Прикрой дверь в детскую

В гостиной тихо. Только на третьей громкости работает телевизор. Карина доползает до подлокотника дивана, упираясь в него, и Джонни, вздохнув, переносит её назад. Он кладёт ладонь ей на спину, чтобы была менее активной — всё-таки вечер, — но слышит недовольное мычание и убирает руку. — Понял, — для полноты картины ещё и поднимает руки в показательном сдающемся жесте, вздыхая. Он не может однозначно сказать, было ли раньше проще, но тише (и спокойнее в некотором плане) явно было. К трём месяцам у Карины наладился сон, и это не могло не радовать, потому что, несмотря на регулярные подъёмы, можно было отоспаться, но к шести она стала больше бодрствовать — большую часть дня, — поэтому теперь, просто держа её на руках, сидеть не получается. Это всё очень круто — ребёнок развивается с каждым днём буквально на глазах, и он уже не просто «кабачок», как именовался первые два месяца, а кабачок, который умеет ползать, но это сильнее ожидаемого утомляет. Рома сидит рядом и залипает в телевизор, на какой-то мультик про муху, сонно моргая, хотя времени — ещё половина девятого. Он весь день провёл с дочерью, когда как Джонни — только последние два часа. И даже это очень выматывает. — Я бы хотел назвать тебя зайчонком, — он усмехается и, наклонившись, берёт на руки вновь уползшую к краю дивана дочь, — но ты больше на муху сейчас похожа. Карина, смотря на него, издаёт неопределённое мычание, а Рома, повернув к ним голову, крякает — или издаёт смешок, отдалённо на это похожий. Джонни пропускает улыбку. — Ты, тихоходка, — говорит он и поднимает дочь на уровне своего лица, на что она естественно извивается. — Я мечтаю по тому времени, когда ты всё время спала, как, ну, нормальный кабачок, — и улыбается ей, целуя в лоб. Конечно, он врёт. Сейчас намного лучше, чем было несколько месяцев назад. С совсем маленькой Кариной было действительно меньше физической нагрузки (не считая плохого сна), но морально — намного тяжелее. Чувство постоянной нежности и безграничной любви перманентно мешалось с напряжением, беспокойством и паранойей от ощущения беспомощности перед маленьким ребёнком — с туманной головой было слишком просто допустить оплошность. Поэтому чем старше она становится, тем легче это ощущается — как открывающийся всё шире горизонт. — Ты спать ещё не хочешь, гусеница? — Джонни укладывает её на свою грудь и гладит по голове с редкими светлыми волосами. Карина переворачивается, укладываясь на спину, и тянет руки вверх. — Через полчаса её можно будет укладывать, — Рома зевает, прикрывая рот рукой, и, вдохнув, кладёт голову Джонни на плечо. — Пойдёшь спать? — спрашивает тот, не отвлекаясь от дочки, разминая её ладошки. — Посижу с вами, осталось-то. — Я вас двоих не унесу. Рома закрывает глаза и, уткнувшись носом в плечо, посмеивается. Его дни проходят как двухсторонний день сурка — либо работа, либо Карина. Если работа — он весь день за компьютером выкладывается по максимуму, чтобы спокойно оставить свободным следующий день, и только вечером может прийти к Джонни с дочкой — когда ту уже нужно укладывать; помарка — он проводит с ними время ещё и за обедом. А если Карина — он весь день проводит с ней, выпуская с рук и от себя только на обеденный сон, после приёма пищи, но в это время он помогает Джонни с его работой, после чего возвращается в детскую, занимается с дочерью развивающей гимнастикой до четырёх, идёт с ней на прогулку и возвращается, когда время подходит к ужину — и повезёт, если он сам не забудет поесть. Рома, несмотря на всю любовь, чувствует себя загнанным между двумя углами. Карина разворачивается у Джонни на груди и ползёт вверх, на что тот усмехается и придерживает её. Рома слушает их с внутренней улыбкой — ему искренне хорошо. Хорошо, но виски пульсируют от усталости, а веки кажутся невыносимо тяжёлыми, когда он пытается открыть глаза. Карина протягивает гласные под самым ухом, Джонни ей рассказывает очередной непонятный бред, и Рома слишком привык к этой какофонии за последние месяцы. Он не обращает внимания на замолкший телевизор, только вслушивается в родные голоса и, ощущая растекающуюся по телу лёгкость, не противится нахлынувшему сну. В дрёме он ещё несколько мгновений слышит приглушённый