Шёлк

О, кто он? Смутное воспоминание, Запоминающийся образ, А может, упущенное объятие?

У дверей в спальню Бонапарта столпилась целая делегация. Мужчины спорили о чем-то шепотом, то и дело заглядывая по очереди в комнату. — Мало ли, что он говорил! То были указания на случай, ежели он прикорнул минут на двадцать. Но помните ли вы хоть раз, чтобы он спал так долго? — Ланн раздраженно скрестил руки на груди, привалившись плечом к стене. — И то верно, нас же и упрекнет, что все дела не успел сделать, — кивнул Мюрат. — А вы уверены, что с ним все нормально? Может быть, захворал он, наоборот отоспаться надо, — подал голос Бертье. — Язык бы тебе отрезать за такие слова! Зашел бы в спальню да взглянул, у него такое лицо… Готов поспорить, ему снится величие Франции. Все, довольно… Ступай уже, Констан, разбуди Его Величество. — Нет-нет, вам нужно — вы и будите! — камердинер шагнул назад и выставил руки перед собой, будто собравшись защищаться. — У меня свои заботы, пойду распоряжусь, чтобы завтрак подали вовремя. Констан поспешил удалиться под возмущенный шепот маршалов. Спустя еще несколько минут обсуждений, было решено отправить к Наполеону Бертье. Тот выразил глубокое несогласие, но сразу несколько пар рук впихнули его в спальню, захлопнув за спиной дверь.

