Мой новый Вавилон

Они сидели в большой лекционной аудитории, где в честь контрольной работы — студенческого праздника, как выражался преподавательский состав Академии — собрали одной группой сразу несколько факультетов, и от этого тесного соседства напуганного скопища детей в воздухе смесь напряжения, казалось бы, усилилась в стократ. Кавех, как и полагалось в их с Хайтамом негласном договоре, занял место рядом с ним — на самом последнем ряду, подальше от профессорского стола. С понурым видом он нехотя достал из сумки смятый пережеваный пергаментный листочек, расправил его на столе ладонью и уставился на пустую поверхность, словно в ожидании, что та сама собой заполнится правильными ответами. Разговаривать на экзамене им, разумеется, не разрешалось — профессор Дариж, седобородый мужчина с острым взглядом, обладал на редкостью хорошим слухом — а потому попытки списать присекались им на корню. Даже его подслеповатые глаза, уверенно оглядываюшие аудиторию от края до края, наводили на студентов дрожь. Кавех бросил последний тоскливый взгляд на Хайтама, надеясь на помощь, но тот, словно чувствуя это отчаяние как своё собственное, отвернулся к окну, и в профиль его стало видно, как он слегка нервно поджал уголок губ. Ты и я — мы влипли — вот, что он хотел этим сказать. Кавех вздохнул ещё раз, на этот раз особенно протяжно и скорбно, так, что сидящая впереди девушка с Амурты обернулась и бросила на него сочувственный взгляд.

***

Хайтам, что было ему совсем не свойственно, капризничал — Кавех не сказал этого слова вслух, потому что Хайтам озлобился бы ещё больше, но как по-другому назвать это Кавех не понимал. — Даже ты умудрился сдать у него экзамен, — Хайтам в очередной раз хлопнул книгу (разве что мягко и аккуратно) по корешку, а после угрюмо притянул манускрипт поближе к себе. — Даже я? — Кавех едва не поперхнулся от такой наглости, — Между прочим это достаточно простая дисциплина, там нечего было сдавать! — Мы одинаково не готовились, но ты очевидно потратил всю свою удачу на эту оценку, — процедил Хайтам сквозь зубы, и в его голосе проскользнула редкая завистливая нотка. Точно капризничает, — подумал Кавех, приосаниваясь с чувствов собственного превосходства, взлетевшего до небес, — как по-детски. Теория элементарных соединений была обязательной для всех младших курсов и профессор Дариж, принимающий по ней экзамен, был особенно строг. То, что Кавех умудрился проскочить и получить проходной бал и правда было везением — возможно даже благословением самой Рукхадеваты, не иначе — Кавех неустанно молился ей, колябая на листе весь тот материал, который он помнил — даже если написанное совсем не соответствовало теме вопроса. Хайтаму, знающему не больше самого Кавеха, повезло куда меньше — возможно, если бы он также учтиво попросил у Архонтов мудрости, они бы смилостивились перед ним — но Хайтам был ханжливым, неблагодарным к чужой милости ребенком, а потому сейчас он принимал все последствия своей невоспитанности. Единственным возможным способом сдачи этого предмета, кроме, конечно, пересдачи — были бесконечные отработки с утра до вечера во время единственной в году недели каникул — и Хайтаму, на долю которого выпала несчастливая звезда, приходилось торчать в кабинете и корпеть над учебой. Хайтам любил учебу, но любил он ее умеренными долями и по настроению, а потому тухнуть в преподавательском кабинете, когда он мог бы запастись едой и запереться у Кавеха дома на окраине Сумеру — в благословенной тишине — чтобы читать свои книги, ему откровенно не хотелось. Кавеху тоже не хотелось, чтобы Хайтам сидел под замком, словно тюремный пленник. И, несмотря на явное злорадство, Кавеху было по-дружески его жаль. Они шли рано утром, когда солнце только