Я зацелую твои шрамы

Моя мама всегда была для меня самой сильной, красивой, умной и доброй. Я любила её, как и она меня с Терезой. Я никогда не знала отцовской любви, как и мама никогда не имела в поддержке сильное мужское плечо. Она сама для себя была этой поддержкой. Всегда брала на свои плечи слишком много обязанностей и работы, лишь бы мы с Терезой были счастливы. И мы действительно были. Мама никогда не выкидывала наши рисунки и поделки, бережно храня их. Терпеливо наставляла нас, помогала с учёбой и личными проблемами. Она всегда улыбалась с неприкрытым счастьем, в её глазах читалась безграничная нежность. Я и Тереза никогда не были обделёнными любовью, хоть у нас и был всего один родитель. Мамы было более, чем достаточно. Она научила меня рисовать. Лет в пять я впервые выразила интерес к этому, когда увидела мамины картины. Она тоже рисовала, причём безумно красиво: и красками, и маслом, и карандашами, и мелом. Перестала после того, как мой биологический отец ушёл. Мама погрязла в работе и воспитании детей и ей было некогда тратить время на хобби. Мой интерес к рисованию, возможно, стал для неё глотком свежего воздуха. Тереза старше меня на четыре года. Как самая младшая в семье, я всегда равнялась на неё и маму. Мы втроём были очень похожи: чёрные волосы, фиалковые большие глаза и миловидное лицо. Разве что у мамы были прямые волосы, а у нас с сестрой волнистые — единственное, что досталось от отца. Тереза учила меня краситься и играть во многие игры, показала много интересных сериалов и аниме. Что-то мы даже смотрели с мамой. Моя семья всегда была дружной, мы редко когда ссорились. Я и Тереза всегда старались помогать маме во всём, будь то уборка или готовка. Она же всегда в благодарность обнимала нас и говорила, как сильно любит. Когда я рассказала о том, что люблю девочек, а не мальчиков, мама лишь улыбнулась и сказала, что это замечательно. «Девушки доставят куда меньше боли, чем мужчины». Я знала, что отец сделал много плохого прежде, чем уйти. Иногда по ночам я слышала из маминой спальни плач. В такие моменты я заходила к ней, залезала в постель и обнимала её, получая в ответ лёгкие поцелуи в макушку. Мама никогда не говорила, как ей плохо, скрывала всю боль в себе. Ничто не могло её сломить. Пока однажды мою маму прямо с работы не забрали в больницу, а Терезе не позвонила её коллега и рассказала, что произошло. Сестра забрала меня из школы посреди учебного дня, она и сама убежала из института, как только узнала, в какой больнице мама. Нас долго не хотели пускать к ней в палату, мол, время посещения ещё не наступило и надо бы нам вернуться на учёбу. Но Тереза смогла выпросить несколько минут на то, чтобы проведать маму. Сначала врачи сказали, что это всего лишь истощение и маме стоит побольше отдыхать и есть. Но мамин вид был слишком болезненным, хоть она и продолжала также ярко улыбаться. В итоге её из больницы так и не выписали. Обнаружилось то, что пошатнуло мирную жизнь нашей маленькой семьи, — меланома кожи. Этот диагноз заставил маму перестать улыбаться, хоть и ненадолго. Ради нас с Терезой на каждом нашем посещении она делала вид, что всё хорошо, но иногда я видела, как опухли её щёки и покраснели глаза после слёз. Это всё казалось сном: и мамина болезнь, которая медленно убивала её, и до ужаса грустная Тереза, на которую свалилось очень много. А мне было шестнадцать, я была лишь маленькой девочкой и огромным грузом на плечах сестры и мамы. Я старалась максимально не зависеть от них: помощи по учёбе больше никогда не просила, готовила и убиралась сама. Тереза же начала работать. Очень много работать. Нужно было платить за мамино лечение и нам самим на что-то жить. Из-за этого ей пришлось бросить институт, ради поступления в который она отдала многое. Мамин диагноз заставил нас повзрослеть. Единственное, что не поменялось, — это моя страсть к рисованию. Я рисовала, потому что меня это умиротворяло и потому что мои