Мой новый Вавилон

В Сумеру начался сезон дождей — небо плакало — мрачное, свинцовое — оно прятало в себе макушки вековых деревьев и светлую полосу неба у горизонта, укрывало солнце, будто также кутая то в грозовой похоронный саван. Ноги Кавеха отбивали дробный ритм в такт дождю — слишком короткие, чтобы достать до пола, они едва касались нижней перекладины стула, бессознательно раскачиваясь взад-вперёд. Сложив руки на пустой столешнице, он опустил на них голову, уткнувшись лбом в собственные предплечья, и прикрыл глаза, вслушиваясь в то, как за окном бушевала стихия. Дождь лил не переставая, барабаня по подоконнику и черепице, и в этом шуме слышалась своя первозданная, почти завораживающая красота. Где-то позади, в глубине дома, бесшумно, но торопливо двигалась его мать. Она выглядела уставшей до предела — плечи её заметно сутулились, словно на них лежал груз недавних переживаний, — однако во взгляде, в каждом жесте всё ещё чувствовалась та бойкая, живая искра, которая делала её прекрасной даже в минуты изнеможения. Женщина поспешно собирала последние вещи в старую дорожную сумку, то и дело возвращаясь в гостиную, чтобы проверить, не забылось ли в суете сборов чторто важное. Каждый раз, проходя мимо погружённого в свои мысли сына, она останавливалась на мгновение: её губы касались его лба, оставляя тёплый, едва ощутимый след, или целовали покрасневшую от духоты щёку, а ладонь — сухая, но мягкая и по-матерински родная — бережно скользила по светлым вихрам волос, словно пытаясь унести с собой этот образ и сохранить его в памяти. Затем она вновь растворялась в тенях коридора, оставляя за собой лишь лёгкий шлейф масляных духов. Наконец шаги затихли рядом — она остановилась в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку и сжимая в руках ремень сумки. Кавех почувствовал на себе её взгляд и медленно поднял голову, встречаясь с обеспокоенными материнскими глазами. — Ты точно справишься? — голос её прозвучал тихо, с надрывной хрипотцой, которую она тщетно пыталась скрыть. — Без меня, совсем один в этом огромном доме… Совсем один в городе! Мне стоило отказаться от этой поездки, как же я могу... Кавех выпрямился на стуле, поправив длинную блондинистую челку, и на его лице отразилась лёгкая демонстративная уверенность, — внутри все сжалось от страха и волнения, но он не позволил этому встревожить маму ещё сильнее. — Мама, я уже давно не ребенок. И потом, кто, если не я, закончит обучение в Академии? Ты же знаешь, как сильно я этого хотел, я не могу бросить обучение сейчас. Мама шагнула ближе, положив ладонь на столешницу напротив него. — Я не хочу тебя оставлять, Кавех. Ты же знаешь, это не из-за того, что я тебе не доверяю. Но мать всегда будет матерью. Мне будет казаться, что ты голоден, что ты не выспался, что ты уткнулся в чертежи и забыл о том, что за окном уже рассвело... А если случится что-то серьезное? Что, если ты заболеешь и о тебе будет некому позаботиться? Кавех качнул головой, поймав её руку и сжав в своих ладонях — ещё детских, с въевшимся под ногти графитом. — Если что-то пойдёт не так, я всегда смогу написать тебе письмо. Я буду писать так часто, хоть каждый день, если понадобится, что ты и не заметишь как пролетит время! Мать на мгновение прикрыла глаза, и по её лицу скользнула тень облегчения. Она слегка наклонилась, ещё раз коснувшись губами его макушки, и прошептала почти неслышно: — Только пиши. И не смей впутываться в неприятности, слышишь? Я вернусь в тот же миг, почувствовав это сердцем. Она покачала головой, улыбнувшись краешком губ, и, подхватив сумку, направилась к выходу. Её шаги затихли в прихожей, и Кавех снова остался наедине с собой. Возможно, его одиночество, запрятанные глубоко внутри, теперь могло показать себя в полной мере — Кавех расплакался, стоило входной двери закрыться.

