Мальчик в белом

      Дом был пуст, но единственная его спальня была наполнена пылью. Она лежала на незаправленной серой постели, лежала на захламлённых пепельными бумагами полках, у коих постепенно откалывались края. Весь дом был со сколами: посуда на кухне была со сбитыми краями, многие чашки — без ручек, чайник — треснут и с отколотым носиком. Только тишина, лежащая на сумрачном полу ядовитой змеёй, была цела. Она не шевелилась, медленно дожидаясь хозяина, только руки чёрные тянула изредка к засохшим на подоконнике в кухне цветам. Цветы были прекрасны. Гортензия погибла в пике своей красы, увенчанная полураспустившимися бутонами, увенчанная их свежерождённой и быстро скончавшейся красотой. Дом тоже был мёртв. Задёрнуты были сизые занавески, не пуская в дом сребряную, окисляющуюся луну, исхудавшую и крохотную, неназванную месяцем.       Ключ в замке совершил оборот. Он повернулся вновь.       В дом вошёл мертвый бета. Нет, он был жив, он выглядел почти на тридцать пять, если не на сорок, хотя был куда моложе. Лицо его было мертвенно бледно, худое и осунувшееся, но он ещё был жив. Замкнув квартиру, скинув обувь и рядом две сумки с бумагами, Кайл опёрся плечом о стену, в шершавых, жёстких обоях. Они были серыми. Они коснулись плеча в неглаженой, полосатой рубашке, впились в него так плотно, что более не отпустили, не позволили бете встать ровно на негнущихся, едва держащих ногах. Кайл так устал. Он прикрыл туманные, выцветшие карие глаза, прикасаясь худыми руками к лицу. На мгновение показалось, что оно холодно и мертво. Нет, оно было живо. — Не думай ни о чём, просто ложись спать, ты заслужил. — Кайл повторил слова человека, голоса которого больше никогда не услышит.       Показалось, что знакомые, чуть морщинистые руки приобняли за плечи, хотя из-за низкого роста отец-омега никогда толком и не доставал до плеч сына, пусть и приподнимался на цыпочки, пусть очень старался. Кайл не помнил его лица. Он отчаянно старался воскресить в памяти любимые, очень добрые черты: персиковые, розоватые щёки, которые, быть может, и не были персиковыми, тонкие, сжатые в улыбке губы, которые, быть может, и не были тонкими, ласковые, очень большие, светло-карие глаза, которые, быть может, и не были светло-карими. Быть может, этого человека никогда и не было, а в могиле, засыпанной тёплою, летнею землёй несколько месяцев, лежал совсем другой человек, никак не связанный с Кайлом, не знакомый с ним, чужой человек... Он не был чужим, но Кайл его не помнил. Сейчас была осень.       Казалось, что даже слова, сказанные родным, нежным голосом, уже были выдуманы бетой; они были выдуманы, чтобы заставить отстраниться от стены, чтобы заставить стянуть галстук, перетягивающий шею, мешающий дышать. Хотя должен ли мёртвый дышать? Нет, нет-нет-нет, Кайл ещё жил, ещё должен был дышать. Ведомый доброю, иллюзорною рукою, он прошёл на кухню, где смог налить себе лишь воды. В холодильнике всё равно ничего не было. До зарплаты оставалась неделя. И Кайл стоял, стоял совершенно один в серой, полутёмной квартире, где едва-едва горела жёлтая лампочка. Жёлтая, она почти болела, почти заражала стены, почти целовала язвенными губами тонкие, бледные губы беты.       И он почувствовал этот поцелуй, горький, с привкусом плесени поцелуй, который заставил прильнуть к стакану с невкусной водой. Бета пил с жадностью, не замечая, как катятся по его ничтожной, длинной шее крупные капли, как впитываются в его воротник, становясь отметинами солёного сизого жемчуга. Испорченный, треснувший край стакана царапнул по губе, высекая капельку крови, которая скользнула к шее влажной дорожкой. Бета дрогнул и дёрнул рукою к красному, стирая его скорее запястьем, как признак порчи, как мерзкую метку, как металлический, поганый красный. Красный! Этот красный был в сером доме кровью, упавшею в пепел.       