рисунки нравились маме. Я носила их ей, и каждый она оставляла у себя, пряча в тумбе у койки. У нас был сосед. Тоже студент, но старше Терезы. Они с сестрой неплохо общались, иногда он даже мог зайти ненадолго в гости. Он всегда нахваливал мои рисунки, которые мама развешивала на стены и холодильник. Да и в целом в общении был парнем приятным. После очередного визита в больницу к маме у меня было подавленное настроение. Мамино здоровье ухудшается, и врачи стараются хоть как-то облегчить её страдания, но пока что безуспешно. Сердце от страха и тоски разрывается. Её нет дома уже как полгода, месяц назад мне исполнилось семнадцать. В подъезде столкнулась с этим самым соседом, он жил на этаж ниже. — Селестия? Выглядишь грустной. Маме нездоровиться? — он выглядел искренне обеспокоенным. А может, я в тот момент просто не заметила умелой актёрской игры. Я в ответ ему лишь молча кивнула. — Может, зайдёшь ко мне? Я тебе чай налью. Порисуешь заодно, тебе ведь нравится это. Я согласилась. И это согласие разделило мою жизнь на «до» и «после». Я впервые была в его квартире — обычная однушка, обжитая и оттого уютная. Терезы дома не должно было быть до вечера, поэтому я особо не волновалась, что кто-то будет меня искать. Телефон оставила в куртке, которую повесила в коридоре. Сосед отправил меня в комнату, а сам ушёл на кухню делать чай. Сев на кровати, я уставилась в одну точку в стене. Переживания за маму всё никак не хотели уходить из моей головы. Её ласковое «Лести» эхом раздавалось в черепной коробке. Мама никогда не переставала улыбаться, даже когда была в двух шагах от смерти. Признаться честно, я не представляла, как буду дальше без неё жить. У меня, конечно, всё ещё будет замечательная старшая сестра, но... Никто и никогда не сможет заменить мне мою маму. Я даже не заметила, как в комнату зашёл сосед. В руках у него была одна кружка с тёплым чаем. Он передал её сразу мне и сел рядом, смотря на меня странным взглядом, который я старалась игнорировать, делая несколько небольших глотков. Сосед улыбнулся. — А сестра твоя где? — На работе, до вечера её можно не ждать, — я не видела в его вопросе ничего странного. Да и мир перед глазами тоже видела не особо. На меня накатила усталость и сонливость, голова начала кружиться. Сосед пару раз пощёлкал пальцами перед моим лицом, но я даже взгляд не сфокусировала на них. Пальцы перестали слушаться и кружка с недопитым чаем упала на пол, разливая содержимое. Меня начала охватывать паника, и она нарастала с каждым действием парня. Он начал укладывать меня на постели, я же лишь слабо сопротивлялась, пытаясь оставаться в сознании. Я была словно во сне, но чужие руки на своём теле, которые раздевали меня, чувствовала отчётливо. Моя кофта и штаны полетели на пол, и взору соседа открылось худое тело. Из-за стресса я сбросила в весе, вынуждая маму неоднократно волноваться за меня. Я осталась в одном нижнем белье и белых носках. Я пыталась как-то прикрыться и отбиться от чужих рук, но это было бесполезно. На что способна маленькая ослабленная девочка против взрослого сильного парня? Мерзкие руки гладили мои бока, внутреннюю сторону бедра, забирались под лифчик и больно сжимали грудь. Он трогал везде, где мог. Пропускал через пальцы пряди моих волос, невесомо целовал шею и слизывал слёзы с моих щёк. Он упивался моей беспомощностью. Я не видела перед глазами ничего, кроме его тошнотворной, притворно нежной улыбки. Я не могла перестать плакать. Никогда в жизни мне не было так страшно за себя. Он что-то шептал, но я не слышала. Не знаю, как долго длилась эта мучительная пытка, пока он лапал меня своими руками. Каждый след от его ладоней казался чем-то грязным, он въедался в кожу и напоминал о том, что сейчас я безвольная кукла, с которой можно сделать что угодно. И он делал. Возможно, ему наскучило просто трогать меня. Он хотел видеть мою боль, мои страдания. Меня всё не покидала надежда, что он отступит, что я уйду и забуду