***

— Слышала о недавнем инциденте на Турнире даршанов? — слова за книжным шкафом звучали приглушенно и смазано, но Кавех, припавший спиной к древним фолиантам, слышал каждое из них, будто сглатывал его вместе с мечущимися паническими мыслями. — Муж госпожи Фаранак, да? — У них был ребенок… — Кшахревар требовал ее срочного присутствия недавно, но она подала в отставку в тот же день. Преподаватели говорят, что… — чужие голоса просели, в ушах Кавеха появился колющий вакуум, в последнее время это случалось все чаще и чаще, новости, будто лесной пожар, пробегали по всему Сумеру, но в Академии от них было не сбежать, как ни пытайся, — …А буквально недавно она отказалась от всех предыдущих заказов и в скором порядке уехала, Мудрецы были просто в ярости. — Кажется, недавно ей предложили должность в Фонтейне — говорят, совсем другого уровня, с возможностью работать над проектами, о которых в Сумеру даже не мечтают. Жаль, что ей пришлось бросить здесь сына. «Хватит.» — Я бы не смогла так быстро собрать свою жизнь в сумки и уехать, честно говоря… «Хватит.» — Говорят, в Фонтейне её ждёт что-то вроде ректорского поста в местной академии, и она, видимо, решила, что это её последний шанс начать всё с чистого листа, пока не поздно. «Хватит...» Кавех съехал вниз, сбивая руками часть томов и скидывая их на мраморный библиотечный пол, окружая себя пыльным облаком и затхлым запахом отсыревших рукописей. От этого действительно было никуда не деться — сплетни, слухи, доводы, осуждения — ими сдавливало со всех сторон, зажимало чувства в тиски грудной клетки, бороться с собой или с окружающими казалось чем-то непосильным. Дыхание в миг участилось, одышка, казалось, начала сгрызать легкие изнутри, проедать их насквозь, пускать волну жара по скрюченному, зажатому и забитому в угол телу — жечь так, что становилось дурно от любого лишнего движения. Зубастая пасть страха раззевалась все сильнее и сильнее, Кавех чувствовал, как от лица разом отхлынули все краски, даже бледный гневный румянец выбелился, посерел, кислый привкус тошноты заполнил рот и стал лакмусовой бумажкой надвигающегося удара — необъятной волны беспомощности, которая вот-вот должна была накрыть с головой. — И до этого было понятно, что в Академию поступает кто не попадя, но сейчас это становится особенно ясно. Если вы не в силах удержать свои языки за зубами — то прошу вас, делайте это где угодно, только не в стенах библиотеки. Вашего присутствия здесь и без того слишком много, и, честно говоря, у меня складывается впечатление, что вы приходите сюда вовсе не за книгами, а ради того, чтобы своим галдежом мешать тем, кто действительно пытается учиться. Кавех, едва не задохнувшийся, вскинул лицо и стукнулся затылком о деревянный выступ полки — девичьи голоса разом замолчали, погребенные под грубым сторонним упреком, от стены до стены задребезжала тонкая пелена тишины. Взгляд, смотрящий на него сверху вниз, принадлежал незнакомому мальчишке — низкому, тонкому и твердому, как стальной стержень — и глаза у него были такие же — стальные, магнитные, безумно умные — весь мир плыл и темнел, а его глаза оставались спокойными и светлыми, как далекий луч маяка в ночи. Кавех глядел на мальчика, мальчик — на Кавеха, словно ожидая от него чего-то. Но горло вновь сжали подступающие слезы, встали комом поперек, а губы, закушенные, никак не могли произнести простые слова благодарности. Спустя время незнакомец присел напротив, подгибая колени и собирая светлыми одеждами часть пыльного осадка, а после потянулся вперед, приникая совсем близко — на мгновение Кавех действительно подумал, что он собирается его обнять со всей бесцеремонной жалостью — но тот лишь осторожно поднял одну из лежащих рядом книг, провел пальцами по обложке, стряхивая часть мусора, вновь поднялся на ноги, возвышаясь над Кавехом и прижимая к груди потрепанный томик. — Ты хоть знаешь, насколько она старая? Если