Не виня стакан, опуская его дрожащими, усталыми руками на край раковины, Кайл скорее отпрянул, отворачиваясь и уходя из кухни в единственную спальню. Дверной косяк вцепился в его плечо, отдался болезненным ударом, но отпустил. Шепча дрожащими губами, что послушно ложится спать, потому что уже поздно, потому что не хочет расстраивать папу, бета расстегнул рубашку, стягивая её и бросая на стул. Она повисла на одном рукаве, отчаянно цепляясь за старую, то ли плесневелую, то ли потёртую перекладину. На покосившейся тумбе возле кровати стоял стакан с водой. Она была старой? Нет. Кайл рухнул на постель, последние силы потратив лишь на то, чтобы поставить телефон на зарядку, чтобы положить его рядом со стаканом с водой. Старый пододеяльник, облизнул обнажённую спину и плечо, прикусил жёсткостью крупнотканого материала.       Кайл не обращал внимания. Он смотрел на стакан с водой, к которому так тянулся тоненький, будто ниточка, лучик жёлтого света, льющегося из кухни. Бета забыл выключить свет. Тело не слушалось. Оно, такое усталое, не желало подниматься с кровати, не желало покидать матраса с пружинами, норовящими вылезти и впиться в трухлявую кожу. Родной голос, подрагивающий в голове импульсивными мыслями, помог спустить ноги на пол, помог оторвать кожу, сросшуюся с грубой тканью. Теперь жёлтый свет не тянулся к стакану с водой. Он был мёртв.       Бета снова упал на кровать, снова взглянул на стакан с водой, который был почти невидим в полумраке квартиры. Казалось, что чёрная вода в нём подрагивает, пугаясь голосов соседей, пугаясь их криков и скандала. Виделось, будто она впала в конвульсии, когда рядом зазвонил телефон. Это был работодатель. Кайл знал, что даже сейчас, в почти одиннадцать часов вечера, ему хотели выдать очередное поручение, которое не он должен был делать, которых у него было столь много, что некогда было жить. Было зачем жить?       Кайл не взял трубки. Он лежал, смотрел на экран, на входящий вызов, игнорировал вибрацию, тревожащую стакан с водой и покосившуюся тумбочку. После нескольких звонков работодатель сдался, но Кайл всё равно смотрел на потухший, треснувший экран телефона. Наконец-то голос папы подсказал, что нужно закрыть глаза, игнорируя жжение в груди, в животе, где плескалась чёрная, апатичная вода из-под крана. Новый звонок не позволил заснуть, не пустил чёрные, лишённые снов сновидения. Это звонил хозяин квартиры, которую Кайл снимал. Он был должен уже так много. — Пап, я не справляюсь с долгами, — хрипло вздохнул бета. — Скоро зарплата, ты выплатишь часть и он успокоится, — звучал голос папы, вызванный воспалённым разумом, — а сейчас спи, засыпай, мой дорогой мальчик. Я спою тебе колыбельную.       Последнее, что Кайл слышал от него, — колыбельная. Под звуки воспоминаний, под последнее прощание отца-омеги, он засыпал, забыв укрыться жёстким, холодным одеялом. Засыпал так, как засыпал каждый вечер, когда приходил почти в полночь, когда выпивал лишь стакан воды. Это было почти каждый вечер. Вечер, который, кажется, переставал существовать. Кайл давно не видел снов. Он не чувствовал их прикосновений, не ощущал их запахов, не слышал их звуков.       Но сегодня жёлтые лютики коснулись его рук, нашептали ромашки, тронутые ветром, что пора просыпаться, и коснулась слуха незнакомая песня. Кайл медленно сел. Его худое, серое лицо оцеловало яркое, летнее солнце. Оно глядело на него, улыбалось и оглаживало впалые щёки своими лучами. Гладили ноги, стеснённые старыми брюками, ромашки и лютики. Яростно пели пахучую песню душица и зверобой, но громче их всех звучал неизвестный голос. Дрожа, изнывая от мурашек, Кайл быстро обернулся. Вокруг простиралось бесконечное поле. Лёгкий, тёплый вечер нагонял волны полевых цветов, подгонял бабочек и игриво подбрасывал кузнечиков. И стелилось над головой ясное, голубое небо, изредка подёрнутое белыми, ватными облачками.       Почему-то это не удивляло. С непривычной, бодрой лёгкостью Кайл поднялся, и теперь лютики и травы касались только его босых ног, нежно гладили, ведомые ветром, согревали, обласканные доброй землёй. А голос продолжал изливать песнь, подхваченную ветром, который, кажется, разносил её по всему полю, по всему этому бескрайнему океану цветов. Её хозяином был мальчик лет восемнадцати, маленький, хрупкий омега.       