всё это, как страшный сон. Что я останусь нетронутой. Надежда не оправдалась, когда он буквально разорвал мои трусы. Шанса на побег больше нет. Этот день был моим кошмаром наяву. Он как можно шире раздвинул мои ноги. Внизу резко стало больно. Я раскрыла рот в немом крике. Я не могла издать ни звука, кроме жалких болезненных стонов. Он двигался во мне. Резко. Быстро. Безжалостно. Слёзы полились сильнее. Я чувствовала, как хлюпает кровь. Как там всё раздражается, рвётся и адски болит. Он сжимал мою шею, чтобы смотреть, как я жадно глотаю воздух, как из глотки вырываются хрипы. Он наслаждался. Его губы растянулись в блаженной улыбке. Он наклонился к моему уху, чтобы я точно услышала его слова. — Ты только посмотри на себя, Селестия. Ты так легко позволила воспользоваться собой, даже не сопротивляешься. Ты сама виновата. Ты ведь понимаешь? — его лицо резко стало серьёзным. Он сжал мой подбородок и уставился мне в глаза. — Это всё — лишь твоя вина. Селестия, Селестия... такое красивое имя. Селеста, Селе... — он ненадолго задумался. — Лести. Тебя ведь так называла твоя мама? Думаю, она не будет против, если я тоже буду тебя так звать. Он говорил. Много говорил, одновременно с этим доставляя мне боль. Единственное, что отчётливо улавливал мой слух, — это то, как он называл меня. Лести. Он называл только так. Шептал на ухо, громко и чётко проговаривал. А я ничего не могла сделать: ни кричать, ни брыкаться. Оставалось только пытаться перетерпеть эту боль. Эти унижения. Облапанные участки тела горели. Мне стало так мерзко и отвратительно. По груди разлилась ненависть. На соседа, на этот день... и на себя. На собственную глупость, наивность, доверчивость. Он был прав — во всём этом была виновата именно я. Он не прекращал вдалбливаться в меня. Он внимательно разглядывал моё лицо, все эмоции на нём. Особенно долго смотрел в мои глаза немигающим взглядом, наслаждаясь болью и отчаянием в них. Мне всё больше начинало казаться, что это всё никогда не закончится. Что я навсегда останусь в этой комнате с ним. С этой болью. С этой ненавистью. И с пожирающим изнутри чувством вины. Неожиданно он замер. Перестал что-то говорить и двигаться, но боль никуда не ушла. Он резко подорвался, натянул на себя штаны и ушёл из поля зрения. Совсем скоро я краем глаза уловила, как в комнату залетела моя куртка и захлопнулась дверь. Пока я переводила дыхание, смогла услышать, что сосед в коридоре с кем-то говорит. Тереза. Я узнала знакомый до боли женский голос. Возможно, она вернулась с работы пораньше, но не обнаружила меня дома и у мамы в больнице. Сосед отрицал, что видел меня. Мне срочно нужно было подать знак, что я здесь. Тело не слушалось, оно было слишком слабым, разум — помутневшим. Но я всё равно старалась издавать хоть какие-то звуки. Я должна была успеть до того, как Тереза уйдёт и он вернётся. Это придало мне немного сил, и я перевернулась на живот. Осталось только добраться до края и слезть на пол. Вместо того, чтобы аккуратно спуститься, я упала с кровати на пол спиной вниз и ударилась затылком. На секунду перед глазами потемнело, но зато я создала шум. Голоса в коридоре стихли. — Что это? — обеспокоенный голос Терезы заставил сердце забиться сильнее. — Да так, ничего важного, — сосед начал раздражаться. — Тебе следует поискать Селестию у её друзей или... Стой, куда ты?! Шаги сестры остановились перед закрытой дверью в комнату. Сосед продолжал что-то говорить. Судя по звукам, он даже пытался оттащить Терезу от двери. Но девушка была выше, плюсом ходила в спортзал. Внезапно сосед замолчал, словно ему заткнули рот. Я постучала по полу так сильно, как могла. Вышло тихо, но я надеялась, что меня услышали. — Селе? Я опять постучала, даже попыталась что-то промычать. За дверью так же приглушённо мычал сосед. Послышались глухой грохот и возмущённые крики парня — похоже, Тереза опрокинула его на пол. Дверь открылась. Я не могла видеть сестру, перед глазами был