начинало подниматься над кронами деревьев, и первые лучи золотили верхушки, а воздух всё ещё хранил ночную прохладу и свежесть. Двор Академии был пуст и тих — лишь редкие студенты-выпускники, спешащие на ранние лекции, мелькали в отдалении, и где-то на верхних этажах слышалось приглушенное эхо шагов. Кавех зябко поежился, натягивая воротник куртки поплотнее, и покосился на Хайтама, шедшего в ученической форме. Выходить сегодня утром на улицу самому Кавеху было вовсе не обязательно — но он, сколь бы сонным не был, шел рядом, провожая Хайтама на отработку — промаргивался, старался не заваливаться на Хайтама, но упрямо шел вперёд. Кабинет профессора находился на втором этаже и выходил окнами как-раз на то место, мимо которого они брели — постное лицо Хайтама становилось тем бледнее и постнее, чем ближе они подходили к двустворчатой входной двери и не меняло своей расцветки до самого вечера. В просторном вестибюле их встретил приглушённый гул голосов и запах старой бумаги. У самого входа, за небольшим деревянным столиком, сидел дежурный куратор — пожилой мужчина в строгой мантии, с усталым взглядом и стопкой журналов перед собой, в которые он методично вносил отметки о прибытии студентов. Хайтаму пришлось остановиться и назвать своё имя. После этого они взобрались по широкой каменной лестнице и остановились на темной развилке. — Ну что, друг мой, — произнёс Кавех с лёгкой, почти театральной торжественностью, — Признаюсь здесь с тобой: безумству храбрых пою я песню! Да не ослабнет твой боевой дух! О, мой верный товарищ! Хайтам не обернулся, но голос его прозвучал с той привычной холодной ноткой, которая ясно давала понять: он не в настроении для шуток. — Прекрати ерничать, старший ученик, и иди своей дорогой, — ответил Хайтам сухо, — У тебя, кажется, есть собственные дела, которые не требуют моего присутствия. — И тебе удачи, надеюсь, профессор сегодня будет в благословенном духовном настроении. Хайтам повернулся к нему, и в глазах его мелькнуло что-то среднее между раздражением и усталостью. — Профессор? Я сижу в аудитории без него. — Что значит «без профессора»? — переспросил Кавех, и шестерёнки в его голове на секунду остановились, а после закрутились с удвоенной скоростью. — Ему нет смысла приходить на эти отработки. Я отмечаюсь только перед мужчиной на входе и на выходе, а затем оставляю свои работы в аудитории. Старик уехал по делам на несколько дней и проверит их только по возвращении. Так что по факту я здесь только для галочки. Кавех моргнул. Затем моргнул ещё раз. — То есть ты просто сидишь там один и ничего не делаешь? — Ну почему же один, — Хайтам чуть приподнял бровь, и на его губах мелькнула тень редкой усмешки, — Старик не настолько жесток, чтобы оставить меня там в одиночестве, привязал к отработкам ещё одного ученика со Спантамада, и он теперь составляет мне компанию в этой не совсем добровольной ссылке. — Но ты бы мог просто прокрасться и выйти из Академии, пока никто не видит? — Единственный выход из этого крыла — через дежурного куратора внизу. Я уже пытался уйти раньше назначенного времени. Он обещал настучать профессору, если я вновь попытаюсь это провернуть. Так что, как видишь, мой побег будет не таким героическим, как тебе, вероятно, представляется. — Тогда давай я посижу там вместе с тобой? — Ценю твою жертвенность, но не утруждайся. Расшифровывалось это примерно так: «Я больше предпочту сидеть в этой аудитории без тебя, чем смотреть на твоё довольное свободное лицо». Хайтам развернулся и зашагал прочь. Кавех проводил его взглядом, а затем опустился на ближайший широкий подоконник, который выходил на внутренний двор Академии. Он положил руки на колени и уставился в одну точку, чувствуя, как внутри него медленно, но верно