Прикрой дверь в детскую

Громкий детский плач. Протяжный, разрезающий тишину квартиры. Второй раз за ночь. — Карина проснулась, — Рома переворачивается на бок, поднимая голову с подушки, и щурится, смотря на электронные часы на тумбочке возле кровати. — Половина четвёртого, — озвучивает он такому же разбуженному Джонни. Они поворачиваются к друг другу и сонно щурятся, смотря в глаза. В прошлый раз, три часа назад, ходил Рома, но они не всегда чередуются. — Давай я схожу, — Джонни вздыхает и, со стоном поднявшись, выходит из комнаты — ему не трудно, хотя тоже очень хочется спать. Рома провожает его взглядом и откидывается на подушку, смотря в потолок. У него глаза сами собой закрываются, но детский плач в соседней комнате не даёт даже задремать — хотя в сонном сознании эта мысль проскальзывает. Рома раскрывается, отбрасывая в сторону одеяло, и трёт руками лицо, глубоко вздыхая — его ситуация расстраивает. Поначалу Карина легко засыпала и спокойно спала (несмотря на регулярный подъём на покормить), но спустя полтора месяца её сон начал портиться с каждым днём — и каждую ночь они, чтобы её успокоить, просыпаются всё чаще. И Рому расстраивает не факт того, что приходится вставать посреди ночи (хотя в этом, конечно, мало приятного), а собственная беспомощность — Карина чаще всего плачет долго и беспричинно. Он знает, что ничего особенного не происходит, всё в пределах нормы, но от осознания этого едва ли легче. Проходит две минуты, пять минут — Рома берёт лежащий рядом с подушкой телефон и, щурясь от яркости экрана, во-первых, понижает ту до минимума, а во-вторых, заходит в поисковик, чтобы в очередной раз забить отчаянное «почему младенец плачет по ночам и что с этим делать», на что ему всплывают уже прочитанные не по одному разу статьи — а из соседней комнаты по-прежнему разносится плач. Рома прочитывает одну статью, вторую, третью и не вычитывает ничего нового — всё, что можно было, он давно — две недели назад, когда это всё началось, и ещё три-четыре года назад, когда это ещё было в планах, — прочитал. Но плачь к этому времени стихает (то есть через десять с небольшим минут после его начала), а в комнату заходит растирающий глаза Джонни. — Я подумал, — говорит он вполголоса, — может, мы поставим её кроватку здесь? — садится на край кровати и массирует виски указательными пальцами. — Может, не эту, новую, но факт — чтобы не бегать так каждый раз. И ей спокойнее, и нам, ну, быстрее. Рома переводит взгляд от тусклого экрана телефона на сгорбленную спину и, постучав указательным пальцем по чехлу, снова смотрит на дисплей. — Можно, — недолго тянет он и, закусив губу, вбивает в поисковике запрос на детские кроватки — ему эта идея кажется очевидной. — Лучше действительно новую, чтобы была возможность всё-таки её в своей комнате укладывать иногда. — Да, — Джонни тянется к своему телефону возле подушки, смотрит время и шумно выдыхает — от осознания раннего подъёма тяжело, но он ничего не может сделать, поэтому беззвучно усмехается. — Я её не трогал практически, она даже не проснулась. Так только, руку на животик положил. У Ромы раскалывается голова, зудят воспалённые глаза, и он в целом чувствует себя выжатым и опустошённым, но «животик» от Джонни его искренне улыбает. Он откладывает телефон и поворачивается в его сторону, поправляя одеяло, вновь натягивая то на себя, — за время отсутствия Джонни он успел остыть, и ему больше не жарко. — Хорошо, ложись, — Рома двигается ближе к центру, поправляет свою подушку, после — чужую, так, чтобы они касались друг друга, но не накладывались — это будет неудобно. — Ага, спасибо. Джонни ложится рядом, поправляя подушку, как ему нужно, и Рома накидывает на него одеяло. — Спокойной ночи? — Пока Кариша не проснётся. Они усмехаются друг другу и касаются руками на середине, сцепляя указательные пальцы. Рома пробирается рукой ниже, под всю ладонь, а Джонни в успокаивающем жесте её поглаживает. Они знают, что, когда уснут, расцепят руки, но это осталось старой привычкой поддержки друг друга в трудные дни (и ночи), от которой оба не хотят избавляться. Во-первых, поздно. Во-вторых, приятно. Засыпают они быстро, но не надолго — в шесть Рома снова просыпается от детского плача, пока тихого, от которого Джонни ещё не проснулся — у него сон менее чуткий, и устал он за прошедший день больше. Поэтому Рома, поступая благородно (благодарно и справедливо), не будит его, а — стараясь бесшумно — поднимается и уходит в детскую, закрывая в их спальню дверь. Ему нравится, что они в подобных ситуациях равны, поэтому он без капли недовольства подходит к детской кроватке, от которой доносятся короткие пищания — этот звук ему знаком, поэтому он не удивляется, когда видит, что Карина проснулась. — Как по будильнику, — Рома устало усмехается, протирая глаза. Он не чувствует ни злости, ни раздражения — только смирение и лёгкий туман в голове из-за плохого сна. — Иди ко мне, — наклоняясь, обращается он к дочери