Мой новый Вавилон

— Итак, загадка: вещь, которая есть в каждом регионе? — Бюрократия. — …Ответ, вообще-то, цветок-сахарок, но твой тоже засчитывается. Волосы Кавеха блестели золотом, в плавающей солнечной дымке его фигура казалась размытой и нечеткой, глаза немного слезились — ближе к предвечернему времени лучи проходили через южные окна и заливали часть библиотеки потоком света, казалось, будто под самым куполом Дома даэны крошевом осыпались первые дикие звезды. Аль-Хайтам расставлял прочитанные учебники по своим местам, поглаживал корешки с неприсущей ему нежностью и осторожностью, временами перебирал страницы, потирая изогнутые углы пальцами — в этой ленивой и тягучей обстановке они сидели без малого несколько часов, после внезапной — но в который раз ожидаемой Кавехом — встречи. Последние дни все до одного проходили бестолково и спокойно, что самого Кавеха вполне устраивало. Для него была видна та огромная разница, которая разделяла тишину одинокого, стылого дома и тишину послеучебной Академии — и сумерки в доме были холоднее, и еда — жестче, и даже молчание — тяжелее и невыносимее. С аль-Хайтамом молчать было приятно, тот никогда не игнорировал Кавеха намеренно, но отвечал на все его пространные размышления и загадки с самым серьезным видом, слушал любую болтовню, даже если и кривил брови в приступе недоумения — он принимал все это с покорностью и никогда не возражал против чужой компании, несмотря на то, что по общему виду и замкнутому поведению явно давал понять свою незаинтересованность во всех остальных студентах, иногда нагонявших их в запутанных библиотечных хитросплетениях. — Глупо, любой из тысячи вариантов подходит, как решение загадки, а значит в ней нет смысла. — Неужели твои родители не загадывали тебе детских загадок? — протянул Кавех вопросительно, поворачиваясь в его сторону, и волосы, наэлектризованные, в тот же момент прилипли прядями ко лбу. — Таких глупых — определенно нет, — Хайтам позволил мягко протестующе толкнуть себя в плечо и едва заметно приподнял правый уголок губ с невидимой для Кавеха стороны лица. Кавех улыбнулся тоже, но разрез его губ немного дрожал, складываясь в кривую нервную линию — чем сильнее за горизонт опускалось солнце и чем ярче начинали загораться первые фонари и лампады нижних этажей, тем сильнее нутро пронизывало чувство беспокойства. Каждый день тоскливое ожидание окружало Кавеха с конца утренних занятий до последнего разрешенного часа в Доме даэны, когда они расходились по домам — аль-Хайтам терялся в переулках, а Кавех, оставленный, провожал его удаляющуюся фигуру взглядом, и шагал в сторону собственного дома. Идти в любом случае больше было некуда — а потому, досиживая последние по-настоящему свободные часы и развлекая себя разговорами, Кавех будто оттягивал момент расставания. Все сильнее хотелось поймать остатки дотлевающего дня, засыпать аль-Хайтама кучей вопросов, разговорить его и слушать до тех пор, пока слушать получалось в принципе. «Почему ты каждый день ходишь читать сюда, почему не берешь книги на дом?» «Можно ли назвать тебя своим другом?» «Давай увидимся завтра?» Кавех постно разглядывал пространство перед собой, но глаза нет-нет, да посматривали в сторону высоких стеллажей, книги на которых, будто детали мозаики, вставали на нужные места, разделялись по авторам и темам, составляли единые группы — аль-Хайтам работал старательно, несмотря на апатичное безрадостное лицо. Было легко понять, что вся эта рутина доставляла ему некоторое удовольствие, мальчик структурировал знания, а следом за ними структурировал и собственные мысли, будто разгадывал внутреннюю головоломку. Но полки чуть выше все еще оставались нетронутыми. — Ты не можешь дотянуться, — щелкнуло понимание, — Ты слишком маленький… — Я все еще расту, — недовольно пробурчал Хайтам в ответ. — Я могу достать или сложить для тебя верхние книги, если ты попросишь, для меня это не проблема. — Проблема появится, если однажды мне понадобится, допустим, что-нибудь отсюда взять, а тебя не будет в библиотеке. Вся необходимая литература должна находиться в доступном для меня месте. — Почему меня не должно быть в библиотеке? — Кавех удивленно приосанился, потому что, действительно — будто у него вообще был выбор, куда направляться после лекционных занятий. Библиотека была