только потолок. Но я представляла, что она видит перед собой: тяжело дышащая младшая сестра, практически полностью обнажённая. Что ещё было с моим телом, я боялась уже представлять. Но зрелище должно быть ужасным. — Селе... Я слышала в голосе сестры многое: страх, слёзы, сожаление... Она наконец появилась перед глазами. Мир всё ещё плыл, но я видела знакомые очертания Терезы. Она бережно приподняла меня, обнимая. Она шептала извинения, но мне было не до них. Сосед. Я не слышала его. Вдруг Тереза выпустила меня из рук, и я опять ударилась головой об пол. Сестра кричала, как и сосед, — похоже, он напал на неё, когда она отвлеклась на меня. Голова начинала болеть, от громких звуков становилось всё хуже. Рядом со мной что-то упало. Я тяжело повернула голову на бок. Справа лежал сосед с заломанными руками. Над ним возвышалась сестра. Он пыхтел, что-то кричал. Пока Тереза хорошенько не приложила его головой об пол, чтобы он отключился. От облегчения следом отключилась и я. Очнулась уже в машине скорой помощи. Рядом был медработник и взволнованная Тереза. Она первой увидела, что я открыла глаза. — Селе, Боже мой... — она прикрыла рот ладонью и по её щекам полились слёзы. — Не бойся, милая, теперь всё хорошо. Всё будет хорошо... — её голос дрожал, она обнимала себя руками. Непонятно, кого она пыталась убедить: себя или меня. — Р-Реза... — голос был тихим и хриплым, горло болело. Как и шея. Наверняка остались страшные синяки от рук. Медработник сказал, что мне лучше сейчас не разговаривать, но я проигнорировала. Тереза же внимательно меня слушала, даже наклонилась поближе. — Не гов... говор-ри маме... После этого я опять потеряла сознание.              

***

После всех обследований в больнице я наконец-то смогла оказаться дома. Слабость всё ещё была, как и боль. Всё оказалось до смешного просто — в чай подмешали снотворное и антидепрессанты. Именно из-за них я была до ужаса вялой. Но боль не давала мне отключиться, из-за чего мне оставалось неподвижно терпеть весь тот ужас. Терезе было не лучше. Она отпросилась с работы и хотела провести этот день со мной, а по итогу лицезрела то, что ещё долго будет сниться ей в кошмарах. Как и мне. Сосед под стражей, мама ничего не знает, а я осталась с букетом вины, ужаса и страха в душе. Раньше я никогда не позволяла чувствам взять над собой верх, всегда улыбалась, даже если было тяжело. Но это прошлая Селестия. Та Селестия, которая сегодня на руках старшей сестры была вынесена из квартиры этажом ниже, вряд ли сможет когда-либо улыбнуться. Тереза просила меня поесть, но от одного взгляда на еду становилось тошно. Ни куска в меня не лезло. Я позволила себе только попить воды, но и то даже после неё комок желчи встрял в горле. Голова болела. Хотелось уснуть и не проснуться. Мыслями я постоянно возвращалась в ту комнату. Перед глазами был улыбающийся сосед, мерещился его голос. Противное «Лести» заставляло передёрнуть плечами. Снились кошмары. В каждом я возвращалась в те минуты, чувствовала чужие руки на теле, между ног начинало болеть. И в каждом таком кошмаре я не могла ни двинуться, ни издать хоть какой-то звук. Я ждала, когда придёт сестра, но она не приходила. И сосед продолжал делать мне больно. И так было, пока я не просыпалась со слезами на глазах. Иногда по пробуждению я видела Терезу в своей комнате. Она сидела на моём компьютерном кресле за столом, сложив на него руки, а на них голову. Сестра всегда быстро просыпалась, когда слышала копошение со стороны кровати. У неё под глазами залегли синяки, она мало спала, начала редко есть и постоянно старалась находиться рядом со мной. Мне приходилось запираться в комнате, чтобы побыть одной и чтобы Тереза поела. В зеркале в ванной я видела своё отражение: глаза потухли, щёки впали, вес всё стремительнее падал. С шеи долго сходили синяки. Тело казалось мне грязным, я всё ещё чувствовала места касаний и поглаживаний. Было тошно от самой себя. Я была