пришел в храм знаний, будь добр, прояви к этим знаниям самую малость уважения, подними с пола все, что уронил и расставь обратно по местам. Кавех молча моргнул пару раз, будто пытаясь понять, не ослышался ли он. Но кроме них в этом скрытом закутке никого больше не находилось — это была самая дальняя секция, спрятанная от случайно забредших студентов нагромождением неразобранных манускриптов, мемуаров и древних исследований — широкое окно, пропускающее яркие солнечные лучи, являлось единственным источником освещения, витражные фигуры оседали цветными бликами на пустующие выемки книжных шкафов — здесь было уютно и комфортно. Мальчишка отступил назад на несколько шагов, выглядывая за угол стеллажа и приподнимаясь на носочки для лучшей видимости: — Их там уже нет, — сказал он, вновь обратившись к Кавеху, — Какой в этом смысл — прятаться и продолжать слушать? Невозможно закрыть рот всей Академии разом, но если ты ответишь им, то они, по крайней мере, начнут немного думать, прежде чем его открывать и попусту болтать. Моя бабушка всегда говорила: важны лишь факты, все остальное — бездоказательная шелуха. Кавех замер, не сводя глаз с незнакомца, так и не найдя в себе решимости ответить ему. Однако мальчик, видимо, и не ждал ничего подобного, он развернулся и вышел из небольшого закутка, потряхивая темно-зеленой академической мантией, оставляя после себя странную атмосферу недосказанности. Было в остаточном ощущении его присутствия что-то такое неясное… Будто в душу Кавеха кинули камень, и та пошла водной рябью. Книги. Он попросил убрать за собой скинутые на пол книги. Кавех почувствовал, как под ребрами быстро-быстро забилось сердце, грозясь вот-вот выскочить наружу, по венам, разносясь, словно бы заискрилось жидкое электричество, нос протяжно, глубоко втянул воздух. Следовало начать с красного бархатного фолианта, страницы которого склеились временем и смялись — Кавех поправил академический берет и уверенно взял книгу в руки, выискивая нужное узкое пространство между третьим и четвертым томом чуть выше собственной макушки. Незнакомец забрал первый из пяти, стоящих в разрозненном порядке, надеясь, очевидно, прочитать и все остальные. — Спасибо, — запоздало вылетела тихая благодарность. Кавех вернулся домой только в прозрачных сумерках, когда вечерние фонарные огни залили улицы Сумеру тусклым рассеянным вниманием. Он прошёл внутрь на негнущихся прямых ногах, словно его придавливал собой звездный небосклон. Академическая мантия, мнущаяся и лёгкая, легла на резные плечики вешалки, обувь ровно встала на стойку, практически пустующую. Со смертью отца и отъездом мамы исчезла большая часть вещей, которые наполняли пространство дома теплом и беспорядком — любая одежда теперь казалась обособленной, отделенная от кучи цветных хлопковых маминых накидок и отеческих строгих сари. — Я дома, — сказал он в тишину комнат, замер на мгновение перед черным коридором — темнота спрятала в себе стены и нечеткие контуры лестницы, а потому казалось, что одиночество внутри разрослось и стало гигантским и всеобъемлющим. Кавех оглянулся, провёл носом по комнатному затхлому воздуху, будто надеясь уловить аромат горячего свежего карри, но внутри засвербел душный сжатый запах. Есть было нечего, деньги, оставленные мамой, всё ещё были нетронутыми, лежали в хрустальной чаше где-то в глубине родительской спальни. После занятий в Академии обязательно следовало сделать домашние задания, следом за ними — провести неспешную уборку. Тряпка в руках сбивалась в мокрый запутанный ком, а руки дрожали то ли от холодной воды, которой мальчик мыл пол, то ли от перепадов давления — в голову ударяла крошащая мигрень, носом шла кровь, капая на чисто вымытые доски. Убираться приходилось по второму кругу. Чуть позднее, пошатываясь недосыпающей тенью, Кавех упал лицом в собственную кровать, зарылся носом в мягкие свежие одеяла и складки подушек, чтобы глаза ни за что