настоящей крепостью, непреодолимым бастионом для всего, что по-настоящему беспокоило изо дня в день. — Иногда я учусь здесь по ночам, а ты уходишь во время закрытия. Так вот, возвращаясь к моему изначальному тезису: если однажды ночью мне понадобится взять книгу с верхней полки, а тебя не будет в библиотеке, потому что ты будешь спать, я не смогу получить доступ к нужной мне информации, — аль-Хайтам показательно вставил последний фолиант в длинный полочный ряд и удовлетворенно выдохнул, любуясь проделанной работой. Он даже не взглянул наверх, смиряясь с книжным беспорядком, царившим там, стараясь сделать вид, что ничего выше его собственного роста и протянутой вверх руки не существовало. Каким, должно быть, по-настоящему огромным аль-Хайтаму казался весь Дом даэны с его ветвистыми перепутьями в коридорах, объемными потолками и бесконечными рядами книжных стеллажей. — Погоди-погоди… В смысле ты остаешься ночью? Как тебя вообще сюда пускают? — А никто не говорил, что архивариусы знают о моем присутствии. — Но родители наверняка беспокоятся, разве нет? — Кавех выжидательно покосился на аль- Хайтама, — Они совсем тебя не ищут? — У меня нет родителей. Кавех почувствовал, словно его окатило холодной водой — и вместе с тем чувство вины впилось прямо в сердце. Он не смог ничего ответить и крепче сжал губы. В конце концов молчаливая пауза затянулась в крепкий узел, и Хайтам, безразличный к собственно сказанному, вновь потянулся к книгам, собираясь покинуть одну библиотечную секцию и направиться к диаметрально противоположной, чтобы оставить Кавеха один на один с его беззвучными сомнениями. — Тогда… — голос пропустил заметную волну дрожи, Кавех прокашлялся, скрывая этим свое переживание, — Почему ты продолжаешь учиться тут по ночам, если можешь забрать книги домой и заниматься в тихой и безопасной обстановке? — Под куполом Дома даэны есть телескоп, самый большой из тех, которые можно найти в Сумеру, но для доступа к нему нужно персональное разрешение, мудрец ртавахиста считает, что у меня нет никаких причин для его получения. В любом случае — там никогда никого нет, а потому это решение кажется мне слишком… Необоснованным. — Необоснованное или обоснованное, но если тебя поймают за нарушением правил, то легким наказанием отделаться не получится. — Это не важно. Знания стоят для меня превыше всего, и, если их цена — обычное исключение из Академии, это не станет для меня чем-то смертельным. И тем более они вряд ли об этом узнают, если ты не проболтаешься кому-нибудь. — Мне кажется, у тебя обо мне какое-то неправильное мнение, — Кавех недовольно засопел, нагоняя аль-Хайтама в узком проходе и подхватывая из его рук часть книг, поддерживаемых подбородком мальчика. Длинная стопка сократилась наполовину и легла в пальцы отягощающим весом, Кавеха смерили быстрым осторожным взглядом, самым близким к понятию благодарности. — У меня нет о тебе никакого мнения, но репутация твоего факультета бежит впереди тебя. — Опять ты заладил про Кшахревар. Аль-Хайтам не оставил чужое недовольство без внимания, откровенно потешаясь над забавным выражением негодования на лице Кавеха — зеленые глаза завораживающе светлели радужками и щурились в уголках, отражая невысказанное прямо удовлетворение. Кавех никогда не умел сдерживаться и все его мысли, цели, идеи и планы буквально отпечатывались на коже — он кривился, когда был раздражен, улыбался, когда чувствовал выжигающее нутро счастье, плакал от боли и тоски — наклонялся туда, куда звал переменчивый ветер настроения, Хайтам, что было очевидно, нагло пользовался любым удобным случаем, чтобы раззадорить или поддеть Кавеха, а после с чувством выполненного долго наслаждаться откровенными эмоциями на его лице. Сам Хайтам позволял Кавеху видеть лишь то, что хотел показать на самом деле, был искренен, но в удобной для себя степени, приоткрывал задворки чувств тогда, когда сам к тому подводил разговор — по крайней мере таким он сам хотел казаться. Но Кавех глядел на него сверху вниз и видел серебряные вихры волос, торчащие у затылка, тесный, худощавый контур плеч, и чувствовал, что все являлось намного более простым, чем казалось ему — или кому бы то ни было — на первый взгляд. Аль-Хайтам был ребенком, смотрящим по ночам через огромные линзы телескопа на ночное небо, он был сумасбродным