такой... ужасной, отвратительной, ничтожной. Я ненавидела себя и это чёртово тело. Я была виновата в том, что Терезе плохо. Если бы я тогда... Места касаний не оставляли меня в покое. Я постоянно растирала и расчёсывала их. Боль в этих местах создавала ощущение, что я содрала кожу и грязи на ней больше нет. Но этого было недостаточно. Я нашла свой канцелярский нож. Теперь в зеркале я видела не только бледное худое тело, но и кровавые царапины. Я старалась резать не слишком глубоко. Запястья не трогала, хотя мысли о том, чтобы провести лезвием вдоль вен часто меня посещали. Я резала внутреннюю сторону бедра, таз, бока, под грудью. Везде, где он особо часто касался. Где сильнее всего чувствовались фантомные ладони. Кровь тонкими струйками стекала вдоль тела и ног. Боль заглушала грязь, делала её менее ощутимой. Руки дрожали, но мне было плевать. Я не хочу чувствовать это всё. Не хочу не хочу не хочу не хочу не хочу не хочу не хочу не хочу не хочу не хочу не хочу Желудок уже прилипал к позвоночнику. Я пыталась втолкнуть в себя еду, но почти сразу же приходилось бежать к унитазу, чтобы выблевать всё недавно съеденное. Было страшно. Я не могла есть, спокойно спать, да в целом не могла жить. Произошедшее медленно уничтожало меня. По квартире я ходила только в максимально закрытой одежде, на улицу перестала выходить. Ещё три месяца назад Тереза стала моим опекуном из-за болезни мамы, поэтому она позволяла не ходить мне в школу. Она видела, что мне плохо и сейчас точно не до учёбы. Я была ей благодарна, но и одновременно ненавидела себя за то, что доставляю так много проблем. Когда Тереза сказала, что хочет, чтобы я ходила к психологу, внешне я не выразила никаких эмоций. Внутри же меня охватил липкий ужас. Психолог? Ему ведь придётся всё рассказывать, он будет знать все подробности... Он будет видеть меня насквозь, как и сосед в те минуты. Он видел мой страх, мою боль. Я была обнажённой перед ним во всех смыслах. Начать ходить к психологу означало заново испытать это. Я была против, но Тереза оставалась непреклонна. Попросила хотя бы попытаться. Если психолог мне не понравится — я сразу же перестану ходить к нему. Только после этого я согласилась.       

***

Мы опаздывали на мой первый визит к психологу. Хоть и не сильно, но всё же. В здании было достаточно тихо, лишь пара человек прошла мимо нас, пока мы шли к нужному кабинету. Подойдя к двери, Тереза сразу же постучалась. — Это Тереза. Можно? В ответ послышался приятный приглушённый голос. — Да, конечно. Тереза открыла дверь. Я стояла за ней, нервно сжимая в руках куртку и рассматривая пол. Идея согласиться на психолога казалась всё более и более бредовой. Не хотелось открывать свою и без того убитую душу незнакомому человеку. Тем более тому, что может сам без проблем открыть её, если захочет. Капюшон толстовки скрывал моё лицо, как и маска. Одежда была чёрной и максимально закрытой. Так я чувствовала себя хоть немного в безопасности. Психолог предложила сесть на диван у стены, и я молча пошла к нему, кладя куртку. Психолог с Терезой остались в коридоре за закрытой дверью. Мне ничего не оставалось, кроме как сесть на диван и ждать. Раньше я никогда не была у психолога, но смутно представляла, как проходят консультации. Одиночество длилось недолго. Спустя пару минут психолог зашла в кабинет, закрывая за собой дверь. Сев за стол, она поставила локти на стол и сложила пальцы замком, закрывая нижнюю часть лица. Я краем глаза наблюдала за ней. Когда она сосредоточила на мне внимание, я совсем опустила взгляд в пол. Тишина давила. — Ну что ж, здравствуй. Моё имя — Лилу. А твоё? — голос Лилу был умиротворяющим, негромким. Она говорила так, словно боялась спугнуть. Я медленно подняла голову на неё, напряжённо рассматривая: симпатичное нежное лицо, большие карамельные глаза, тёмные волнистые волосы. Взгляд опустился ниже. Грудь у Лилу была... внушающей. Я нахмурилась. Наверное, тяжело с таким размером. Я мысленно