажется, «дерьмо». Но не стал догонять. Когда Гарри вернулся в свою комнату, он увидел на столе свёрток. Без подписи. Но он знал, от кого. Он развернул его. Внутри была маленькая баночка с травами — синие лепестки и тёплый запах лаванды. Успокоительный отвар. Тот, что Гермиона варила в прошлом году, когда он не мог спать. И записка: "Ты не обязан говорить. Просто знай — я здесь. — Г." Он сел на кровать, держа баночку в руках. И долго смотрел на неё, не в силах понять, что же именно болит сильнее: то, что он отталкивает, или то, что всё равно продолжают любить.