И стали жить-поживать... (да не тут-то было)

      Генрих, отдуваясь, сел на лавку, выпустил когти и выволок последнюю остававшуюся в трехлитровой банке пиявку. Жмурясь от удовольствия, раскусил, сплюнул шкурку.       К нему подсел угнетенный Усачёв. — Полагаю, могут отстранить, — задумчиво сказал Генрих, сочувственно поглядев на Андрея Петровича.       Тот тяжко вздохнул. — Относительно неплохой вариант… Но куда дальше? — На пенсию, минхерц, выслуга-то есть. — А как же секретность? Боюсь… очнуться в спецдоме престарелых, — горько усмехнулся он. — Буде таковые предусмотрены, конечно, как альтернатива утилизации. — Ну, в крайнем случае, есть выход, — в унисон вздохнул Генрих. — Оформим фамилиаром.       Андрей вздрогнул, как от удара. — Ну-ну. Тут главное, чьим, — Генрих надеялся, что это прозвучало не как издевка.       Андрей выдохнул сквозь стиснутые зубы. Картина руинирования собственной жизни открылась перед ним во всей своей трезвой и беспощадной утренней ясности: вампирше Тамаре, в смысле Аннушке, в сущности на него плевать, новообретенная семья Бредихиных уехала, с прежними сослуживцами он порвал контакты в силу специфики новой специальности, других близких людей у него нет… И, в общем, ничего нет, даже все личные сбережения он и то вложил в жилье в Смоленске. Служебную квартиру и дом Кривича. Осталась обремененная долгами разоренная родительская квартира в Москве, и… собственно, всё. И перспектива провести остаток жизни в рабстве у какого-то упыря.       Стать фамилиаром! Андрей вообще не представлял себе, как можно так кому-то доверять. Он и Тамаре не верил. Что ж, остается только побороться за должность…       Генрих хлопнул себя по коленям, еще раз сочувственно взглянул на раздавленного Андрея, и пошел организовывать отъезд себе с Аглаюшкой. По пути растолкал пригревшегося на солнышке Басманова, задрыхшего прямо так, в змеином обличье, свернувшись клубком. Басманов недовольно зарычал, обратился, и, как был, в чем мать родила, пошел через весь двор к учебному корпусу, где его поймал, пытаясь накинуть хотя бы куртку, глава делегации от «восьмушек», пребывавший в полном моральном и физическом раздрае (его тоже вовлекли в ночное празднование). Впрочем, принимающую сторону тоже не обошли вниманием, так что скандала не вышло.       Стараниями Генриха (а может, и Басманова… как знать?) ведьмы таки подписали документы с отказом от претензий, и непосредственная угроза столкновения между нечистью отступила.       Власти — особенно та часть, что прятала в штаны волчьи хвосты, — были не слишком-то довольны, и на Восьмой отдел обрушились упреки и репрессии. Впрочем, у разных клик и башен всегда хватало поводов для ссор, и тут ничего особо удивительного не было.       Аннушка с Женьком уехали в Смоленск, сняли квартиру пока — Женьку надо было учиться, Аннушка не хотела бросать работу.       Аглая уехала заниматься фельдшерско-акушерским пунктом. Не бросать же начатое! Первое время и Генрих с нею побыл, а то мало ли, оборотни. Уладил дела, и вернулся к великим свершениям в столице.       Кривич поселился в Москве, на квартире Усачева. Последнего никто особо не спрашивал.       «Чтобы деточек своих навещать почаще», — объяснял Кривич. Серегу с Васьком прибрали к рукам ольговы, и отпускать пока никак не хотели, так что Кривич ездил к Васеньке на электричке через день, ругал Сергунчика, переживал за Васеньку, пару раз заглядывал и к Жану.       Ну а тому ничего не оставалось делать, как терпеливо сносить превратности лечения. Его, в конце концов, уж точно никто ни о чем не спрашивал.