дала себе пощёчину. Как я могла забыться и начать рассматривать грудь своего психолога?! Я резко посмотрела ей в глаза. Что она там спрашивала? — Селестия, — голос всё ещё был негромким и хриплым. Говорила я мало и только с сестрой. Иногда с мамой по звонку. Неловкость раздражала, поэтому я начала рассматривать интерьер кабинета, чтобы хоть как-то себя занять. Быстро пробежавшись по нему глазами, я уставила их в пол. Снова. Внимательный взгляд психолога заставлял чувствовать себя некомфортно. Она смотрела так, будто видела насквозь, хотя мы знакомы всего несколько минут. Это заставляло настораживаться и щетиниться. Нельзя было показывать эмоции. Даже Тереза, самый близкий сейчас человек, не знает всего: ни про порезы на теле, ни про то, что именно происходило в той комнате. Никому нельзя знать, что нежное мамино «Лести» заставляет поёжиться, вызывает волны мурашек и страх. — Сколько тебе лет? Голос Лилу вытащил меня из воспоминаний и мыслей. — Семнадцать, — я не видела смысла поднимать глаза от пола. Никогда не любила зрительный контакт, сразу начинала чувствовать себя более уязвимой. — Правда? — интересно, что психолога так удивило. Возраст как возраст, вроде не на пять лет выгляжу. Хотя, если учитывать то, как я сжалась на диване, я вполне походила на напуганного ребёнка. Я слабо кивнула и откинулась на спинку дивана, теперь смотря в окно. Ничего примечательного, кроме серого неба, там не было. Напряжение из тела никуда не ушло. Молчание продолжало давить, и я решилась на отчаянный шаг. — А Вам? — вышло тихо, даже очень. Будет лучше, если Лилу не услышала меня. Не следовало вообще рот раскрывать. — Не так давно тридцать исполнилось, — я удивилась, что меня действительно услышали. От неожиданности даже посмотрела на психолога. Она нежно улыбалась. Почти как мама. — У тебя есть какие-нибудь хобби? Весь сеанс я старалась не смотреть на Лилу и отвечать односложно. Чем больше я говорю и проявляю эмоций, тем легче меня читать. Так что я была тише воды, ниже травы. Но один раз я ослабила бдительность. Когда разговор зашёл про рисование, я совсем слегка расслабилась и сказала больше, чем планировала. После последнего похода в больницу к маме я не рисовала ни разу. Не было ни сил, ни желания. Но я надеялась, что всё изменится и я снова смогу хотя бы рисовать. Маме ведь нравится, я должна ради её счастливой улыбки продолжить. Когда я осознала, что начала говорить слишком много, сразу же заткнулась. Лилу, похоже, это огорчило, но разве мне не плевать на неё? Тереза пришла спустя несколько минут после конца сеанса. Мне хотелось как можно быстрее вернуться к знакомому человеку в знакомую среду. Закрыться в комнате и отдохнуть. Или попить чай с сестрой. Что угодно, лишь бы уйти. Тереза непонятно за что поблагодарила психолога и мы начали идти к выходу. — Ну что, как поболтали? — она говорила непринуждённо, но я видела, как она волнуется. Ей пришлось на полтора часа оставить меня в новом месте с новым человеком. — Нормально. Тереза успела привыкнуть, что я говорю мало, поэтому ничуть не смутилась от односложного ответа. — Замечательно. Знаешь, мы немного успели поговорить с Лилу до сеанса. Она очень хороший специалист, да и в целом женщина хорошая, — судя по голосу сестры, она улыбалась. — Что думаешь насчёт того, чтобы продолжить ходить к ней? Всего раз в неделю, по четвергам. Я задумалась. С одной стороны, я совершенно не хотела впускать в свою жизнь посторонних, особенно сейчас. С другой стороны, я всё ещё была огромной проблемой для Терезы. Своим состоянием я заставляю её чахнуть. Если уж есть возможность облегчить жизнь сестре, то почему бы и не ходить к этой Лилу? Она действительно неплохая женщина. Надеюсь, я не наступлю на те грабли дважды. Про соседа я тоже думала, что он неплохой человек, и какой итог? — Хорошо. Тереза счастливо улыбнулась мне. Я же не смогла вернуть ей улыбку. Будет чудом, если благодаря Лилу я снова начну улыбаться.       