Он вдруг явился на краю зрения, предстал весь в белом, снежном одеянии. Будто боясь спугнуть ангельское создание, бета медленно обернулся, поднимая карие, пустынные глаза к незнакомцу. Омега смотрел на него в ответ, на нежных его губах играла добрая улыбка, а сам он продолжал напевать песню, мотива которой альфа никогда не слышал, мотива которой не знал никто. — Кто ты? — спросил Кайл, но голос его сипел, едва ли слышный.       Сипел и не коснулся ушей незнакомца. Он, было остановившийся, побрёл дальше по бескрайнему полю, напевая нежную, добрую песнь, лишённую слов. Ветер трепал его просторные белые шорты, целовал оголённые, украшенные пластырями коленки, развевал белую, лёгкую кофточку, одетую поверх такой же белой футболки. И тихонечко звенели бубенчики, висящие на соломенной шляпе, с широкими полями, что украшала чёрные, смольные волосы незнакомца. — Кто ты? — с большим усилием спросил бета, но собственный голос, кажется стал лишь тише. — Кто ты? Остановись! Мальчик! Прошу, умоляю!       Но незнакомец не останавливался. Он шёл дальше, в бесконечное поле травы и цветов, которые гладили его босые, тонкие ноги, которые целовали его нежную, персиковую кожу, которые слушали его мелодичный, тёплый голос. Голос, приятнее которого бета никогда не слышал. Кайл весь задрожал, хватая ртом воздух, но не мог дышать. Он бросился следом за омегой, но не мог его догнать — тот уходил всё дальше и дальше, изредка касаясь своей соломенной милой шляпы, оправляя её и лишь громче напевая.       Песня прошла крещендо, возвысилась на пик — и вдруг спала. Наступила полная тишина. И солнце вдруг погасло, лишая голубого неба, лишая трав и цветов, лишая бескрайнего поля... лишая мальчика в белом, который пел свою песнь. Звук будильника пронзил мозг. Было шесть утра. Кайл вскочил с постели, весь дрожащий и холодный, а руки его были расцарапаны в кровь, были расцарапаны плечи и грудь. Тело болело, а обоняние улавливало лишь запах пыли и плесени. — Нет-нет-нет, это был сон, — заплакал бета. — Сон, какой ужасный сон! Сон! Нет-нет-нет! Прошу... верните.       Слёз не было, рыдания сотрясали сухое горло, истощённые, пересохшие губы, мгновенно изошедшие сетью трещин от первых же слов. Кайл коснулся их пальцами, оцарпал и зажал рот ладонью, сдерживая трясущиеся порывы истерики. Будильник продолжал трезвонить с новой силой. Обоняние силилось различить в смраде серой квартиры тона лютиков и ромашки, густые ароматы душицы и зверобоя, но ничего не было. Ища мелодию, что напевал незнакомый омега, Кайл отключил будильник. Нет, ничего не было. Сон не закрался в реальность, казавшуюся кошмаром, но этот кошмар просто был жизнью.       И нужно было жить. Отец-омега велел жить. Теперь его колыбельная звучала в голове. Она гремела в сознании, причиняя сонную боль, давящую виски, пока Кайл заставлял себя подняться, пока волочил ноги по квартире, пока умывался и пока довольствовался жалким завтраком, который лишь раззадорил гложущий аппетит, пока одевался, застёгивая мелкие, облезшие пуговички, пока расчёсывал русые, жидкие волосы. Колыбельная не оставляла. Кайл сидел в офисе, отгороженный от других людей лишь жалкими перегородками из пластика и гипсокартона. Адский шум уничтожал его уши, а надеть беруши было нельзя. Гул цокающих клавиш, подписываемых бумаг, оставляемых печатей и подписей нарастал, разливался по огромному, душному помещению. Кайл не мог сказать, как оно выглядело, но оно было серое, смрадное. Оно было плесневелое.       А он хотел вновь в бескрайнее, огромное поле трав и цветов, где нежную песню пел маленький, добрый омега, одетый в белую одежду и соломенную шляпу, где было голубое небо и тёплое солнце. И он пришёл домой в шесть вечера, не оставшись допоздна, не попытавшись выполнить непосильную работу. Он пришёл, весь трясущийся, холодный, вновь бросил свои вещи в коридоре и, едва раздевшись, прошёл в спальню, падая там на кровати.       Кайл царапал подушку, хватал ртом воздух, силясь успокоиться и заснуть, мучаясь надеждой, что вновь окажется в сладостном, добром сне, в поле, где ветер гонит волны цветов и травы. Сон не шёл. В голове гремела колыбельная, напеваемая отцом-омегой, но сон не шёл. Кайл мучился, скулил, но сон не шёл, игнорируя усталость и страстную жажду отдыха. Этот чёртов сон не шёл!       