не цеплялись за бездонные прощелины дверей, чтобы не видеть молчания других комнат. В груди снова резко защемило, Кавех сполз ниже, чувствуя, как в уголках глаз собирались непрошенные слезы, как припекалт и тяжелели веки, как дыхание останавливалось на полпути до нового выдоха и заседало внутри. Голова, съезжающая по наволочке все ниже и ниже, в конце концов прижалась к холодной простыне. Дозволенная минута отдыха невольно растянулась на полчаса, полчаса вылились в полноценный некрепкий сон — перебойный всхлипами и мучающей сердце тревогой. Во сне сизые фигуры — папы и мамы — переговаривались между собой, сидя за круглым гостиным столом. Кавех не подходил к ним ближе, чем на расстояние двух вытянутых рук, не садился рядом, не вставал за крепкими спинами. Он наблюдал со стороны за тем, как задорно журчаще смеялась мама, как улыбалась она прорезанной в дымке улыбкой, как отвечал на её смех счастьем отец — наблюдал и чувствовал, как небесный купол с плеч обрушивается вниз и рассыпается искрами. Просыпался Кавех также, как и засыпал — в слезах. Кавех одевался с утра, умывался проточным источником, задерживаясь лицом в воде дольше необходимого, чтобы взбодриться. Он садился на кухню за пустым столом, покачивая недостающей до пола ногой, чувствуя, как живот голодно стонет и хочет есть. Он выходил на людную улицу, крепко прикрывая за собой дверь и опускал глаза вниз, потому что знал, что люди смотрят на него. Все они его жалели — и это было самым отвратительным, потому что незаслуженная жалость превращала мысли в топкие болота. Но вчерашний мальчишка из библиотеки таким совершенно не казался, в его уверенности не было ни толики сочувствия, только некоторое безучастное понимание, словно он, стоящий в окружении ярких витражных лучей и бесконечных книжных стеллажей, безмолвно вселял уверенность в том, что все будет идти так, как того захочет сам Кавех. Ни хорошо и ни плохо, но так, как получится повернуть. Ноги в легкой обуви продувала ранняя утренняя прохлада, но на Большом базаре, через арочный проход которого Кавех спешил, отправляясь на учебу, всегда стояло невыносимое душное пекло, людей было так много, что среди толпы торговцев, танцовщиц и первых покупателей, пришедших за свежим товаром, было попросту не протолкнуться. Высокие и говорливые — они кричали громко, споря о ценах, болтая о последних новостях всего Тейвата, торгуясь за лишние метры шелков и расписанную голубой мехенди керамику. Рыночная жизнь Сумеру всегда была такой — стремительной и игривой, непокорной, как стихийное бедствие. — Папиросы, табак! — громогласил усатый мужчина. — Говяжий стюдень, говяжий стюдень! — зазывала торговка в разнотканном, пестрящем платке, отгоняя от товара мошек и любопытных маленьких детей. Кавех протискивался и обходил особенно плотные очереди, цепляясь ухом то за один, то за другой выкрики — разложенных товаров было так много, что запахи смешивались от прилавка к прилавку, нос забивался остротой приправ, сладостным дурманом фруктовых вин, запахом копченого мяса, стойким и въедливым ароматом иноземных духов — но среди всего этого разнообразия особенно притягательно пахла свежая выпечка у дальнего прилавка, очередь к которой давно сместилась в огромную окружающую пекаря толпу, то смещающуюся ближе, то рассыпающуюся прочь приливными волнами. Оставшийся в сумке десяток моры призывно звякнул, Кавех, до этого ловко избегающий любой тесноты и лишних прикосновений, споткнулся на ровном месте, запутавшись в собственных ногах, получил явный болезненный тычок в спину, едва не стукнулся о плотный скрученный ковер, обхваченный сильными оголенными руками, внезапное столпотворение подхватило его в общий вихрь и унесло в сторону, резко покачивая то влево, то вправо. Мальчик терялся за высокими мужскими и женскими фигурами, он не видел ничего дальше чужих плеч и мельтешащих рук, но не оставлял попыток вновь выбраться на свободный