разговор, но со временем пропадает и тот. Рома за последние месяцы открыл в себе новую несуперспособность — засыпать в любых около удобных (и, признаться, не очень) местах и положениях. Многолетний, устоявшийся режим сна в девять и более часов видится почти забытой сказкой. — Просыпайся, я вас двоих реально не унесу, — шепчет Джонни и без силы хлопает несколько раз по бедру. Роме требуется несколько секунд на осознание, чтобы подняться с Джонниного плеча и растереть затёкшую щеку. Он пропускает мысль, что, если затекла щека, плечо, должно быть, просто отваливается. — Иди в спальню, я уложу её и приду, — но ничего отрицательного не говоря, Джонни поднимается и выходит из комнаты. В гостиной горит тёплым светом бра над диваном и более — ничего; на улице уже темно. Рома разминает шею, смотрит на часы на кофейном столике — начало десятого — и, со вздохом поднявшись, идёт в спальню, перед этим выключив свет. У него совершенно ватные ноги и, по туманному восприятию, этой же ватой набита гудящая голова, поэтому он упускает мысль, что хотел Джонни что-то сказать. По смутным ощущением — что-то важное, но он пребывает в состоянии, от которого хочется просто сбежать. Что Рома и делает, только его голова касается подушки. Он не успевает ни нормально расправить одеяло, ни проверить будильники — ничего. Он буквально вырубается, даже не включив в комнате свет. И, конечно, он не слышит через несколько минут медленных шагов по коридору. Джонни, заходя в спальню, не включает основной свет, а щёлкает лампой на тумбочке. Он, не обращая внимания на очевидное — уже спящего Рому, — берёт его телефон, доставляет неактивные будильники, которые тот не успел включить, вытягивает из-под него одеяло без особой осторожности — всё равно не проснётся — и, расправив то нормально, только после этого выключает свет и ложится сам. Он замечает, что устаёт значительно меньше Ромы, хотя, конечно, относится к дочери не с меньшей ответственностью и вниманием. Только тот не умеет выдыхать и живёт в постоянном напряжении, которое не снимает даже сон, и Джонни не знает, как ему помочь — это, кажется, что-то на уровне подсознательного. Маленький ребёнок — огромная ответственность. Но Джонни понимает, что большинство из их опасений не оправданы, с ребёнком ничего из того, что можно надумать, не случится — они оба абсолютно адекватны (по крайней мере, на теории) и способны вытянуть собственную дочь, а Рома парится по поводу и без, выжимает из себя все силы и отдаёт всего себя — Джонни так просто не может. Он не видит в этом смысла, не потому что не любит, не привязан — нет, но себя стирать кажется бредом. Только Роме это нужно втолковать, пока не поздно, пока не перегорел — потому что с каждым днём эта перспектива кажется всё реальнее. Джонни подумает об этом завтра. Если, конечно, не забудет, засидевшись с Кариной. Он встаёт по будильнику в шесть утра и, накинув на Рому сбитое в ноги одеяло, сразу идёт в детскую — Карину нужно покормить, посидеть с ней с полчаса, пока она не уснёт, и оставить ещё на час, до окончательного пробуждения. В силу привычки он, не обращая внимания на лёгкое недомогание, выстраивает план в голове. Который на практике оказывается с небольшой осечкой. — Ты горячая, как почти вскипевший чайник, — говорит он со вздохом, вытягивая дочь из кроватки на руки. Она беспокойно вертится и протестующе мычит, пытаясь оттолкнуться от груди. Джонни знает — у неё скоро полезут зубы. Поэтому не мельтешит, только покачивает пыхтящего ребёнка. — С первым шагом, — пауза, — то есть ползком, — улыбается, потому что ничего не остаётся, — во взрослую жевательную жизнь, — и, перехватив её поудобнее, идёт на кухню. Держа дочь на руках, Джонни чувствует себя правильно. Так, будто это должно было случиться, но его до сих пор не покидает ощущение чужой жизни. Сколько бы они не шли к созданию ребёнка, осознания случившегося до сих пор нет. Он просыпается каждый день с чётким ощущением реальности, руки на автомате замешивают детскую смесь, Карина вертится в специальном кресле, тихо завывая, как уже выученная пластинка — но это всё ещё немного странно. На улице холодный и грязный октябрь, поэтому, чтобы на кухне было светло, горит люстра на потолке, хотя по