Бета весь поник, сжимая подушку и почти полностью смыкая сухие, потрескавшиеся губы. Он лежал, смотря в пустоту, хотя взгляд его вновь падал на стакан с плесенью, нет, стакан с водой, стакан, который стоит на покосившейся тумбочке. Почему так тяжело заснуть? Эти мысли гложили, заглушали колыбельную, заглушали голос отца-омеги. Кажется, тот уже не пел, а что-то кричал, отчаянно умолял не хоронить его, умолял оставить, умолял позволить помочь. Кайл не слышал.       Его тела вновь касались лютики и ромашки. Ощутив их краткие, ветреные поцелуи, Кайл скорее сел. Отчаянно метался карий взгляд по безграничному, пёстрому полю, по бабочкам, порхающим с цветка на цветок, по голубому стеклу неба, держащему на себе солнце и мягкие, пушистые облачка; метался, пока не нашёл. Омега, весь в белом, вновь бродил среди цветов, разглядывая душицу и зверобой, улыбаясь им и всё напевая песню, мотива которой Кайл не знал. И звенели бубенчики, прикреплённые к шляпе мальчика. — Мальчик! — воскликнул бета.       Он вскочил, отчаянно сжимая руки в кулаки, скорее ступая по цветам и раздавливая их. И вдруг незнакомец, до того не слышащий Кайла, обернулся на его голос, прекращая нежную песнь. Совершенно отеплела добрая, ласковая улыбка, касающаяся нежного, юного личика, касающаяся нежных, серебряных глаз. Он тихо засмеялся, смотря на бету, а затем снимая шляпу и прижимая её к груди. — Здравствуй! — сказал он.       Кайл остановился. Язык его плотно припал к нёбу, не шевелясь, отказываясь превращать хрипение и звуки в слова. Бета просто стоял, его всего трясло, а отрывистое дыхание жгло горло и лёгкие, которые уже болезненно содрогались, не в силах сокращаться так быстро. Дожидаясь ответа от старшего, незнакомец так и стоял, так и улыбался, так и держали его тонкие, изящные ручки соломенную шляпу, на которой висел тоненький, чёрный волосок. — Молчишь, — вновь заговорил мальчик и улыбнулся, одевая шляпу обратно. — Тогда я пойду, когда-нибудь, может быть, мы поговорим.       И звонкий смех его сменился вновь нежной песней, оставляя Кайла обезвоженно хрипеть. Он стоял, сип драл его горло дыханием, но слова не сходили с языка, и не было сил двинуться с места, хотя омега был так близко, хотя его можно было легко схватить за плечо и заставить остановиться. Кайл не мог. Он проснулся, мучимый ужасной жаждой, трезаемый ужасным осознанием, что это всё действительно сон.       Спотыкаясь, падая, он едва добрёл до ванной, где прямо из-под крана, загребая воду ладонями, стал жадно пить. Эта вода жгла горло, разъедала пустой, стонущий желудок. В голове звучала колыбельная отца-омеги, напеваемая голосом мальчика, который никогда не существовал, который был лишь во сне. — Нет-нет-нет, — снова вторил бета, смотря в зеркало.       На него глядел страшный, осунувшийся человек лет сорока, хотя ему было едва ли не в полтора раза меньше. У этого человека были страшные, очень большие глаза, ввалившиеся в глазницы, карий их цвет заплесневел и выцвел, став почти грязно-янтарным. У этого человека волосы торчали в разные стороны, торчали русыми, блёклыми клоками. Этот человек сжал их, потянул в разные стороны, но от бессилия и боли отпустил. У этого человека кожа была почти зеленоватой, будто сам он осунулся и плесневел, хотя тонкая, мутная, как ошпаренный хрусталь, кожа была гладкой.       Наконец-то Кайл отвернулся. Мучимый воспоминаниями, страшной жаждой счастливого сна, он собрался на работу, забыв даже позавтракать, потому что уже не хотел есть. Он хотел только одного, хотел прийти домой, упасть в постель и погрузиться в сладкое забвение. И его пугались на работе, всего тярсущегося, осунувшегося до той степени, что он походил уже на чудовище, а не на человека. Кайлу было не до этого, даже не до того, что он делал, что подписывал, что печатал, какие ставил цифры. Руки всё делали сами, пока в голове звучала колыбельная, украшенная голосом незнакомца.       