Осим хаим, Егорова! Наслаждаюсь жизнью...

Трель телефонного звонка вырвала Иру из дремоты. – Да? – не пытаясь смотреть в излучающий яркий свет мобильный, зажмурив ещё тяжёлые веки, женщина на ощупь провела пальцем по экрану. – Мам! Ну я только улетел – а ты болеть. Ну разве так можно? Звонкий, хранящий нотки шутливого недовольства голос сына вызвал улыбку. – Тёмка, ну так получилось. Мне уже лучше, скоро даже на работу выйду. – Вот эти твои выходы на работу – вообще не показатель, ты же у меня трудоголик, – заявил Павлов. – Ты хоть дома не пытаешься на себя что-то взвалить? – Мне Гена не разрешает, – пожаловалась женщина. – Пичкает меня лекарствами и бульонами. О домашних делах или работе и думать не дает. А я себя уже хорошо чувствую, могла бы… – Ну и правильно он делает. Я в этом вопросе с Геннадием Ильичом солидарен. Заболела – валяйся и лечись! – Не умею я, Тёмка… – Вот Кривицкий тебя и научит. Ладно, мам, отдыхай. Позвоню ещё. Ирина Алексеевна успела только пробормотать ворчливое «пока» – и в трубке раздались гудки. Женщина откинулась на подушке. Она ещё не решила, хорошо это или плохо, что два главных мужчины ее жизни так спелись. «Вообще Гена всегда был добр к Артёму», – подумала Ирина. Вспомнились все разы, когда Кривицкий с готовностью помогал ей: подменял на работе, чтобы женщина успела забрать ребёнка из сада, когда этого не мог сделать Павлов, из поездок за границу привозил хорошие подарки, поддерживал Иру в сложные периоды, когда подростковые капризы сына были выше ее сил – даже не позволял перегибать палку, когда на эмоциях Павлова готова была испепелить и Артёма, и Николая в придачу. Когда, меряя шагами пустую ординаторскую, Ирина Алексеевна сетовала на тяготы своей жизни, Кривицкий, сидя на мягком диванчике, осторожно возражал ее самым мрачным мыслям или, наоборот, соглашался с ней, старался сгладить углы, иногда – давал советы. – С тобой психолог никакой не нужен. Выговоришься – и на душе полегче, – посмеивалась иногда Павлова, когда, остыв и переосмыслив свои обиды, расстройства и разочарования, присаживалась рядом с Геннадием Ильичом. Кривицкий ласково улыбался и брал ее за руку, дружески пожимал холодные пальцы. Этот жест оставался с ним на протяжении всей жизни. Почему-то, когда большая рука прикасалась к запястью Иры, оглаживала тыльную сторону ее ладони, оставалась лежать поверх подрагивающих пальцев, Егоровой становилось значительно спокойнее. Ей казалось, будто, пока Гена будет держать ее за руку, ничего плохого с ней случиться не сможет. Удивительным для нее было то, что с Павловым, которому она вверила свою судьбу и с кем решилась на рождение и воспитание совместного ребенка, такого Ирина никогда не ощущала. – Хотя что тут удивительного? – пробормотала Павлова и сильнее укуталась в одеяло. Подсознательно она всегда знала, почему все так. Другой вопрос – хотела ли она признавать это? Не так давно Ирина Алексеевна окончательно и бесповоротно, пусть и с неприятными для собственного достоинства выводами, убедилась: не хотела. – Так, с этой темы съезжаем, Ирочка, – одеяло прикрыло и макушку тоже. Женщина нырнула в уют и тепло, пытаясь остановить поток мыслей, за последние месяцы превратившийся в замкнутый круг. Все эти мысли о Павлове были нежеланны хотя бы потому, что Ире неприятно было признавать: она сама виновата в том, как прошла ее жизнь, и отвратительно думать о неприятных вещах, в то время как можно быть счастливой с Кривицким.

***

– А ты упрямая, – его смех был словно бархатным. Кривицкий от души хохотал, пока Ирина Алексеевна безуспешно боролась с разнуздавшимся принтером. Вредная машина без конца зажевывала бумагу, полосила и категорически отказывалась работать пристойно, но Павлову просто так остановить было невозможно. Женщина нетерпеливо постукивала по стенкам, нервно выдергивала помятые листы, чтобы сделать очередную попытку накормить принтер новой порцией бумаги, чертыхалась и, в конце концов, просто умоляла. – Ну пожалуйста, ну хотя бы несколько листочков! – взвыла она, когда экран потух окончательно. Словно услышав ее, машина вновь загудела, но печатать так и не стала. – Ир, ну давай я в копи-центр сбегаю, распечатаю, – предложил Геннадий. Коллега покачала головой. Личный принтер у нее появился относительно недавно: став заведующей, Ирина Алексеевна правдами и неправдами выбивала для себя все удобства. Пользовался ими и ее друг. – Нет уж, нельзя, чтобы новая вещь так хреново работала, – женщина поправила растрепанную челку и снова стала кружить над принтером. – Мне и печатать не так много, но очень надо. Это Артему для учёбы, хочу, чтобы занимался лучше. Совсем от рук отбился, в голове перекати поле. – Новая вещь не может хреново работать, а сотрудники, я погляжу, могут, – усмехнулся Гена. – Ты это о чем? – Правильнее сказать, о ком. Ир, эта новая операционная медсестра, Надя, сущий ужас. Ленива, нерасторопна и, как мне показалось, просто глупа. Если я ошибаюсь, то каюсь. – Кривицкий, – покачала головой Ирина Алексеевна. – Какой разгромный отзыв о работе сотрудника, который неделю назад на работу вышел! А я думала, она тебе понравилась. – Это ты ещё с чего взяла? – Ну она молодая, красивая, следит за собой, кокетничала с тобой – я сама видела. Не отрицай. Строит ведь глазки? Геннадий Ильич фыркнул. Павлова расхохоталась. – Ну чего ты, нормальная девка, а то, что ты ей понравился, я прекрасно знаю, слышала, как она с другими сестрами щебетала. В работе освоится, и все будет хорошо. Может, еще рад будешь, что я ее взяла, закрутится у вас что-нибудь, поженитесь, детишек нарожаете… – Ир, не перегибай. – Да ладно тебе, вдруг она твоя судьба? – Ирина открыто посмеивалась, краем глаза наблюдая, как принтер снова издевается над бумагой. – У меня были другие планы на свою судьбу. Но я их просрал, – резко ответил Гена и отошел от стола. – Не решится ничего с твоим принтером, я вызову мастера. Хирург вышел за дверь, тихонько прикрыв ее. Щеки Ирины Алексеевны запунцовели. Она прекрасно знала об их общем прошлом и помнила, как болезненно он воспринял ее решение, как подчинился ему, но сама, как ей казалось, давно все отпустила. У нее рос сын, да и с мужем все было не так уж плохо, но сейчас, когда она увидела внезапную обиду в глазах друга, Павлова поняла: спустя почти пятнадцать лет он не смирился. Он ещё любил ее, и сводническое предложение Ирины причинило Кривицкому боль. Тем важнее было оттолкнуть из ниоткуда появившуюся горечь и придумать, как направить внимание Гены на что-то, что будет для него приятным, а не болезненным. В текущем положении Ире такое решение казалось очень правильным. «И ему будет хорошо, и мне спокойно», – подумала женщина. И как же она ошибалась…