зреет идея, в теории не сулившая ничего хорошего — по крайней мере, для спокойствия Хайтама. И как же кстати вышло, что мимо, задумчиво изучая некую книгу, брел странно знакомый Кавеху мальчик. — Тигнари! Эй, Тигнари! Мне нужна твоя помощь, — крикнул Кавех, нагоняя ушедшего вперёд ученика. — Нет, — ответил Тигнари, не поднимая глаз от книги. — Ты даже не знаешь, что я хочу предложить! — Знаю. Это что-то незаконное, и я не хочу участвовать. — Это не незаконное! — возмутился Кавех, — Это… ну, технически это нарушение правил, но не преступление. Мне просто необходимо — клянусь, вопрос жизни и смерти, — спасти кое-кого от отработки. Это правда не сложно, мне просто нужно вытащить лестницу на улицу. — Лестница? — переспросил Тигнари с подозрением. — Для чего тебе лестница? — Это стратегический элемент. Пойдём, я всё объясню по пути. Через десять минут они уже стояли перед входом в подсобку. Кавех с лёгкостью открыл дверь, огляделся и с торжествующим видом указал на длинную деревянную лестницу, прислонённую к дальней стене. — Она идеальна, — прошептал он, подходя ближе. — Помоги мне её вытащить. Тигнари вздохнул, но подошёл, и вдвоём они приподняли лестницу — оказавшуюся неожиданно тяжёлой для своих размеров — и начали осторожно выносить её в коридор. Лестница была настолько длинной, что они несли ее с трудом, останавливаясь отдохнуть каждые три минуты — Кавех чувствовал, что его плечо — да и он сам вместе с ним — умерло. — Стой, дай перевести дыхание… — Ты уже переводил его… Они уже почти добрались до поворота, где обычно сидел дежурный куратор, как вдруг услышали знакомый голос: — Эй, мальчики! А ну стойте! Кавех и Тигнари замерли. Медленно, очень медленно, они попытались развернуться вместе с лестницей, чтобы посмотреть на говорившего, но не рассчитали угол. Лестница качнулась в сторону и на полметра не долетела до лица подошедшего куратора, который от неожиданности пригнулся и выругался себе под нос. — Что вы творите? — возмутился он, отступая на безопасное расстояние и оглядывая их с подозрением, — И зачем вам эта лестница? Кавех, покрасневший как помидор от только что пережитого ужаса, на мгновение застыл, пытаясь придумать внятное объяснение, но мозг отказался работать. Тигнари, однако был спокоен лицом, но в его взгляде читалось желание провалиться сквозь землю. — Мы… — начал Кавех и запнулся, переглянувшись с Тигнари. Тот пожал плечами, демонстрируя полную беспомощность, — Мы… Мы… Вместо того чтобы оправдываться, Тигнари молча развернулся — и с совершенно невозмутимым лицом также развернул лестницу прямо в сторону куратора. Лестница, повинуясь инерции, стукнула мужчину по лбу. Тот охнул, схватился за голову и отступил на шаг, растерянно моргая. — Бежим! — выдохнул Тигнари и, не оглядываясь, рванул с места с такой скоростью, будто от этого зависела вся его жизнь. Кавех, словно привязанный к лестнице балласт, развернулся следом, но из-за неожиданного рывка споткнулся о собственную ногу и едва не рухнул на пол вместе с громоздкой конструкцией. Он чудом удержал равновесие, перехватил лестницу поудобнее и припустил за Тигнари, слыша за спиной возмущённый вопль куратора, который обещал им самые страшные наказания, какие только существовали в уставе Академии. Они бежали так быстро, как только позволяли их детские ноги и дурацкая лестница, которая то и дело норовила зацепиться за углы и дверные косяки. Кавех чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как ветер свистит в ушах, и как Тигнари, чуть пригибаясь, лавирует между редкими студентами, не сбавляя скорости. Они остановились только за углом здания, прижавшись спинами к прохладной каменной стене и тяжело дыша. Лестница с грохотом опустилась на землю рядом с ними, и Кавех, согнувшись