Кайл слышал его, но желал его видеть, желал наконец-то приблизиться к нему, желал заговорить, желал узнать столько всего, желал... быть там. Но не мог. Каждый вечер он приходил домой, отчаянно бросался спать, не запоминая, был ли у него жалкий ужин, выпил ли он хотя бы воды или уже упал в постель так. А сон давался всё труднее и труднее. Он отчаянно избегал Кайла, заставлял рвать на себе волосы, царапать подушку, лицо. Бета не запоминал, кричал ли он, звонили ли ему, приходили ли соседи. Он метался по кровати, мучился, адски хрипел, стараясь заговорить, но не мог. Слова не сходили с губ, как и не приходил сон.       Он только внезапно овладевал, касался тела, то обнажённого, то одетого, то полностью исцарапанного, то всего в пыли и в слезах, касался кожи лепестками ромашек и головками лютиков, слуха касался настоящим голосом незнакомца в белых, снежных одеждах, касался лица его тёплым взглядом цвета полуночных звёзд. Сны были так кратки, кратки настолько, что иногда Кайл засыпал лишь на мгновения, не успев даже встать в поле на ноги, не успев увидеть незнакомца, не успев даже открыть глаза.       И он искал, метался в поисках способа, как продлить свой сон, как продлить сладостные моменты счастья, которое никогда не наступит, никогда не снизойдёт до беты, который живёт ради сна, ради бесконечного поля ромашек и лютиков, душицы и зверобоя, ради мальчика в белом, что бродит по этому полю, что поёт мелодию, которую Кайл никогда до того не слышал. Он зашёл домой, прижимая к себе несколько пачек снотворного, прямо к своей тщедушной, жалкой груди, до того тощей, что сердце билось о рёбра и причиняло ужасную боль. — Вот оно, вот оно, вот оно, — шептал Кайл, раскрывая таблетки на кухне.       Он разорвал упаковку, не в силах раскрыть её нормально, и несколько блистеров рассыпались по серому, кафельному полу, запрыгали по нему и зазвенели, врезаяясь в голову визгом и дребезжанием. Скуля, сгребая блистеры с пола и скорее выдавливая в ладонь несколько таблеток, то ли две, то ли три, бета взглянул на них. Белые, маленькие, буквально крохотные в его сухой, трясущейся ладони. Они подпрыгивали там, чуть-чуть перекатывались, почему-то вызывая умиление на страшном, искажённом в страждуще-радостных выражениях лице.       Кайл скорее проглотил таблетки, запивая их водой, кажется, в рот попали волосы и пыль, какая-то грязь, но он этого не чувствовал. Бета просто стоял, содрогаемый глупыми ожиданиями, содрогаемый надеждой, что вот-вот и просто упадёт на пол, поваленный беспробудным, сладостным сном. Сон не приходил. Он не врывался в сознание, не дробил его на клочья, не топтал в пыль... не тащил в бескрайнее поле. Страшно смеясь, мучаясь, бета прошёл к кровати, падая на жёсткие, грязные уже от крови и пота простыни, хватая подушку с разодранной наволочкой, испачканную в слюне и крови, в чёрных, покорёженных и порванных волосах. — Засыпай, засыпай, засыпай, — отчаянно повторял бета.       Его голос хрипел, голосовые связки так надрывались, что ужасно болели и сводили горло. Казалось, что вот-вот и они лопнут, а кровь хлынет в горло и в лёгкие, принося не просто сон, а бесконечный отдых. Нет, Кайл этого не хотел. Он замолчал, зажал себе рот ладонью, мысленно призывая сон, призывая сновидение, где было огромное поле ромашек и лютиков, где был мальчик, который пел. И его песня звучала в голове колыбельной. Кайл уже не слышал тех слов, что пел ему раньше отец-омега. Его не было. Ничего не было, кроме мальчика в белом.       Вместо лютиков плеч коснулась тёплая ручка незнакомого омеги. Его личико, оказавшееся так близко, выглядело так нежно и ласково. Он улыбнулся, согнувшись над Кайлом и заглядывая ему в лицо. Трясущейся, конвульсивной рукой касаясь нежной, податливой щеки, столь бархатной, что она казалась ненастоящей, бета приоткрыл рот, хватая глоток воздуха за глотком, будто умирал или плакал. — Здравствуй, — вновь сказал ему мальчик, — здравствуй. — Ты... такой красивый, — сипло прошептал он, не отводя взгляд от серебряных, добрых глаз. — Такой красивый. Я не верю... — Я тебе нравлюсь? — Н-не знаю.       