Шёлк

Сперанскому было страшно. Он видел, тонко чувствовал, как рушатся отношения империй. Если все так и будет ухудшаться, хрупкий мир, стоивший так много, рухнет в одночасье, а тогда… Тогда будет война. Снова реки крови, загубленные жизни, неизбежно весь прогресс отбросит назад. И конечно, все планы пойдут крахом. Реформы, преобразования, нововведения… Больше всего он боялся, что новая война остановит изменения, коих Михаил добивался почти круглосуточной работой. Эта страна тяжело поддавалась реформам и его, выскочку далеко не благородного происхождения с либеральными воззрениями, уже терпеть не могла добрая часть дворянства, но покуда император не обращал на это внимания, пока был согласен с его идеями, все шло прекрасно. Однако что-то подсказывало Сперанскому: не смогут договориться правители — будет война, а если будет война — никаких изменений в устройстве родины можно не ждать. Он не беспокоился о себе: он не военный, но судьба его навеки принадлежала госслужбе. Но судьба страны, неповоротливой махины, этих бескрайних просторов, нищих деревень и блеска двух столиц — вот что было не определено и вот что вводило в ужас. Он стоял недалеко от Наполеона, который вел беседу с каким-то вельможей. Бал был необходимой формальностью, Сперанский не понимал, зачем присутствует здесь. Его государь, по всей видимости, напротив, наслаждался мероприятием, то и дело кружась с очередной дамой в центре залы. Краем уха Михаил выхватил обрывок фразы Наполеона: — Мы присутствуем здесь не для того… Посмотрите, как хорошо танцует император Александр. Сперанский незаметно хмыкнул. Ни один человек не устоит перед очарованием его императора. Только вот неужели при всей доброжелательности личных отношений правители не могут договориться о столь важных вещах и почему напряженность буквально пропитывала воздух? Государь, конечно, не говорил ему об этом. Государь вообще привез его в качестве диковинной вещицы, которой не стыдно похвастаться. Сперанский и сам все прекрасно видел без лишних объяснений, чувствовал тяжесть атмосферы, стоило императору явиться после очередных переговоров. Удручало собственное бессилие: разве способен он был что-то сделать существенного в дипломатии, если исход этой пьесы зависел лишь от двух главных актеров, остальные же все поголовно были массовкой. После бала от насыщенности программы и тягостных переживаний у Сперанского совершенно не осталось сил, но и сон не шел ни в какую. Промучившись больше часа и отчаявшись уснуть, Михаил отдернул шторы. Небо над Эрфуртом, усеянное бриллиантовой крошкой звезд, внушало некое спокойствие, как если бы пурпур небес был огромным полотном нежнейшего шелка, в которое можно закутаться. Отблеск лунного света упал косой полоской через всю комнату, на так до конца и не разобранный чемодан. Сперанский бросил на него взгляд через плечо, вспомнив, как купил несколько книг по пути сюда, чтобы скрасить время в дороге. Кажется, ему всучили тогда романчики сомнительного качества, что-то из философской литературы и справочник по народной медицине. Он тогда не стал вдаваться в подробности и просто засунул томик поглубже в дорожную сумку, но сейчас задумался, не могло ли там быть рецепта настойки для сна. Конечно, с ними прибыли лекари, но беспокоить своею бессонницей тех, кто должен был оберегать здоровье императора, Михаил не желал. Даже если в книжке не найдется рецепта от бессонницы, ему будет, чем занять себя долгой ночью. Сперанский в сердцах цокнул языком, обнаружив свою покупку рассыпавшейся по всему багажу. Часть страниц все еще держалась в хлипком от старости переплете, остальные же хаотично валялись среди вещей. Решив, что это проблема завтрашнего дня, госсекретарь сел за стол и зажег несколько свечей. «Imo vero qualiter sperare» — почему-то на латинице многообещающе значилось на обложке. Весьма странное название для подобного рода книг, оно скорее бы подошло для масонской литературы, но это лишь придало любопытства. Несколько страниц упало на колени, стоило раскрыть томик на середине. В глаза тут же бросилось: «Сглазъ. Какъ отличить отъ порчи. Способы снять и защититься». Сперанский удивленно и часто поморгал, быстро перелистывая туда-сюда, нахмурился, бегло читая. «Колдовство для удачи и богатства. Приворотъ. Заговоръ на урожай. Легеметонъ. Демоны ​Гоэтіи​. Пробужденіе ​Люцифера​». Он откинул книгу на стол, перекрестился. Все заголовки были в таком духе, народной медициной тут и не пахло. И что за дрянь ему продали? Нужно, пожалуй, оставить разодранный томик в каком-то людном месте, пусть забрали бы интересующиеся и нуждающиеся… «А лучше вообще сжечь от греха подальше», — подсказал здравый смысл. Не контролируя собственный взгляд, Михаил разглядывал оглавление. И как его, православного священника по образованию, могло заинтересовать подобное бесовское чтиво? Хотя отчасти это было забавно: обряды и заговоры на все случаи жизни выглядели наивно. На что только люди не были готовы ради хорошей жизни… «Обрядъ на крѣпкій и вѣчный союзъ». Михаил снова взял книгу в руки, перечитал фразу несколько раз. Шальная мысль влетела в голову, но он скорее согнал ее, как птицу, принимаясь за чтение заинтриговавшего фрагмента. Чтобы мир да покой были между людьми, проведите простой обряд с помощью подручных средств… Возьмите алкогольный напиток, лучше всего — красное вино. Заранее приготовьте смесь из указанных ниже компонентов и смешайте с алкоголем. В последнюю очередь добавьте частицу плоти людей, чей союз закрепляется (капля крови каждого, волосы, слезы, кусочки кожи и т.