участок рынка, выклиниться из нестройного многоголосого ряда. Запах свежих экмеков с кунжутными семечками, запеченных рогаликов, тонкого, хрустящего лаваша и мягкого чапати стал настолько близким, что, в конце концов, Кавех попал прямо к крытой пекарной лавке, жар которой во сто крат превышал жар всего Большого базара. Мора лилась рекой из чужих рук, пальцы мяли купленный хлеб, глаза разбегались от изобилия пышных, румяных булок, и живот, до этого легонько стонущий от голода, завыл так сильно, что Кавех почувствовал на щеках и шее нервный алый румянец, окативший кожу словно кипятком. — Разбирайте скорее новую партию! — Хозяин, сколько за османтовые пури? — Двадцать моры, но такой красавице сделаю скидку! Над толпой пронесся раскатистый смех торговца, красавица — взрослая тучная женщина с бусами у шеи, разулыбалась и зарделась, принимаясь выискивать по карманам нужную сумму. Вновь невольно вспомнился мальчишка из библиотеки и неуслышанные им слова благодарности. На полке оставалось еще четыре крупных, толстых тома, и Кавех, решительно скидывая с плеча сумку и протягивая мужчине зажатые в ладони золотые монеты, думал, не переставая, о том, как они вновь смогут встретиться в том тихом книжном уголке. — Юным умам нужно хорошо питаться! — вновь громким хриплым голосом пробасил торговец, стараясь перекричать превосходящую стену гама, — Отведай наш лахмаджун и возвращайся еще! Ценник на овощные пиде в несколько раз превышал отданную мору, но взгляд хозяина был таким теплым и улыбающимся, что рука Кавеха, удерживающая горячую выпечку, невольно потянулась, в попытке вернуть ему отданные лепешки. — Держи-держи, и только попробуй не доесть все до конца! — Спа… — Кавех запнулся на полуслове, — Спасибо! Вновь протискиваться меж покупателей ему не пришлось, они расступились перед ним, пропуская наружу, на свежий воздух, тяжесть которого больше не казалась настолько плотной и удушающей, а после вновь сомкнулись в единое полукольцо. Выход у рынка являлся зеркальным отражением входа с западной стороны и вел напрямую к нужной крученой дороге — та, сворачиваясь змеей, поднимала мальчика все выше и выше, пока бурление рынка окончательно не сменилось на студенческий галдеж у белокаменных стен Академии. Даже сквозь уплотненную ткань сумки лахмаджун приятно грел бедро, когда Кавех, вышагивая и поднимаясь ближе к раскрытым вратам, спешно перескакивал в голове со сложных расчетных задач на мысли о вчерашнем незнакомце — он ведь даже не знал, к какому даршану тот принадлежал! А если он не вернется сегодня в библиотеку, или, того хуже, придет туда раньше или позже самого Кавеха? Помотав светлой головой из стороны в сторону, мальчик взобрался по ступеням, неловко переставляя ноги, и окончательно скрылся под высоким сияющим куполом центрального зала, убегая вглубь запутанных кабинетных лабиринтов. Он уже запаздывал на первое занятие, но его учитель — человек из раза в раз не изменяющий своим непунктуальным принципам, наверняка запаздывал еще сильнее. В закрытых классах под гнетом солнечного света начинали плавиться даже неприхотливые пустынные цветы, ученическая одежда промокала насквозь, впитывая липкий пот, кожа лица неприятно поблескивала, Кавех вытирал влажнеющие ладони о штанины каждые пять минут, едва досиживая последние полчаса занятия — в такие дни, палящие и кипучие, — чертежи уплывали куда-то в сторону расфокусированного взгляда. Ресницы едва посильно удерживали сонное ленивое сознание. Библиотека, в противовес тому, всегда прохладная и полупустая, становилась настоящим спасением от летнего тропического зноя — учеба в ней приятно освежала и расслабляла. Многоэтажная, многоликая — она тянулась вверх бесконечными полками и подъемами, уходила так далеко ввысь, что, казалось, упиралась верхними пиками в самые облака и пронзала их насквозь. Кавех знал — многие студенты Академии совершенно не интересовались практическим опытом и