***

— Привет, мам. Я старалась звучать как раньше. Мама ведь не должна ничего знать. Тереза стала одна ходить к ней в больницу, я же не могла. Мама моментально заметила бы плохое самочувствие, сильный сброс веса и потухшие глаза. Поэтому я ограничивалась звонками. Мы с Терезой наплели маме, что я заболела, потому и голос хриплый, и я уставшая. — Привет, Лести, — мама звучала не менее уставшей. Болезнь и больница выжимали из неё все соки. Ей точно нельзя сейчас волноваться за меня. — Как ты себя чувствуешь? Лечишься? — Конечно, — я упала спиной на кровать, мутным взглядом смотря в потолок. — Надеюсь, скоро вылечишься. Что-нибудь новенькое расскажешь? Может, аниме какое посмотрела. Или игру новую скачала... Теперь наши диалоги держались только на вопросах мамы. Я пыталась хоть что-то выдумать или вспомнить то, что ещё не говорила ей. Если бы у меня не появлялось в жизни ничего нового, это насторожило бы маму. Лучше рассказать что-то, чем отвечать на нежелательные вопросы. Общение выматывало. Разговаривать не хотелось, и мама это быстро замечала. Начинала сама что-то рассказывать, чтобы мне оставалось давать односложные ответы. Даже в таких моментах она пеклась о моём комфорте. Тёплый огонёк любви согревал грудь, откладывал неприятные мысли на третий план. Даже ощущение грязи на коже и ненависть к себе заглушались. Я словно вернулась в то время, когда мама ещё была здорова, и когда ещё существовала та Селестия. Не хватало только Терезы с её подколами и историями из института. Во время таких созвонов с мамой мне казалось, что всё не так плохо и я смогу жить как раньше. Но стоило нам попрощаться и повесить трубку, все переживания и стресс накатывали волной апатии и паники. Хорошее и спокойное будущее выглядело, как полный бред. Вполне возможно, что оно им и являлось. Отчаяние сковывало, хотелось лезть на стены от сжирающих изнутри мыслей и мерзкого липкого страха. Пока я дома одна, я могла позволить себе небольшие истерики и рыдания. Подушка заглушала их, впитывала в себя солёную влагу. Ненависть к себе разрасталась с каждым прожитым днём. Тереза словно чувствовала, что мне слишком плохо, и начала пытаться отправить меня погулять во дворе, куда выходят окна кухни. Она ни за что не отпустит меня далеко от себя. Я оделась и вышла к детской площадке. Детей не так много, да и они были не особо шумными. Посидеть на скамейке и подышать воздухом уже казалось не такой плохой авантюрой. Спиной я чувствовала взгляд Терезы. Она собралась следить за каждым моим шагом. Я была не против, это гораздо лучше, чем ощущать себя совсем одной вне дома. Слабый ветер поднимал с земли сгнившие листья, унося их в неизвестном направлении. Один такой листик почти улетел следом, как на него наступил чёрный кроссовок. Я даже не заметила, как передо мной встал парень. Подняв на него уставший взгляд, узрела юное лицо. Ему было лет пятнадцать. Концы чёрного кудрявого каре выкрашены в яркий фиолетовый. На его лице была наглая и даже какая-то гадкая ухмылка. Он сел рядом со мной на скамью, и я лениво повернула голову в его сторону. — Чего одна сидишь? Я молчала в ответ. Мне не хотелось говорить с ним. — Немая, что ли? Но я ведь видел, как ты общалась с ребятами в школе, — о, так мы с одной школы. Я совершенно не помнила такого парня. Хотя, может, я просто не заостряла на нём внимания. — Чего ты хочешь? — Заговорила. Просто поболтать. И говори погромче, тебя слышно не очень, — да мне же лучше, быстрее отвяжется этот непонятный парень. — Я Эмиль. — Селестия. — А там на балконе твоя сестра? Она скоро дыру во мне взглядом прожжёт. — Да. — Балда. Ты так мало говоришь. А в школе гораздо больше и активнее общалась. — Тебя это не касается. — Касается, — он придвинулся ближе, и я сразу же отодвинулась подальше. — Я ведь всё знаю: и про мудака этого, и про сестру твою, и про маму. Я резко повернулась к нему, но он встал со скамьи и потянулся. После чего махнул на прощание рукой и ушёл, оставив меня одну. До этого я с этим парнем не была знакома. Откуда он так много знает? Почему я не видела его в школе? Такого, как он, сложно