д.). Затем прочтите заговор… и закройте бутылку, перевязав горлышко шелковой тканью, дайте настояться. Несколько соседних страниц были выдраны, но описание рецепта выглядело законченным. Звучало заманчиво. Из описания не было понятно, на какие именно виды отношений распространяется действие ритуала, должно быть, он был универсальным. Госсекретарь не был мечтателем, скорее наоборот склонен к трезвой оценке реальности и холодному расчету. Но даже он, настроенный скептично и критически мыслящий в отношении всего окружающего, не мог отказать себе в удовольствии представить, как прекрасно было бы скреплять мирные договоры чем-то вроде клятв или обетов, нарушить которые стороны не смогли бы. Чем-то обряд напоминал адельфопоэзис, но Сперанский не был уверен в своих догадках. А что если… Нет. Это бред. Если даже взаимная выгода не способна сохранить мир, то как может какое-то…колдовство? Впрочем, как это помешает? Ингредиенты не представляли собой опасности. Верить в подобное — богохульство, но в том-то и дело, что Сперанский не верил. В бога — конечно верил, а в подозрительные слова из не менее подозрительной книжки — нет. Правда что-то в душе подсказывало: не попробуешь сохранить мир двух империй любыми способами — будешь корить себя. Ингредиенты найти оказалось удивительно легко. На кухне он едва не разбудил слуг, в полутьме разглядывая баночки с травами и приправами. Военные, охранявшие вход в дом, ни слова не сказали, когда Сперанский заверил, что идет прогуляться в сад, прогнать бессонницу. Лепестки роз, плоды шиповника… Осень в Эрфурте мягче, чем в России, сады стояли почти нетронутыми холодом и увяданием. Все было уж слишком легко. Даже волосы найти не представило большого труда. Император подарил однажды госсекретарю медальон со своим портретом и прядью волос внутри. Волосы же Наполеона посчастливилось достать благодаря счастливой случайности: в гостиной особняка обнаружился шейный платок, который по неясным причинам государь снял не в своих личных комнатах, а слуги, видимо, этого не заметили и посему не убрали. Сперанский вспомнил, что галстук был одолжен Александру Наполеоном, и, к великой удаче, на белой ткани выделялся темный волос, явно не Александровский. Сперанский решил, что церковный кагор, так кстати привезенный из дома, нейтрализует бесовскую суть затеи. Магия, религия, политика… в таких вещах все должно делаться из искреннего порыва сердца сделать людям лучше, не так ли? Сидя на полу и превращая с помощью ступки ингредиенты в приятно пахнущую кашицу, он придумывал всевозможные оправдания своим действиям. Он просто хотел счастья для императора и для страны, а это возможно будет лишь при сохранении мира с Францией. Бесшумно открыть бутылку, засунуть смесь и два волоска — светлый и темный — внутрь и плотно закупорить снова, будто никто и не вскрывал кагор. Тот же самый шейный платок сгодился, чтобы перевязать горлышко бутылки. Сперанский подозревал, что это имело больше практическую значимость, но было завуалировано авторами книжонки под часть ритуала. Если содержимое забродит, повторно неплотно вставленная пробка может не выдержать, а замотанная поверх ткань могла спасти от прилета пробки в чей-то глаз. Будто подтверждая догадки, внутри бутылки что-то зашипело, забурлило, маленькими пузырьками толкаясь в стекло. Наутро терзаться сомнениями времени не было: Михаил спешно встряхнул бутылку, посмотрел сквозь нее на свет. Как ни странно, от смеси не осталось и осадка, кагор выглядел совершенно нормально. Решив представить, что вчерашнее обострение мистицизма было не более чем помутнением сознания и вообще ему все это приснилось, госсекретарь невозмутимо пронес кагор на кухню. Казалось, сама судьба решила не учинять препятствий, поскольку никто не обратил внимания на странное поведение мужчины, и он поставил свою ношу в ящик с другим алкоголем, который вечером должен быть отвезен в качестве угощения к столу, где соберутся непременно все высокопоставленные лица конгресса. Все случилось слишком быстро, в круговерти плотного графика мероприятий легко было потерять ощущение времени. Сборы, парад, театр, снова танцы, поездка к каким-то чрезвычайно важным местным господам, светские разговоры, и вот уже Сперанский оказался за столом подле