пополам и уперевшисб руками в колени, пытался отдышаться, чувствуя, как лёгкие горят от бега. — Ты… — начал он, задыхаясь, и поднял голову, чтобы посмотреть на Тигнари. — Что? — спросил Тигнари с невинным видом. — Ты только что… Ударил куратора лестницей! — выдохнул Кавех, чувствуя, как всё внутри сжимается от осознания того, что они только что натворили. — Он хотел нас остановить, — пожал плечами Тигнари. — Я выбрал остановить его первым, иначе меня бы поймали как соучастника воровства. Кавех хотел возразить, сказать что-то вроде «это было глупо» или «нас теперь исключат», но вместо этого он вдруг почувствовал, как уголки его губ начинают подрагивать и подниматься сами собой. Тигнари лишь качнул головой и, немного помолчав, спокойно добавил: — По крайней мере, лестница у нас есть. Кавех засмеялся ещё громче, он чувствовал, что не может остановиться. Тигнари, в конце концов, бросил что-то вроде «будешь должен уже дважды», не то с одобрением, не то с предчувствием грядущих неприятностей развернулся, вышел из-за поворота и быстро скрылся между колоннами, оставив Кавеха в одиночестве. Кавех глубоко вздохнул, огляделся по сторонам, убеждаясь, что куратор не объявился с подмогой, и, подхватив лестницу, с трудом протащил её к нужному окну, стукнув верхушку лестницы о выступающий подоконник. Конструкция шатко покачнулась, и Кавех сглотнул, глядя на верхнюю перекладину, которая виднелась где-то на уровне второго этажа. Сердце забилось быстрее, ладони вспотели, и в животе появился неприятный холодок. Отступать однако было уже поздно. Собрав всю свою волю в кулак, Кавех поставил ногу на первую перекладину. Лестница жалобно скрипнула, и он на мгновение замер, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Медленно, сантиметр за сантиметром, превозмогая собственный страх, он начал подниматься. Каждая следующая ступень давалась всё труднее — ветер слегка покачивал лестницу, и он то и дело цеплялся за перекладины побелевшими пальцами, стараясь не смотреть вниз и не думать о том, как неприятно будет падать. — Хайта-а-ам! — полушопотом позвал Кавех, — Ха-а-а-айтам! — Хайтам однако не показывал признаков жизнедеятедьности. Кавех вдохнул поглубже, собираясь позвать Хайтама громким криком: — ХА-А-А-ЙТА-А-АМ! Птицы, сидевшие в ветвях дерева, разномастной стаей разлетелись в стороны. — ХАЙ — — Чего ты кричишь? — Хайтам распахнул створки окна, переваливаясь за край и глядя на Кавеха, едва успевшего пригнуться. — Я пришел тебя вызволять. — Зачем? — А тебе хочется сидеть тут вечно? На рынке сегодня ярмарка, можно вкусно покушать. Вернёмся вечером и выйдешь через основной вход. Того и глядишь — оставишь тут всю свою молодость. Хайтам на секунду задумался, глядя то на открытое окно с лестницей, то себе за спину. Затем, видимо, решив, что перспектива свежего воздуха и горячей еды перевешивает академическую добросовестность, он принялся без особой грации перелезать через край, стараясь нащупать ногами первую перекладину. Кавех терпеливо ждал, сжимая лестницу снизу, чтобы та не качалась. — Вот вы где! — раздался вдруг громкий голос, и из-за угла здания вынырнул раскрасневшийся и явно разозлённый куратор, сжимающий в руке книгу учёта. Кавех от неожиданности дёрнулся, сделал шаг назад и, сам того не желая, отпустил лестницу. Конструкция, лишившись опоры, опасно качнулась, и он, поняв, что сейчас произойдёт что-то ужасное, попытался шагнуть вперёд, чтобы удержать её, но было уже поздно. Порыв ветра, налетевший следом, словно предзнаменование, донёс до него лишь один звук — шорох одежды и короткий, почти беззвучный вздох. Последним, что увидел ещё живой и здоровый Кавех, была спина Хайтама, со скоростью света летящая прямо на него. А затем наступила предсказуемая тьма.