Мальчик улыбнулся и выпрямился, водружая на чёрные, смольные волосы, раскидистую, соломенную шляпку. Глядя на него, не отводя взгляд, будто тот сейчас уйдёт или исчезнет, Кайл медленно сел, с трудом осознавая, что больше не в поле. Он сидел на просторной, удобной скамейке, стоящей под большой, щедрой яблоней. Её ветви были украшены множеством румяных плодов, склоняющих ветви к земле, будто пытаясь их сломать, пытаясь покорёжить то, что даёт им силу и энергию, чтобы расти и спеть.       Это был бескрайний сад. С трудом оторвав взгляд от незнакомца, бета быстро оглянулся, смотря на бесконечную аллею яблонь, тянущуюся в две стороны от него. Пахло яблоками, так сильно, что это кружило голову и немного тошнило. Поднимаясь, ломая сухие, худющие руки, Кайл вновь и вновь огляделся. Взирало на него ласковое, тёплое небо, выкрашенное голубыми тонами, украшенное кулоном-солнцем и белыми пятнышками-облаками. — Теперь сад, — прошептал бета и улыбнулся, наблюдая за покачиваниями тяжёлых ветвей.       Ветер прыгал по яблоням, будто искал ту самую, с которой сорвёт самое лучшее, самое спелое яблочко, но которое бросит на землю, оставляя гнить в густой, сочной траве. Травой тоже пахло. Почему-то начинало крутить желудок. — Сад очень красивый, — сказал незнакомец, плотно запахивая кофточку и улыбаясь.       Кайл взглянул на него и более не смог отвести взгляд, игнорируя нежные, восхищённые яблони; игнорируя яблоки, что они так старательно предлагали; игнорируя, что одновременно с яблоками цветут на ветвях и розовые, весенние цветы; игнорируя, что срывает их ветер и усыпает садовые дорожки, мощёные белым, тёплым камнем, греющим босые ноги. — Хочется яблоко. — Мальчик пожал плечами и прошёл к ближайшей яблоне.       Он вытянул тоненькие, хрустальные ручки, приподнимаясь на цыпочки, стараясь достать хоть до одного яблока, но они висели слишком высоко. Только шляпа соскользнула с чёрных, прямых волос, падая на камни. Хмыкнув и надув щёки, омега подхватил её с дорожки и, отряхнув, водрузил вновь на голову. И Кайл, наблюдая всё то, внезапно почувствовал, как по его щекам катятся слёзы, такие горячие, что оставляют глубокие, грязные ожоги, кажется, вовсе проступающие на коже плесенью. Нет, кажется.       Тут так хорошо, так светло, что нет места серому, нет места плесени, нет места одиночеству, хотя мальчик в белом полностью одинок и некому сорвать для него ни одного яблочка. Поднявшись, бета прошёл к нему ближе. Ноги не держали и куда-то пропали все силы, а лепестки, падающие на голову и плечи, казались такими тяжёлыми, что больно врезались в кожу, оставляя на ней синяки.       Выбрав самое красивое яблоко из тех, что мог достать, бета бережно сорвал его и протянул мальчику. Протянул с такой опаской, будто сейчас тот вдруг откажется, вдруг передумает, побрезгует брать пусть и красивое яблоко, но из таких некрасивых, измученных рук. Но незнакомец продолжал улыбаться, с тёплой благодарностью глядя то на яблоко, то на Кайла, выбивая на его коже мурашки. — Спасибо, — поблагодарил незнакомец, протягивая ручки к яблоку.       Он не успел взять раскрасневшийся плод. Кайл внезапно проснулся, сел на постели, вновь мучимый ужасной жаждой. Был обед, его разбудила вибрация телефона: кто-то звонил. Не взяв трубку, крича и плача, бета упал лицом в подушку. — Почему? Почему это закончилось?! — рыдал он, царапая наволочку, разрывая её и ломая ногти, вновь пятная ткань кровью. — Успокойся. — Голос отца-омеги.       Он прозвучал в голове так неожиданно, что перестали идти слёзы. Бета сел, глядя на свои раненые, трясущиеся руки. Он помнил, даже смутно видел сейчас, как касаются его ладоней знакомые, чуть морщинистые пальцы, как нежно гладят и успокаивают, а потом поднимаются выше и стирают дорожки слёз. Кайл вдруг ощутил, что стирает их сам, срывает рёбрами ладоней и запястьями. Руки невольно опустились, лишая дыхания и способности моргать. Поднялись, редкие, рваные ресницы и замерли, не в силах более опуститься. Они дрожали.       Не понимая, зачем поднимается, Кайл поднялся. Не понимая, зачем собирается, он подготовился к остаткам рабочего дня. Не понимая, зачем выходит из дома, зачем не пьёт вновь снотворное и не ложится спать, бета ушёл на работу. Он толком не слышал, как его отчитывают за опоздание и плохую работу, за отвратительную работоспособность, а слушал лишь голос мальчика, что в его голове говорил, как хочется яблоко. И хотелось погрузиться в сон, хотелось вновь сорвать яблоко и отдать его наконец-то этому ангелу в белом.       