И стали жить-поживать... (да не тут-то было)

      Все куда-то запропали. Бросили их с Жаном одних! Аннушка волновалась всё больше. «Скорая» не едет, ни Генриха, ни деда нет, даже Аглая, и та не подойдет! А Жану, на непросвещенный Аннушкин взгляд, становилось всё хуже.       После этой ольгиной подлой выходки (надо же, всё то колечко ему простить не может!) Жан как повернулся к стене, так и лежал, толком не откликаясь на попытки его расшевелить. Сначала Аннушка даже обрадовалась, Жан перестал дрожать и вроде как заснул, но потом она его потрогала, и ужаснулась: лоб был горячим, как батарея!       Аннушка пошла за помощью. А наткнулась на Федьку Басманова, сидящего в чем мать родила на спинке лавочки перед учебным корпусом, в обнимку с трехлитровой банкой: из нее Федор когтями выуживал громадных жирных пиявок и с большим удовольствием их ел. Прямо так. Всасывал хвостик, раскусывал во рту, жмурясь, и сплевывал головную часть с присоской. — О. Анька Кривичева. А мы уж думали, куда ты запропала… — меланхолично сказал Басманов и протянул к ней банку. — Спробуй, вкусные.       Аннушку замутило, и она рухнула на лавку напротив. — Что это? — слабо спросила она. — Пиявицы, — удивился Федька. — Откуда?.. — У ведьм нашел. А я ведь, — Басманов одним слитным движением пересел к Аннушке, — дедов замысел-то понял. — Он галантно выловил для Ани пиявку пожирнее и протянул, зажав когтями.       Аннушка зажмурилась и отвернулась, давя рвотное движение. — Дед-то графиньку яйцами нафаршировал неспроста. За ней теперь такая охота начнется! Чтобы яйцо из нее выковырять. — А ему это зачем? — слабо сказала Аннушка, отворачиваясь от Басманова, смачно всосавшего пиявку.       Федька сплюнул челюсти пиявки. — Ну, во-первых, все перессорятся промеж собой и им не до нас станет. Во-вторых, ежели ведьмы таки отобьются и Воронцову протащат к королю своему лядащему, то Кривичев отпрыск, Василиска вашего брат, новым ведьминским королем станет. А в-третьих, ежели яичко из Ольги таки вытащат и успешно применят, то к деду вашему очередь встанет! Самым главным упырем будет. — А что, другие… яйца не откладывают? — Не слыхал о таком. — Кривич самый старый на свете вампир?! — Да конечно! И постарше найдутся. Но порода другая. — А что, у нас еще и… породы есть?! — А то! Не видишь ты что ли, обращаются-то все в разное. У нас вот на Руси всё больше василиски… А вон на Брюсова посмотри, Генриха, у него линия посвящения аж из Шотландии идет — он другой. — Ох…       Федька вытащил еще одну пиявку и снова подал Аннушке. Та, посомневавшись, взяла когтями, и, зажмурившись, сунула в рот. Ощущения… странные, но и впрямь вкусно! — Воот… Они для нас как устрицы, — кивнул Басманов. — Чего побесоебить-то с нами не пришла? — Противно, — фыркнула Аннушка. — Ой да ладно. Поди и не пробовала, — хмыкнул Федька. — Оно как пиявица, вначале мерзко, зато потом сладко. — А потом от хламидиоза лечись лет пятьдесят! — фыркнула Аннушка, и отвела глаза от юношеской фигуры бесстыжего Басманова. — Тебе сколько лет?! Неужто не надоело?! — А если и надоело, что с того? Надо, значит надо. Аннушка фыркнула. — Тебе четыреста пятьдесят, что тебе еще надо?! — Да мидовца этого отыметь надо было, — зевнул Басманов, — на камеру, чтоб смирный был. Сама ж говоришь, людва спросит. Ну вот он теперь подтвердит все, что скажу. — Что, таки отымел? — А чего ж нет! — хмыкнул Басманов. — Что он, особенный какой? Аннушка посмотрела на Басманова подозрительно. — Я надеюсь, ты Влада не… — Да нужен мне твой упырь молочный! Он с ведьмами отрывался. Раз ты не пришла! Довела парня до греха! Ох и грешил, аж пар валил… Ох и наяривал их! — Придержи подробности, — мрачно сказала Аннушка. — Неинтересно. — Да как же, — хмыкнул Басманов. — А чего тогда приползла? — Помощь нужна! — будто очнулась Аннушка, вскакивая на ноги, — Жану плохо совсем! — Поди не помрет, — пожал плечами Басманов. — Генрих… — Аннушка, содрогнувшись, глянула на распахнутые окна спортивного зала, где, собственно, и творились непотребства, — там?.. — Да как же, — Басманов тоже встал и бесстыдно потянулся, закидывая руки за голову. - Брезгует. Аннушка покраснела и отвела глаза. — Сколько тебе годков-то? — спросил он. — Девяносто, — Аннушка сглотнула, — восемь. — О-о… свою жизнь живешь, — Басманов ласково погладил ее по голове, скользнул ладонью по щеке, — маленькая… Чего волосья покрасила, со своими краше была б, — шепнул он ей на ухо. — Тебя… забыла спросить, — Аннушка против воли почувствовала, как у нее подгибаются ноги, — отстань…       Басманов провел ей подушечкой большого пальца по губам, глядя прямо в глаза, поднял ее подбородок, скользнул когтями по шее… и, резко отстранившись, прыгнул, вытянувшись, взмыл в воздух, обращаясь, и лоснящимся черным змеем, с отливающей сине-зеленым шкурой, заплясал в воздухе, свиваясь кольцами, взлетая и пикируя…       Аннушка поймала себя на том, что клыки у нее выдвинулись на всю длину, и она стучит зубами, словно кошка, глядящая на голубя…       Бедный Жан был забыт вплоть до самого появления «спецскорой».       Взвыв сиреной, «Скорая» заехала на территорию, и это стало сигналом протрезвления для всех. На подгибающихся ногах выползали из спортивного зала ведьмы в обнимку с вампирами, и, ежась на утреннем холодке, смущенно, молча расходились в стороны, спохватившись, вынесли оттуда, стыдливо прикрыв пиджаками, и людей… Надо полагать, всем участникам мероприятие должно было запомниться надолго.       Отвлеклась от сетевых баталий Аглая, выбежала встречать «Скорую», вышли доспорившиеся до хрипоты Войтоловская с Генрихом…       Носилки с Жаном провезли мимо заполнивших двор примолкших людей и нелюдей. — Умер? — ахнула какая-то юная ведьмочка, и схватила ладонь вампира из команды Влада. Тот как-то неловко, скомканно перекрестился свободной рукой. — Да не, живой… — протянул его товарищ.       Ольга, уже переодетая в приличный брючный костюм, молча проводила носилки взглядом, вздохнула, и, поджав губы, отвернулась.       Генрих что-то обсуждал с бригадой «Скорой помощи», и оглядывался в поисках Аннушки. Кого-то надо было бы отправить с Жаном…       Аннушка спешно пробивалась к машине, придерживая валящуюся одежду: разорвала, обратившись.       Кривича нигде не было видно. Аннушка забралась в машину, Генрих закрыл за ними двери, и хлопнул ладонью.       "Скорая" уехала, и собравшиеся немедленно загалдели с каким-то облегчением, будто морок сошел.       Вскоре потянулись со двора и другие машины.