умениями, ведь главную ценность всех собранных знаний Тейвата представлял Дом даэны — того количества книг, что хранились там, не было более ни в одной библиотеке мира, такой огромной и великой она была. Каждый ее угол, каждое разветвление, все стремилось к учению и уходило корнями в глубокую древность. Она вызывала самый настоящий трепет, желание постичь каждую из хранимых тайн, но сам Кавех, как бы совестно ему не было, приходил сюда вовсе не ради познания искусства архитектуры. Мальчик пробежал по лестнице, скрытой неприметным поворотом, пролетая один лестничный пролет за другим, все сильнее и сильнее подгоняя себя к нужному месту. В голове быстрым темпом проносились названия пособий, номера справочников, узкие и широкие корешки фолиантов, расставленных в расстроенном порядке — рукописи мелькали цветными отделками, пока он стремительно петлял между ними. Ближе к неприметному закутку Кавех остановился, сбитое дыхание качало грудную клетку, рубашка, все еще влажная, неприятно приталено притиралась к спине и щекотала чувствительные лопатки. Сменив быструю походку на медленный и неспешный шаг, Кавех нерешительно преодолел последние метры и заглянул за угол стеллажа, надеясь на вторую встречу и вместе с тем желая никого там не увидеть. Он сидел у окна, подставляя второй том — неужели успел прочесть первый за день? — солнечному освещению, привалившись к пустой стене и скрестив ноги на все том же перепачканном пыльном полу, и не обращал никакого внимания на появившегося, словно из ниоткуда, Кавеха — мальчик мерно бегал глазами по громоздким безабзацевым строчкам, аккуратно переворачивал страницы, поддевая их подушечками пальцев и мягко перекладывая листы. Воспользовавшись подвернувшимся шансом, Кавех принялся пристально разглядывать незнакомца. Тот определенно был младше на пару-тройку лет, это легко угадывалось в острых угловатостях тела и еще по-детски пухлых щеках, но нахмуренный взгляд, строго сдвинутые брови и серебряные волосы будто прибавляли ему возраста. Чуть сощурив глаза, Кавех заприметил круглый посеребренный символ даршана — рогатого быка и скрученный свиток — мальчик определенно учился на Хараватате. — Ты прожжешь во мне дыру, если продолжишь смотреть не моргая, — неожиданно произнес субъект кавеховского изучения, при том все также не отрываясь от чтения. Первым проснувшимся в Кавехе желанием, было защитить собственные честь и достоинство, встать воинственно и упрямо, ответить, что он вовсе не смотрел на непонятного мальчишку, что ему — занятому и взрослому — до подобного не было никакого дела. Но сказать такое вслух Кавех не решился, лишь присел совсем рядом — с правой стороны от окна, ближе к манускриптам, и протянул короткое: — Меня зовут Кавех. — Аль-Хайтам, — без особого пыла и с явной неохотой представился тот в ответ, и у долгих размышлений Кавеха, помимо голоса и хмурого взгляда, появилось полноценное имя. Имя тому, как не погляди, очень даже подходило. Между ними повисла тонкая нить неловкого молчания, разговор с занятым Хайтамом как-то не клеился, мальчик сидел неподвижно, словно бронзовый памятник, периодически перелистывал страницы или незаметно чихал от поднятой в воздух пыльной массы. Пол был жестким и холодящим, Кавех ерзал на нем, стараясь поудобнее усесться, но, в конце концов, сдался и подобрал под себя ноги, спешно протягивая руки к валяющейся рядом тяжелой сумке. Лахмаджун, в пропитанной маслом шуршащей бумаге, пах все также великолепно, как и утром — сборными тушеными овощами, жаром угольной печи и свежим хлебом. Он приятно лежал в руке, и Кавех, не давая себе шанса вновь голодно вздрогнуть, поднес его ближе к книге аль-Хайтама, дружественно протягивая выпечку без лишних объяснений. — То скидываешь книги с полок, то приносишь сюда еду — — Это тебе, — прервал мальчишку Кавех на середине строгой выговаривающей тирады, — За вчерашнюю помощь. — Я не сделал ничего особенно из