охотником за истиной, кем-то по-настоящему гениальным и интригующим. — Я хочу сходить с тобой поглядеть на звезды, — наконец-то выдохнул Кавех, и это его желание — простое и легкое, как птичье перо, вылетело прежде, чем Кавех смог его удержать. Наверное, аль-Хайтам прочитал в нем что-то такое гораздо-гораздо раньше — он молча кивнул головой в знак согласия, и продолжил свой путь. Кавех шел за ним следом, стараясь не отставать и не терять мальчика из виду. Мраморная лестница заканчивалась на последнем этаже практически в самом верху, выше, должно быть, находился только кабинет действующего Великого Мудреца, скрытый от посторонних глаз. Аль-Хайтам вел его уверенно и быстро, в то время, как все вокруг погружалось в непроглядную темную пелену — затененные тропы петляли и заворачивались кольцами, тусклый свет кристаллов искривлял и морочил пространство вокруг — то расширяя и удлиняя его, то сводя все к одному крохотному освещенному месту. Кавех сбивчиво дышал через раз, сильнее стискивая зубы, но крался со всей осторожностью, на которую он когда-либо был способен, аккуратно перешагивал разбросанные рукописи, глушил болезненное шипение при столкновении с острыми углами столов. Они прятались в тихом книжном закутке до тех пор, пока тяжелые двери библиотеки не закрылись до завтрашнего утра с грузным скрежетом — где-то внизу, у неяркой крохотной лампы оставался сидеть дежурящий архивариус, перебирающий бумаги и порой забавно ворчащий себе под нос. Они словно находились в самой настоящей засаде, выжидая нужного момента для дальнейшего осуществления плана — аль-Хайтам читал пятый, последний том из серии, Кавех, не видящий в полумраке ничего дальше собственного носа, тем не менее старательно выполнял домашнее задание из числа тех, которые действительно мог делать без должного усердия — окуная перьевую ручку в чернила, он бездумно расставлял на бумаге случайные числа. По прошествии отмеренного времени аль-Хайтам бессловесно потянул Кавеха за собой, ориентируясь в потемках не хуже бродячей кошки. Обделенный долей нездорового любопытства, Кавех никогда ранее не поднимался в закрытую секцию и уж тем более никогда не осуществлял ничего подобного поздней ночью — но также он был разумным и осторожным ребенком из числа тех, кого легко было заинтересовать новой загадкой или тайной — а звездное небо Тейвата было самым огромным просторным полем для нахождения этих самых тайн. Неприметная деревянная лестница находилась в самом дальнем запрятанном углу этажа — старая и подрагивающая, она прогибалась под навалившимся весом двух тел, шла ходуном после каждой пройденной ступеньки, готовая вот-вот проломиться пополам и скинуть мальчиков вниз. Но аль-Хайтам продолжал взбираться по ней вполне уверенно, а Кавех, боязливый, не мог уступить кому-то младшему и поднимался следом за ним, нервно хватаясь за новые и новые перекладины, мысленно представляя себе болезненное неудачное падение за черную безднову грань и свои сломанные кости. Что ж, возможно, представлять себе это было не лучшей идеей. «О, Великая Дендро Архонт» — мысленно взывал он после каждого скрипящего звука. Чем выше они взбирались и чем больше перекладин оставляли позади, тем сильнее Кавех ощущал пугающее волнение — время, казалось, абсолютно замедлялось в беспросветном ночном мареве, недолгие пять минут, обещанные аль-Хайтамом в самом начале, разрастались до казалось бы часов и подпитывали тревогу. В конце концов аль-Хайтам исчез. Кавех остановился на мгновение, прощупывая ровную, не дрожащую лестницу, и перепуганно ойкнул, не ощущая перед собой чужого присутствия. Голова немного кружилась, ступени казались некрепкими, тело — неподъемным, и ситуация — опасной и необдуманной. — Ты застрял? — позвал в полнейшей непроглядной темноте чужой голос — Кавех запрокинул голову вверх, но увидел лишь абсолютное и всеобъемлющее ничего там, куда падал случайный дрожащий взгляд, — Поторопись, — вновь окликнули едва слышно, разрезая начинающуюся уже было панику пополам, словно молнией грозовое небо. Кавех сделал рывок, следом — еще один, лестница скрипела, казалось, с большей силой и потугой, но он старался абстрагироваться, тянулся все выше и выше, пока беспокойная рука не зацепилась за пологий отступ. Кавех взобрался, поворачиваясь и падая на пол мокрой от холодного