Кайл даже не думал о том, что ему угрожали увольнением. Он шёл домой после остатков рабочего дня, улыбаясь и больше не дрожа. Его обычно странное, мёртвое лицо, выглядело ещё более странно, полностю лишённое эмоций, но украшенное широкой, счастливой улыбкой, хотя от неё становилось больно. Бета игнорировал боль. Он игнорировал всё, для чего перестал жить. Он приходил домой и принимал снотворное. Три таблетки, четыре, пять, а затем ещё и ещё, больше не контролируя сколько он спит, когда, как потом себя чувствует. Он не чувствовал ничего. И то ли тело не болело, то ли мозг больше не хотел иметь с ним связи, а использовал лишь для того, чтобы принять снотворное и уснуть.       Уснуть и оказаться в чудесном, бесконечном саду, где мальчик в белом просил сорвать ему яблоко, где потом присаживался на скамейку, снимал шляпу и с хрустом откусывал кусочек ломкого, сладостного плода, где улыбался, если на его смольные, чёрные волосы падали лепестки цветущих яблонь. Кайл сидел рядом с ним, держа в руках яблоко, которое каждый раз срывал для себя, но так и не мог поднести ко рту, боясь, что яблоко окажется ненастоящим. — Меня зовут Энджи, — однажды сказал мальчик.       Смеясь, он долго пытался угадать, как же зовут бету, но спустя долгие, приятные минуты этой игры всё же сдался, обиженно дуя щёки и даже отказываясь кушать яблоко. Кайл только смотрел на него, улыбался, изредка не замечая за собой, как касается чёрных, безумно нежных волос пальцами, перебирая аккуратные пряди, но замечая, как омега сразу улыбается, прикрывая глаза и изредка поводя головой. — У меня есть не только сад и поле, — вновь однажды сказал Энджи. — А что ещё? — спросил бета. — Большой-большой, красивый дом! — воскликнул мальчик.       И много снов понадобилось, чтобы прослушать все истории, которые связывали этого мальчика с его домом, мальчика без подлинного прошлого и без подлинного будущего, мальчика без всего, просто мальчика в белом, такого мальчика, в которого Кайл был ужасно влюблён. Этого мальчика звали Энджи, хотя бета почему-то долго не мог запомнить его имя и всякий раз удивлялся, если омега как-нибудь упоминал собственное имя, освежая его в памяти Кайла. — Я хочу к нему домой, — шептал тот, сидя на постели.       Он шептал это сипло, одними губами, потому что голосовые связки более его почти не слушались, так износились за ночи, полные болезненного хрипа перед сном, будто кто-то мучил, выламывал пальцы, руки и ноги, вырывал ногти, будто это была пытка, а не ожидание сна. Да, это действительно была пытка. Кайл находился в серой, плесневелой квартире, в жёсткой, смрадной кровати, не в силах сменить постель, убраться. Он мечтал только о том, чтобы оказаться во сне.       И он выдавливал в руку таблетки, которые уже не считал, а видел лишь маленькою горсточкой. И от них было плохо, от них потом ужасно тошнило, а измотанный, изношенный организм истончался всё сильнее. Кайл худел, забывал, что нужно вовремя хотя бы пить, не говоря уже о еде. Он перестал ходить на работу, перестал слушаться голоса отца-омеги в голове.       Он засыпал в рот горсточку белых, маленьких таблеток, беспощадно запивая их водой, запивая их плесенью, и ложась в кровать, смотря в потолок. Живот ужасно крутило, но боль почти не отвлекала. Кайл глядел на сизый, желтоватый потолок и ждал, когда же погрузится в сон, когда попросит мальчика показать его очень красивый, большой-большой дом, когда вновь сорвёт ему в саду яблоко, когда вновь окажется в бескрайнем поле лютиков и ромашек, слушая нежную, светлую мелодию, сходящую с прекрасных губ. — Кайл, Кайл, смотри, это мой дом! — Голос Энджи.       Бета приоткрыл глаза. Он сидел на большой садовой качели, перед большим белым, ласковым домиком с красной черепичной крышей. Балкон его весь был увит вьющимися растениями, которые отчаянно цвели и благоухали, а вокруг был яблоневый сад, простирающийся в бесконечную даль. Ветер прохаживался по тяжёлым ветвям, щедро усеянным яблоками, аккуратно раскачивал качель и бежал скорее дальше, целуя Энджи в нежные, бархатные щёки, пытаясь снять с его головы соломенную шляпу.       