не заметить в толпе. Я даже не успела у него ничего спросить, он сразу же убежал, оставив в голове кучу вопросов. От которых мозг начал плавиться, а виски стискивало неприятной болью. Оставаться на улице больше не хотелось, поэтому я вернулась домой. Тереза на пороге встретила меня и сразу же начала аккуратно спрашивать, кто это был и о чём мы говорили. Мне пришлось соврать, что это друг со школы и говорили мы тоже про неё: что там нового и интересного. Это была ложь во благо, ведь мои слова успокоили сестру. Но не меня. Как бы я не пыталась, я не могла вспомнить, кто такой этот Эмиль. Сталкер, что ли? Нет, это глупо. Но что-то здесь точно не чисто. Мне совершенно не хотелось с этим разбираться. Проблем и без того вагон. Я завалилась спать, и мне снова снился кошмар. Он не менялся. Никогда. Всегда одно и то же. Та же боль, тот же страх. Мерзкая улыбка, приторное «Лести», слёзы и нехватка кислорода. Вдруг сосед пропал. Просто растворился в воздухе. Но боль и страх остались. Комната исчезла следом, теперь меня окружала только тьма и тишина. От одиночества лучше не стало. Мои слёзы кто-то начал стирать с щёк лёгкими касаниями пальцев. Эти касания были не такие, как у соседа. Они были приятные, успокаивающие. Дышать стало легче. Рядом кто-то начал напевать тихую мелодию, словно пытаясь успокоить, показать, что я не одна. Я не могла повернуть голову и посмотреть кто это. Но я чувствовала касания пальцев, что поглаживали мои щёки, и слышала тихое пение. Даже этого было достаточно, чтобы я перестала трястись от страха. Боль тихонько отступала. Я не знаю, что это за человек появился из неоткуда, но с ним было будто бы безопасно. Не хотелось убежать и спрятаться, хотелось остаться здесь ещё ненадолго. Почувствовать поглаживания щёк подольше, послушать нежное пение. Но я проснулась. Впервые не в слезах и со страхом, а со спокойствием на душе. Если ко мне пришёл Ангел, то я готова была позволить ему забрать меня с собой. Звучало бредово, но уставший мозг не хотел думать в этом направлении. Хотелось надеяться, что этот Ангел из сна появился не единожды. Он — единственное, что сейчас спасало от ненависти и вины. Тереза опять была в моей комнате. Спала за столом, как и множество раз до этого. Но теперь я не разбудила её своим пробуждением. Будет лучше, если она поспит как можно дольше. Днём ей на работу, а она всё ещё не начала нормально спать. Неровен час — и она станет как я: такой же нервной, худой и бледной. Она этого не заслуживает. Я тихо поднялась с кровати и накрыла Терезу своим одеялом. Она не проснулась, так что я вышла из комнаты и прикрыла дверь. Уснуть больше не получится. Несмотря на слабость, я сама сделала себе чай. Руки дрожали, мысли постоянно уплывали за пределы кухни, но я всё же смогла заварить самостоятельно чай. А когда-то это казалось мне пустяковым делом, не стоящим приложения силы к нему. Жизнь слишком круто перевернулась за один миг. Спустя минут двадцать Тереза резко открыла дверь из комнаты и ринулась на кухню — похоже, я напугала её своим отсутствием в постели. Завидев меня, она облегчённо выдохнула и запустила пятерню в растрёпанные волосы. — Ты сама сделала чай? — меня начинало раздражать, что в глазах сестры я была как неспособный на базовые вещи ребёнок. — Разбудила бы меня. Тереза села рядом со мной, задумчиво рассматривая почти полную кружку остывшего чая. За всё это время я сделала только один маленький глоток. Тошнота так и не ушла, я не могла даже банально попить чай, не беспокоясь о том, что меня в любую секунду вырвет. Это раздражало не меньше, чем отношение сестры ко мне. — Попробуй сегодня поесть. Хотя бы немного, — Тереза перевела на меня взгляд. Тон её голоса был словно умоляющим. — Только если ты начнёшь нормально спать. Сестра ласково усмехнулась, сгребая меня в объятия. Только её прикосновения не были мне противными. Даже касания врачей заставляли меня вздрагивать. В тепле, что исходило от Терезы, я смогла немного расслабиться. Но мысль о том, что мне придётся попытаться поесть, не могла не вернуть комок желчи в горло. Это будет тяжёлый день.