пота спиной, а перед его глазами, в такой близости, что можно было буквально дотянуться пальцами, разливалось огромное звездное море, и краю его не было видимого конца. Ресницы затрепетали, глаза заслезились — звездное море сияло, блестело тысячей световых огней, расступалось приливами у длинной, глубокой рубцовой полосы звездного пути — и их было так много, все они смотрели так пристально, что Кавеху вновь захотелось плакать — слезы, несдержанные, катились по вискам, путаясь в волосах, удваивали, утраивали звезды соленой пеленой — безумный поток жизни, от которого никуда было не спрятаться. Аль-Хайтам любовался ими, пристально рассматривая карту неба через огромный телескоп — тот стоял чуть поодаль и упирался большой круглой линзой в самую темную звездную бездну, писал что-то в своих заметках, после вновь возвращаясь к неотрывному наблюдению. Кавех все так же продолжал лежать. Тело придавливало к земле неподъемной красотой, и все замирало в том мгновении, даже громкий ночной Сумеру с его разящим шумом — тот долетал так высоко, что Кавех, утомленный, мог слышать краем уха чью-то песню, веселый смех, громкий разговор. — Как ты узнал о том, что где-то в Академии есть такое место? — Бабушка рассказала. Три года назад меня хотели отдать сюда учиться. — Но ты, естественно, не пошел. Я слышал, что Ртавахист считается самым сложным факультетом в Академии, ты испугался сложностей? — Кавех сказал это в шутку, аль-Хайтам за все недолгое время их знакомства ни разу не произвел на него впечатление человека, близкого с понятием сложно. Ему было сложно, разве что, дотянуться до верхней книжной полки. — Нет, но мне хватило полдня, чтобы осознать, насколько там неинтересно. Все, кого я тогда встретил, казались мне ужасно скучными, а лекции преподавателей — бессмысленными. — Наверное, студентов, готовых сболтнуть такую чушь, как ты — один на тысячу. На десять тысяч. Как бы то ни было, ты — удивительный. Но на самом деле нет ничего странного в том, что ничего не смогло заинтересовать тебя в первый день в Академии, когда я пришел сюда в первый раз, я... Кавех подавился словами, затихая. Первый раз в Академию его привел папа — Кавех родился в семье ученых и с детства видел мир таким, каким он бы недоступен большинству других детей — многогранным и сложным, запутанным, огромным настолько, что всей жизни не хватило бы увидеть его весь — но родители всегда старались показать хотя бы малую часть, приоткрыть завесу тайны, подвести его туда, куда сами не смогли бы добраться. И Кавех был им так благодарен, что порой у него не находилось сил сказать, на сколько. В том, что теперь приходилось поддерживать в себе желание учиться и жить в одиночку, без чужой помощи, была исключительно его вина. Аль-Хайтам, прикрывший окуляр ладонью и обративший в сторону Кавеха абсолютно ясный взгляд — в звездном отсвете его глаза лучисто искрились — попросту не дал Кавеху погрузиться так глубоко в провалы его мыслей, он будто магнитом притягивал к себе внимание Кавеха — сосредоточенное, молчаливое, напряжённое, рассеянно-меланхоличное — как сейчас. — Я не помню своих родителей, а моя бабушка умерла недавно. Если прочитанная книга останется в памяти, то она однажды пригодится, и я прочитал тысячи книг, но ни одна из них не говорит мне, как утешать других людей. Мы с тобой чем-то схожи, но я не понимаю твоего горя, а ты, вероятно, не поймешь моего. — Я и не просил себя утешать. — Если тебе не нужна жалость и не нужно сочувствие, что тебе нужно, Кавех, чего ты хочешь? Люди слишком сложные. Кажется, он впервые произнес его имя. Кавех подумал об этом отстраненно, закусывая внутреннюю часть щеки. Действительно, что ему было нужно? — Сегодня я хочу смотреть на звезды, я ведь уже сказал. Возможно, завтра ему захочется коснуться щекой бесконечного потока вселенной или изобрести нечто, что сможет перевернуть баланс мира — этого никто не знал. Не знал этого и сам Кавех — завтрашнее оставалось завтрашним – но это завтрашнее у него по-крайней мере было. Он обещал себе и маме, что будет счастливым, будет хорошо учиться, правильно питаться, спать, будет стремиться заводить друзей. Кавех был намерен выполнить свое обещание, и, глядя на звёзды в ту ночь, он поклялся – чего бы это не стоило, он будет выше своего горя. Аль-Хайтам вновь молча согласился.