того, что не смог бы сделать ты сам. — Я не люблю оставаться в долгу, поэтому тебе придется это взять, — Кавех приблизил лахмаджун к книжному обрезу, грозясь оставить его жирным пятном на нижних частях страниц. Аль-Хайтам тяжело вздохнул, вобрав побольше воздуха в легкие, потом вздохнул еще раз, перебарывая в себе явное недовольство и раздражение — он прервал чтение на очень важном и очень интересном моменте, оставляя мысль автора незаконченной на половине. В любом случае, у него, кажется, вообще не было никакого выбора — Кавех смотрел настойчиво своими тускло-красными глазами и нетерпеливо поджимал губы. Первый пробный укус отхватил лишь самый край мягкой лепешки, осыпая подрумянившуюся корочку мелкими крошками на пол, аль-Хайтам жевал медленно и вдумчиво, забавно дергая носом. С потугой сглотнув, он прекратил есть вовсе. — Кусок в горло не лезет. — Почему это? — внутри Кавеха словно разом все упало, сердце беспокойно екнуло, а в голове стали рождаться одна за одной грустные, нехорошие мысли. «Я снова… Снова сделал что-то не так? Ему не понравилась еда?» «Или он и вовсе не любит выпечку? Я ведь даже не спросил, что он предпочитает!» «А может лахмаджун был так плох?» Беспокойство нагнетало все сильнее и сильнее, Кавех смежил веки, а его ресницы — длинные и белесые — мелко задрожали, отбрасывая на щеки причудливые трепещущие тени. Он ведь не хотел причинять никаких неудобств, только вернуть оказанную помощь, но в итоге получилось так, что аль-Хайтам остался еще более недовольным, чем был во время появления Кавеха? Досада и обида на самого себя защипали глазную склеру… — Ты смотришь так, словно не ел ближайшую сотню лет, так и подавиться несложно. Либо отвернись, либо садись рядом и поешь тоже. Распахнув глаза, Кавех вперился в аль-Хайтама удивлённым взглядом, аль-Хайтам уставился на него в ответ, откусывая ещё один кусочек от лепёшки и прихватывая зубами сочные овощи. После Хайтам разломил лахмаджун, пачкая пальцы в пестреющем специями соусе, и вложил в руки Кавеха бóльшую часть выпечки, оставляя себе одну треть от всего теста — они сидели здесь, в маленьком библиотечном углублении, и от всего этого — от парнóго дня, от зелёных, глубоких глаз, от аль-Хацьама — внутри становилось щемко. Первая еда за последние четыре дня была вкусной — до ужаса вкусной — Кавех старался не спешить и есть также чинно, как делал это аль-Хайтам, но ощущая языком нежную мякоть томатов, твердость кунжутных семечек, шинкованные, тушеные полоски капусты, сдерживать себя становилось всё сложнее — набитые едой щеки пачкались масляными разводами, и аль-Хайтам, со скрытым интересом наблюдающий за голодным учеником, никак этого не комментировал. Отложив в сторону вещи,они ели овощную лепешку — одну на двоих — в полной тишине, иногда прерываемой довольным сытым сопением Кавеха. И каждый новый укус казался насыщеннее, лакомее предыдущего — такой была разделённая вместе пища, Кавех так давно не ощущал этой приятной наполненности, дружеской атмосферы, он забывал, насколько истосковался по обычному уютному теплу, и даже аль-Хайтам, казавшийся холоднее стылой воды, грел своим присутствием, пробирая до самых костей. — Если будешь так спешить, то подавишься. — То ешь, то не ешь, тебя вообще не поймёшь, — в перерывах между жеванием выдавил из себя Кавех, действительно едва не подавившись. — Ты с даршана Кшахревар, у нас, конечно, говорят, что вы немного дикие, но никогда не думал, что мне придется с этим согласиться. — Слышу от кого-то с Хараватата! — И что в моем даршане тебя не устраивает? — Ничего-ничего, но о вашем… Непостижимом индивидуализме во всей Академии складываются легенды. — Не сравнивай чужую дурость и мои личные принципы. В тишине библиотеки прозвучал первый хрипловатый смешок. В лице аль-Хайтама ничего не изменилось, но в сияющей радужке мелькнуло что-то — всего на миг — Кавех, легко улыбающийся, ни за что не смог бы этого заметить.