Огненно-рыжий закат

Улица горела огненно-рыжими красками, оттенками красного, а в некоторых листьях виднелся кусочек зелёного. А тут уже вечер, закат сливался с осенними деревьями, что хотелось смотреть на эту красоту вечно. Чуя стоял на мосту над какой-то рекой, не помнил, как она называлась, а в ней ещё куча листьев, которые падали с деревьев. Всё смотрел на это, настолько погряз в размышлениях, которые казались мафии совсем глупыми. Но ведь это никто не слышит, значит, можно думать о чём угодно. Кто-то неожиданно приобнял за шею, что заставило взрогнуть. Обернулся. Растрёпанные непослушные тёмные волосы, повязка на правом глазу, помятое пальто, накинутое на плечи. Осаму. Чуя уж совсем не ожидал его увидеть, чуть было не отошёл от него, но вовремя обернулся. — Да не бойся, это я, — прокартавил Дазай, снял с Накахары шляпу и надел на себя. Чуя уже хотел проворчать «Положи на место», но почему-то опять сдержался, пусть ходит в его шляпе. — Тебе же она не нравится, — заметил Накахара, вопросительно посмотрел на Осаму, приподнял одну бровь и скрестил руки на груди. — И сейчас не нравится, решил побесить тебя, — Дазай отпустил Чую, прекратил объятия и надел на него шляпу. Накахара раздражённо фыркнул и посмотрел в один глаз Дазая. Тёмный, будто пустота. — Жадный ты, огонёк, — тут Осаму резко схватил Чую за руку и потащил на пляж, который находился не так далеко. — Куда ты меня тащишь? Чёрт, ты в бинтах! — рычал Чуя, еле успевал за летящем чёрт пойми куда Дазаем, да ещё и падающие листья летели прямо в лицо. — Ну не обзывайся, огонёк, я тебя ведь не убью, — тон Осаму ласковый, что по спине Чуи пробежали мурашки. Ему даже нравилось, что Дазай так с ним говорит. Когда он что и делает, так это ворчит на него, особенно за «коротышку» — за это Дазай получал шляпой по лицу, потом перестал так называть, а то даже не умрёшь от этого, а только будет лицо красного цвета, гореть и будет красоваться круглый отпечаток от удара. Но терпит же рыженького. — Пришли, — Чуя врезался в спину Дазая, ударившись носом. Отошёл, потёр ушибленное место, выглянул из-за спины Осаму. Под ногами тёплый песок, который ещё не успел замёрзнуть, и море. Прохладное, правда, но не как морозилка, ещё не успело стать холодным. — И что мы будем тут делать? — тихо спросил Чуя, всё ещё рассматривая море, у которого не было даже больших волн, несмотря на ветер, было спокойное, как никогда. — Догоняй, — Дазай хлопнул Накахару по плечу и побежал по пляжу так, что из под ног летел песок. — Ах ты! — побежал за ним, уворачиваясь от летящего песка. Чуя брызнул в него водой, что его чёрное пальто стало немного мокрое. Осаму остановился, искривил губы в усмешке, которая раздражала Чую до невозможности. Тут он брызнул прохладной водой прямо в лицо Накахаре. Брызгались, вообще всё равно, что сейчас осень, сезон не для купаний, тем более для этого. Все мокрые, даже повязка, которая закрывала глаз Дазая, намокла и упала в воду, но он этого не замечал, лишь продолжил дальше брызгать прохладной водой в Чую, которого хоть выжимай. — Ты меня достал! — проворчал Накахара, совсем запыхался, вышел из воды обсыхать. — Огонёчек, ну не ворчи, — Осаму вышел следом, положил в карман мокрую повязку, губы расплылись в ухмылке. Подошёл совсем близко к Чуе и обнял. В животе что-то подскочило, стало пусто, ноги холодные, а лицо горит красным цветом, что мафия уткнулся ему в плечо, до которого еле доставал, лишь для того, чтобы Дазай это не увидел. — Я тебя люблю, — всё ещё уткнувшись в плечо Осаму, прошептал Чуя, зажмуривая глаза от смущения. Такого он никогда не испытывал. А вот с ним можно было испытать все эмоции и чувства. Осаму чуть наклонился и прошептал Накахаре на ухо: — И я тебя, — мафия широко раскрыл голубые глаза и ещё больше покраснел. Дазай отошёл от него, заметил, как тот смущается, но не подал виду. — Правда? — Нет, — тут Чуя грустно опустил голову, но ему казалось, что Осаму просто шутит. — Да я пошутил, не гори ты так, огонёк, — Дазай чмокнул Накахару в губы. — Я пошёл, завтра жду тебя у себя в кабинете, — с этими словами помахал рукой и поскакал куда-то в неизвестном направлении. А Чуя стоял, горел от пламени смущения, приложил к губам пальцы, смотря в след уходящему в огненно-рыжий закат солнца Дазаю.