и, взяв её на руки, прижимает к своей груди. — Доброе утро, — он улыбается в детскую макушку и, проверив, сухой ли подгузник, уходит на кухню, чтобы её покормить. Он включает в комнате свет, ставит чайник — благо, тот работает бесшумно, — и, покачивая дочь на одной руке, достаёт из навесного шкафчика сухую детскую смесь. У Ромы удивительно-неудивительно хорошее настроение, потому что он не выспался, а более ничего не произошло, и он мог бы положить Карину в специальное кресло возле обеденного стола, но попросту не хочет этого делать, напевая ей мотив песни из мультика, который они вчера с Джонни смотрели — или, вернее сказать, слушали, потому что были заняты друг другом. Карина сидит на его руке тихо, сжимая и растягивая футболку на груди, с очевидным любопытством распахнув глаза, и Рома еле сдерживается, чтобы не поцеловать её в высокий лоб. Он испытывает к этой крохе постоянную, неисчерпаемую нежность — сколько бы раз она их ни будила, ни срыгивала на одежду (сколько ни старайся, это не всегда было возможно предотвратить), ни тянула за волосы в порыве любопытства и ни капризничала — хотя в большинстве случаев она была достаточно тихой. Он любил её безоговорочно, искренне и без подтекста — это было очевидным и понятным. Рома выключает чайник до его вскипания, отслеживая по панели, пока тот не нагревается до сорока градусов. После чего он достаёт бутылочку, наливает в неё теплую воду и, засыпав нужное количество порошка, размешивает смесь. Все замеры по объёму и граммам делаются на автомате, Рома даже покачивается из в стороны в сторону, чувствуя себя полностью расслабленным. Он закрывает крышку и, после перемешивания встряхнув бутылочку, облокачивает Карину на своё плечо, чтобы, вытянув кисть, проверить на запястье температуру получившейся смеси. Он, к удивлению обоих (Карина, как третья, не в счёт), без проблем справляется с процессом кормления, не отпуская дочь с рук, когда как Джонни, чтобы подготовить смесь, требуется положить ребёнка и освободить руки — и это всё ещё не показатель того, что он сделает всё правильно. Зато нормальную еду он готовит в разы лучше Фильченкова. Убедившись, что со смесью всё в порядке, Рома, перехватив дочь поудобнее, подходит к окну, потому что возле него светлее, и приступает к её кормлению. Он перестаёт покачиваться на месте, останавливаясь, и, держа бутылочку под нужным углом, смотрит в голубые глаза, поднятые на него. Карина смотрит всегда и на всё с огромными глазами — Джонни говорит, что она в тихом шоке от того, что происходит, и это по-прежнему вызывает смешок. Рому вообще забавит отношение Джонни к дочке — тот её любит не меньше и относится к ней со всей ответственностью, но при этом постоянно зовёт её кабачком и рогаликом, потому что «по физическим признакам пока на них больше походит, чем на человека», а разговаривает с ней, как с неземным, но разумным существом, на что каждый раз получает нечленораздельное мычание. Рома, наблюдая за ними, постоянно смеётся и не может не улыбаться. На светлом небе сквозь слой облаков проходят редкие солнечные лучи. Единичные прохожие спешат по своим делам, и Рома, отложив пустую бутылочку и отпоив ребёнка водой, пока ждёт, чтобы смесь «усвоилась», наблюдает за торопливыми людьми с высоты своего фриланса. Он привык работать дома ещё со времён учёбы в институте — уже тогда понимал, что ему это больше подходит. К каналу же сейчас он возвращается совсем редко — появились другие приоритеты. Они переходят в гостиную, и Рома садится на диван, укладывая Карину на свои колени — пока нежелательно класть её на живот. Он берёт из контейнера на полу большой мягкий куб и передаёт его в детские ручки. — Держи, да, вот так, умница, — он говорит ласково, но чётко, чтобы речь была понятна и различима. И не может сдержать улыбку, когда Карина, подняв на него взгляд, улыбается. Рома старается говорить с ней как можно больше или напевает какие-то простые песни, но ему это даётся тяжело; на контрасте с Джонни, который легко может петь абсолютный бред, импровизируя на ходу, он чувствует себя нелепо. Но Карина тянется к ним одинаково — и это успокаивает любые сомнения; не только по этому поводу. Она пихает мягким кубиком в грудь и издаёт короткое гуканье. — Наигралась? — Рома перенимает игрушку из её ручек и откладывает ту на диван. Он замечает, как Карина начинает засыпать, медленно моргая, поднимает взгляд на настенные часы — прошло двадцать минут с завтрака — и с осторожностью перекладывает её на диван, к спинке, рядом с игрушкой, а сам ложится на край, к ней лицом. В комнате не очень светло — он не включил свет, когда они зашли, а из-за облачности солнце не мешает. Рома гладит засыпаюшую дочь по голове и не замечает, как сам закрывает глаза. Он совсем не высыпается. Джонни просыпается в половину десятого и не удивляется, когда не замечает Рому рядом — у того более чуткий сон, поэтому, если Карина просыпалась ещё раз, скорее всего, они сейчас вместе