своего государя. От непрерывных разговоров и обилия деликатесов на столе Сперанский уже и забыл про свою шалость. Все разговаривали как ни в чем не бывало, если не знать, что хрупкий мир уже трещал по швам, невозможно было бы догадаться об этом за блестящей оберткой. Наполеон говорил с Александром, будто они старые друзья, но минимум трое за столом знали, что вчера они едва не повздорили за обсуждением австрийского вопроса. Благо, на званом ужине было намного меньше людей, чем на тех же балах. Сперанский перестает слышать все разговоры вокруг, когда замечает, что слуги разливают гостям тот самый кагор. Никого, кроме него, не смутила странная бутылка, все за столом слишком были увлечены разговором, да и прочитать русскую надпись на этикетке могли не все. Однако стоило лишь пригубить напиток, паника резко скакнула к самому горлу, едва не заставив выплюнуть кагор, оказавшийся на вкус горько-кислым, больше похожим на гнилой грейпфрут вперемешку с горчицей, чем на алкоголь. Сперанский проглотил мерзкое пойло, стараясь не подать виду, поднял взгляд, ожидая худшего. Видимо, все негласно решили поступить в точности как он, хотя лица некоторых все же скривились в плохо скрываемом чувстве отвращения. Однако… — Недурно, — от напряженности обстановки голос Наполеона показался еще более резким, чем он был на самом деле. — Это какой-то российский сорт, не так ли? Отличается от наших вин, но я пока не распробовал, чем именно. Он посмотрел прямо на Александра, желая услышать ответы именно от него. Александр совершенно не поменялся в лице, испробовав бурду в бокале. Он поднял светлые глаза на Наполеона и с той же мягкой улыбкой и почти блаженным выражением лица произнес: — Я собирался взять с собой вина Таврической губернии, хотя этот вкус и для меня необычен. Еще мои бабушка и отец покровительствовали виноделию, так что даже я не пробовал всех сортов. Но подобный вкус для наших вин тоже довольно нетипичен, хотя полон изысканности… Ох. Пожалуй, следовало бы взглянуть на содержимое ящика или хотя бы избавить бутылку от всяческих опознавательных знаков. Высокопоставленные персоны за столом начали переглядываться, но в глазах у всех был лишь немой вопрос: не шутка ли это? Сперанский закусил внутреннюю сторону щеки, когда царь приказал официанту подать бутылку. Прежде, чем тонкая рука коснулась холодного стекла, Сперанский неожиданно для всех присутствующих и самого себя резко повернулся к Александру. — Ваше Величество, это, кажется, мой кагор. Ума не приложу, как он попал на стол. Он приложил ладонь к груди и слегка наклонил голову в знак сожаления. Александр в удивлении приподнял брови, но кивнул и лишних вопросов задавать не стал, на всякий случай перекрестившись и переключив внимание на бутылку. Все присутствующие бодро закивали и великодушно предложили весь кагор в полное распоряжение двух императоров, когда Александр с легкой улыбкой недоумевал, почему церковный напиток столь необычно приятен и сладок. Сперанский поймал тяжелые и недоуменные одновременно взгляды Коленкура и Талейрана, невинно похлопал ресницами, решив притвориться дурачком. Они вольны подозревать его в чем угодно, на их месте он бы поступил так же. В итоге бутылку императоры действительно распили на двоих. И вроде все в порядке, все выглядели довольными, но все же… Не должно ли это пойло быть отвратительным на вкус? Неужели…? Сперанский фыркнул своим же мыслям и поморщился. Нужно внушить самому себе, что это был всего лишь акт отчаяния, помутнение рассудка, что угодно, но не бредовая реальность, в которой он щедро угостил правителей двух государств самодельным зельем с неизвестными свойствами. Ты же выходец из духовенства, твой отец — православный священник, ты сам учился в семинарии. Какое колдовство? Какое сохранение мира посредством заговоров на кагоре? Тревожность заставила его весь вечер следовать хвостиком за Александром, заглядывать в лицо, ища в нежных чертах намек на нездоровье, боль или плохое самочувствие. Никаких признаков неудовольствия император, однако, не выказал, лишь заявил об усталости и скрылся в покоях. Это отчасти успокоило Сперанского, успевшего напридумывать себе репутацию отравителя царя. По крайней мере, он смог уснуть ночью без особых угрызений совести. Несколько более интересные метаморфозы произошли со сном обоих «отравленных» императоров. Нарушая свой привычный уклад жизни, Наполеон свалился спать не засветло, а почти сразу, явившись в свою временную резиденцию. Он успел лишь подумать, что завтра снова бал и с ухмылкой решил, что танцевать откажется, сославшись на какую-нибудь нелепую причину и важность бессмысленных разговоров с людьми, на которых ему совершенно плевать; на самом же деле предвкушая снова увидеть зрелище в виде танцев Александра, коим не смог бы насладиться, пустившись в пляс тоже. Не успев до конца продумать план грядущего дня, он провалился в крайне странный сон…