Кайл смотрел на него, улыбался, сложив руки на коленях. Руки почти не дрожали. Глянув на дом, омега недолго постоял, а после прошёл к бете, присаживаясь рядом с ним на качельку и подбирая сразу к себе ноги, оглаживая свою белую-белую одежду, почему-то ни разу не испачкавшуюся. Они молчали. Кусая сухие, потрескавшиеся губы, Кайл разглядывал мальчика, рассматривал его смольные, чёрные волосы, рассматривал его точёные, нежные черты лица, рассматривал его юные, ясные глаза, украшенные ресницами, рассматривал его всего. Энджи был так красив и юн, так мягок, как ангел. — Ты очень красивый, — вновь сказал бета. — Я тебе нравлюсь? — вновь спросил мальчик. — Нравишься, — ответил Кайл.       Мальчик счастливо засмеялся, откинувшись на спинку качели и держа шляпу на животе. Он смеялся долго и так счастливо, что стало даже немного больно, Кайл не выдержал и засмеялся вместе с ним. И каждую встречу они смеялись, смеялись над чем попало. Это был самый счастливый смех, который бета когда-либо слышал и когда-либо мог издать, но когда он просыпался, то счастье сменялось в смехе на боль. Он истерил, плакал, бился головой о стену, царапал лицо и руки. — Почему? Почему моя реальность здесь?! — кричал он.       Крик сменялся адской тишиной. В квартире лишь пахло плесенью и немного кровью, сменившей запах пыли. Цветок гортензии оказался оплетён паутиной, хотя паук в ней уже давно был мёртв. Квартира была мертва. Кайл уже не знал, сколько времени не покидает её, сколько дней назад его уволили. Он ничего не знал. И он сидел на кровати, выдавливал последний блистер таблеток снотворного в руках. Получилась доза даже чуть меньшая, чем он принимал обычного. — Мой милый, любимый мальчик, — прошептал бета перед тем, как принять таблетки.       И он вновь лежал на спине, на кровати, сложив руки на груди и глядя в потолок. Он был желтоватый, но почему-то казалось, что теперь это цвет бледных, усталых лютиков, как в бесконечном поле. Не хватало только ромашек. И казалось, что они начинают вырастать прям рядом, поднимаются из подушки и одеяла, вырастают буквально из кожи, но почему-то не причиняют боль, а приносят лишь сон. — Кайл, а я тебе нравлюсь? — Они вновь сидели на качели перед домом Энджи. — Нравишься, — вновь согласился бета и вновь мальчик смеялся, но в этот раз Кайл спросил: — А можно мне зайти в твой дом? — Зайти? А ты останешься? — Останусь. — Ты уверен? — обеспокоенно переспросил Энджи. — Обычно ты всегда уходишь, что будет, если ты останешься? — Самое время узнать.       Кайл поднялся и подал мальчику руку, приглашая его пройти наконец-то в дом. Вместе они взошли на веранду, и Энджи сам открыл перед бетой дверь. В доме было так красиво, так светло и пахло так приятно. Кайл остановился, смотря на светлую мебель, на нежные, кремовые обои, смотря на фотографии и общее убранство, которого явно коснулись нежные, тёплые ручки омеги. Это был очень добрый, очень ласковый дом, где им предстояло остаться. И они остались. Энджи показал бете каждую комнату, показал каждый уголок. Они присели рядышком на кухонном диванчике, сделав чай в аккуратных, сервизных чашечках. — Кайл, а ты меня любишь? — вновь спросил Энджи. — Люблю.       Кайл улыбнулся. Улыбка навсегда осталась на его лице, как остался нежный поцелуй в щёку, что подарил ему этот маленький, ещё юный омега.       А в серую, плесневелую квартиру вошёл её настоящий хозяин, которому Кайл сильно задолжал. Он пришёл не один, а с двумя альфами из полиции, но они были совершенно не нужны. В доме пахло гнилью, пахло пылью. В доме было темно. Дом был мёртв, как был мёртв Кайл. Его нашли в постели. Он лежал на спине, сложив на животе руки и улыбался. Лицо его, обычно искажённое и гадкое, сейчас выглядело таким красивым. Оно было полностью расслабленно, лишено боли и тоски, в нём не было ничего, кроме того, что бета так отчаянно искал. Это было очень доброе, счастливое лицо.       Кайл улыбался.