взаимодействуют. Джонни расслабленно лежит в кровати с пятнадцать минут, проверяя социальные сети и рабочую почту, примерно отмечая, за какие проекты ему браться сегодня, после чего всё-таки поднимается — заметив закрытую в спальню дверь, он улыбается, — и, пока идёт в ванную, чтобы умыться, подмечает, что дверь в гостиную тоже закрыта. Их внегласная договорённость не мешать тому, кто спит или работает, не всегда помогает — если Карина начнёт плакать, её, скорее всего, будет слышно и за закрытыми дверями, но эта забота меж строк приятна. Джонни умывается, ставит холодный чайник и, пока тот кипит, идёт в гостиную. Он не слышит голосов из-за двери, поэтому входит в комнату тихо, что, к его предположению, оказывается не бессмысленным. Он качает головой, но улыбается, наблюдая за тем, как Рома держит ладонь на детском плече. Оба спят. И это выглядит настолько правильно, насколько может быть. Карина с Ромой очень похожи. Джонни, наблюдая за ними, не может отделаться от ощущения возрастной проекции (уже сейчас, и он боится думать, что будет потом), и это, по его собственному мнению, классно: когда ваш ребёнок — копия твоего любимого человека, его проще любить. Бесспорно, осознанная любовь появляется от самого факта, что это ваш ребёнок. Но на подсознательном, интуитивном уровне он всем существом тянется к этой крохе, потому что чувствует в ней того, в кого должен вкладываться, как делал это когда-то с Ромой. Джонни фотографирует их на свой телефон, пусть и фотографировать совершенно не умеет, но это его слабость, на которую Рома обычно усмехается или улыбается, щуря глаза и смотря в объектив — однозначно не против. После этого он накрывает их пледом, мягким, но совсем не греющим, потому что в комнате и без того тепло — исключительно для уюта, — и выходит, закрывая за собой дверь. Четыре года назад они оставили блогерство как профессию по ряду причин. Если с уровнем контента для соответствующей аудитории смириться не сложно, то с популярностью и нестабильностью, которые с годами давят всё сильнее, — едва ли. Это ненадёжно. Это небезопасно. Тем более, когда у них есть, кем рисковать. Не будь у них сейчас Карины, они бы, скорее всего, продолжили заниматься блогерской деятельностью, но не очень долго — со временем осознанность такого выбора всё равно бы пришла. Их не забыли, их помнят — и новые видео, которые они выпускают раз в месяц-другой, набирают хорошие просмотры и статистику, но это — уже не то. Джонни нравится работать над созданием и тестированием, правками и улучшениями сайтов, а знание английского на уровне продвинутого расширяет границы — не как Ромины — не считая английского — французский и китайский, конечно, но тот на этом специализируется как переводчик, а иногда (чаще, чем можно подумать) и помогает с сайтами на не-английском. Это удобно и стабильно. Спокойно и без лишних нервов. Так, как идеально для их семьи, которая не хочет проблем. Они нашли ту золотую середину — когда всё практично и устойчиво, но не хочется куда-то выбраться. Когда комфортно. Их сегодняшний день пройдёт так же, как и вчерашний, только большинство дел, связанных с Кариной, перейдут на Рому, а работа — на Джонни. Это кормление несколько раз за день (один из которых обязательно возьмёт на себя Джонни), двухчасовая прогулка, потому что погода хорошая, и остальное время, которое нужно проводить рядом с дочерью, когда она бодрствует или спит — обычно это всё проходит в гостиной, на диване, потому что, если не громко, можно включить что-нибудь на фон, пока ребёнок сопит на груди. А на следующий день — то есть завтра — с Кариной будет Джонни. Послезавтра — Рома. На выходных — они вместе, когда есть время на себя и друг друга. Сбиться трудно с таким понятным режимом. После сна болит голова и хочется есть, поэтому Джонни проводит на кухне с полчаса, завтракая, выходит на балкон с кружкой кофе, хотя по-прежнему тянет покурить, и по возвращении в квартиру всё-таки выпивает таблетку, потому что после еды голова остаётся тяжёлой — сказывается недосып. Это было ожидаемо и, более того, последовательно — за три года неудачных попыток с суррогатным материнством, потому что в России с этим для гей-пар оказалось трудно, — они изучили огромное количество информации про новорождённых детей, младенцев и первые годы жизни. Не исключено, если они прочитали даже больше, чем среднестатистическая гетеросексуальная пара — но это стало сомнительным показателем. Они знали о всех проблемах, с которыми предстоит столкнуться — и нервы, и недосып, и отсутствие свободного времени, и всё остальное, — но от этого не легче и голова меньше не болит. Джонни ни о чём не жалеет. Он искренне любит свою семью — и Рому, и Карину. И никогда и не при каких обстоятельствах не собирается от них отказываться. Но то, что будет нелегко, он не отрицает. Не отрицает, а подчёркивает в своих мыслях, когда из соседней комнаты слышатся детский плачь и сонный голос разбуженного Ромы.