времени прошёл рассвет — и это тоже странно. Ещё вчера был август, и прошедшие пару месяцев, кажется, просто склеились в одинаковые, серые будни — пусть жизнь от времени года у них не особо зависит, летом было повеселей. Джонни не вырубает, но рубит — и это ощутимо. Он держит Карину на руках, прижимая к груди, пока кормит, а в обед будет кормить на специальном стуле, что по-прежнему на уровне осознания (ещё одного, и это постепенно скапливается в лестницу). Ей всего шесть, а она уже полусидит, и это вау — развитие буквально по дням не может не удивлять. После завтрака Джонни укладывает её обратно в кроватку и оставляет так по меньшей мере на час-полтора, уходя в гостиную, чтобы сесть за компьютер. Он играет реже, чем раньше, но со стабильной периодичностью — утром, пока (или уже когда) все спят, чтобы никого не отвлекать и никому не мешать. Никого не отвлекать и никому не мешать. Джонни глубоко вздыхает под шум запуска компьютера и, откинувшись на спинку кресла, трёт глаза. Это нормальное действие — не мешать спящим членам семьи, если ты единственный бодрствующий, но он явственно чувствует, как что-то идёт не так. И не сейчас, утром, когда в квартире полная тишина, а намного масштабнее относительно их семьи. Что-то накапливается, и это с каждым днём всё сложнее не замечать. Рома живёт в отчаянных попытках выспаться, дышит через раз, теряется в чередующихся по режимам дням (что невозможно не заметить) и это слишком на него не похоже — Джонни вспоминает его старые замашки, но чтобы это длилось так долго, незаметно, пропитывая до основы — впервые. Это подмывает спросить, заметить и обозначить, но с другой стороны — он ведь всё понимает. Ребёнок. Заботы. Ответственность. Джонни сидит с минуту перед горящим яркой заставкой монитором и, покачав головой, сворачивает вкладку игры — у него совершенно нет желания сейчас этим заниматься. Он по-прежнему не привык начинать день с утра, а не в обед. Не покидает стойкое ощущения собственного давящего безделья. Режим поменялся кардинально — Джонни, когда проходил практику, работал по первой и второй смене — сейчас их жизнь очень на это походит. С постоянной сменой режимов, под которую невозможно подстроиться. У Джонни вообще проекций на их отношения много — но он об этом тактично молчит. Проекций, очевидно, не очень хороших. Однако он знает — всё пройдёт. Карина подрастёт — он старается не думать о том, сколько на это ещё потребуется времени, — и они выдохнут — это логично. Это закономерно. А пока Джонни садится за Ромин проект — тот его оставил на следующую неделю и спокойно сделал бы сам, потому что они стараются разделять работу, но иногда — как, например, сейчас — хочется сделать приятно. К тому же для Джонни это практика в языке, чтобы не замыливался: чистый текст для подобного — идеальный вариант, но постоянно он бы так работать не смог — скучно. Поэтому он так и не работает — только те полтора часа, пока ждёт пробуждения Карины — у неё с этим как раз всё в порядке. Восемь утра. Второе «доброе утро». Карина на столике во время гимнастики извивается, хотя обычно ведёт себя спокойно, но, попеременно капризничая, смеётся. Джонни считает, что он лучший детский комик для своей дочери — и это очень гордо звучит даже в голове, что он, конечно, озвучивает. — Да вообще, — шутливо отзывается Рома из-за спины и усмехается. Джонни приподнимает брови и оборачивается через плечо, не прекращая разминать плечевой сустав — какой же он маленький. — Не слышал, как ты проснулся, — он пожимает плечами. — Доброе утро, — и поворачивается обратно, опуская взгляд на гудящую Карину. Не спрашивает банально-ненужного, выспался ли тот, но Рома этого, понятно, и не ждёт, подходя ближе и останавливаясь сзади, касаясь грудью спины. — Вы сегодня тихие, — говорит он, приобнимая рукой за талию. Джонни улыбается, качая головой. — К удивлению, кстати. У неё зубы скоро полезут. — Переживём, — Рома вздыхает и, судя по голосу, улыбается, — Как ты там говорил, «синдром дочери тяжёлого поведения»? — Да, именно так. Джонни усмехается и думает, что, наверное, да — они это всё-таки переживут. Думает и откладывает разговор до следующего раза, потому что у них всё не так плохо, а портить настроение совершенно не хочется.