***

Наполеон обнаружил себя в весьма необычном состоянии: сидя на куче подушек, сложенных прямо на цветастый ковер. Просторная зала с высокими мраморными сводами была залита солнцем, а в огромные распахнутые окна был виден сад. Пространство напомнило ему об архитектуре Египта и ощущалось как дежавю; он точно не был здесь раньше, никогда не видел эту залу, но все вокруг было уж слишком знакомым. Традиционно восточная атмосфера завораживала, в то же время Наполеон почувствовал себя здесь чужеродным элементом. Он хотел пойти осмотреться, но словно из самых стен зазвучала музыка и на середину помещения высыпали десяток танцовщиц в легких и необычных взгляду одеждах. Наполеон окинул взглядом происходящее, убеждаясь, что танцуют исключительно для него, смиренно откинулся на подушки. Рядом обнаружился кальян, Бонапарт скептически отвернулся от него, но затем все же сделал затяжку на пробу, но не почувствовал ни вкуса, ни запаха. Это было подозрительно, но уже не удивляло. Девушки двигались красиво, выверенные движения не могли не ласкать взгляд. Это было в какой-то степени действительно возбуждающе, будь на его месте человек менее пресытившийся светскими мероприятиями и вниманием к своей персоне, он даже насладился бы этим. Глядя на танцовщиц через клубы пара, Наполеон подумал, что довольно расслабляюще валяться вот так, наблюдая за изгибами кружащихся в танце, хотя он предпочел бы заняться делами. Теплый ветер вздувал легкие тюли, пересекающие залу, то и дело почти дразняще прикрывая фигуры танцующих от его взора, но не скрывая их полностью, полупрозрачным пологом размывая образы. Он не успел заметить, в какой момент среди женских фигур появилась одна мужская. Возможно, из-за идентичности одежды, синхронности, элегантности движений танца, ничуть не уступавшей элегантности профессиональных танцовщиц… А может и потому, что Наполеон не желал признаться самому себе, что узнал его. Светлый отблеск волос, белизна кожи, одухотворенность на изящном лице, всегда проявлявшаяся во время танцев. Наполеон узнал бы Александра, даже если бы тот был одет в мешок из-под картошки, что уж говорить о настолько открытом наряде, напоминавшем одежду восточных танцовщиц, за исключением наличия чего-то вроде шорт вместо юбок. Голый плоский живот, открытая спина и длинные ноги, обрамленные легкой мантией, спускающейся с пояса шорт. Казалось, что единственные более-менее прикрытые части тела — грудь и руки, но и те просвечивали через ткань. Эти движения, эта одежда, эти сверкающие цацки на царе совсем не вписывались в пределы понимания Наполеона, но оттого еще больше завораживали. Он смотрел на развевающиеся в танце одежды, на мягкую поступь стройного и гибкого тела, на белизну кожи как сквозь вуаль, не в силах даже протянуть руку и убрать полупрозрачную ткань тюля, будто смотрит на что-то, чего видеть не должен. Это как фата-моргана, так близко и так запредельно далеко. Отведешь взгляд — мираж рассеется, как исчезли девушки вокруг, как все померкло и растворилось в мареве клубов дыма, в поволоке восточных тканей, в плавности движений фигуры за ними. Он пошел к нему этой своей легкой, неспешной походкой, но движения не были стеснены узким мундиром, плотно облегающими лосинами или тяжелыми высокими сапогами. Ни капли от привычного одеяния, только шелестящее колыхание сине-бело-серебряного, только невесомые ткани, летящие по воздуху за хозяином, да перезвон побрякушек при каждом шаге. Будто тысяча маленьких колокольчиков звенела, приближаясь медленно и неумолимо, а Наполеон смотрел, как в трансе, боясь ослепнуть от белизны, если не закроет глаза, и боясь упустить этот образ, моргнув слишком долго. — Здравствуй, милый, — вдруг сказал Александр слишком ласковым тоном, слишком радостно улыбаясь, слишком крепко обнимая, наклонившись и обхватив Наполеона за плечи. Такие фамильярные выражения и жесты он видел в исполнении русского царя в последний раз… примерно никогда. Всего этого оказалось настолько слишком, что Наполеон не удержал равновесие и повалился спиной на подушки, увлекая за собой не собиравшегося отпускать его Александра. Тот, кажется, на это и рассчитывал, разлегшись сверху. Он не был легким, скорее наоборот, но тяжесть его тела была приятной. Неприятным был только факт, что Наполеон совершенно не знал, что делать и куда себя деть, в особенности руки. При желании он смог бы скинуть с себя горе-танцора сразу же, смог бы отстраниться и исключить всякий физический контакт. Только вот желания его были совсем иными. Этот Александр, этот хитрец, поймал его в ловушку, просто зажав между собой и мягкими подушками. Точнее, прижав к подушкам своим горячим телом, на котором даже не было одежды как таковой, просто какие-то полупрозрачные драгоценные тряпки, которые невесомее пустоты прилегали так близко к коже, что даже прикрытые части тела можно было разглядеть по очертаниям. Наполеон старательно игнорировал призывы разума убрать ладони с голой спины Александра, будто было мало, что всем телом он чувствовал чужой жар: начиная от щеки, в которую тот размерено дышал, заканчивая ногами, которые они переплели, но Наполеон даже не заметил, когда. — Что молчишь? Тебе не понравилось твое путешествие или мой танец? — Мне все очень понравилось, — выпалил Бонапарт, хотя не имел ни малейшего представления о происходящем. — Я сражен наповал. — В буквальном смысле, да? — мягко усмехнулся Александр, немного смещаясь на бок, давая Наполеону хотя бы полноценно вдохнуть, но не собираясь с него слезать. По мнению самого Наполеона, лучше бы он этого не делал и лежал неподвижно, потому что ерзанье гибкого тела, почти голых бедер, одно из которых было по-хозяйски закинуто на ноги Наполеона, заставляло его чувствовать…некоторое замешательство. — Ты странный сегодня. Так много молчишь, — сказал Александр у него над ухом, обнимая за плечи. — Обычно ты рассказываешь мне всякие истории, когда возвращаешься. Не перегрелся ли ты в пути? Он приподнялся на локте, прикасаясь губами ко лбу Наполеона. Так легко и приятно. Невинно и почти любовно. «Это ты странный, не я», — подумал Бонапарт, несдержанно вздохнув и прикрыв глаза. Этот человек рядом, он был так похож на Александра Романова. Внешностью. Улыбкой. Телом. Взглядом. Интонациями и манерой говорить. Но разве это мог быть он? Александр Романов не был и не должен был быть столь ласков к нему, столь заботлив и легок на проявления симпатии. Даже тогда, в Тильзите и в первые дни Эрфурта, до того, как они почти разругались. Он отвечал взаимностью, но это всегда были полутона, проявления влечения наполовину, он никогда не отдавался в полной мере, никогда не был полностью его. Наполеон и не требовал большего, считая, что лучше пусть будет полное согласие в политике, чем в их странных личных отношениях. Но когда Александр начал и в делах увиливать, добивая холодностью еще и на этом поприще, у Наполеона начали сдавать нервы. А сейчас… Александр был как не от мира сего. Но Наполеон решил, что пока он позволяет так много трогать, видеть, чувствовать, пока дарит столько искренних проявлений привязанности, он подыграет. Даже если это будет иллюзией и самообманом. — Я просто утомился, — он невесомо провел по спине Александра вдоль немного выступающих позвонков, желая проверить его реакцию на это. — О, — приподнял брови тот, удивленный признанием Наполеона больше, чем его действиями. — Тогда лежи, отдыхай, я сейчас. Он встал, чтобы что-то взять, рука Наполеона, до этого так прекрасно лежавшая у него между лопаток, разочарованно повисла в воздухе. Весь он разочарованно замер, больше не чувствуя тепла под боком. Александр исчез ненадолго, присев на подушки возле головы Наполеона и поджав под себя ноги. Он поставил рядом тарелку с рахат-лукумом, без предупреждений протянув один кусочек прямо к губам Наполеона. Тот бездумно проглотил угощение, уже заранее зная, что никакого вкуса не ощутит. — Я знаю, ты не слишком жалуешь сладкое, но оно поднимает настроение, — Александр смотрел на него сверху вниз, сам уплетая сахарные кубики. Наполеон проследил за одним из них: тонкие пальцы взяли сладость, медленно поднесли к приоткрытым бледно-розовым губам, оставив на них немного сахарной пудры. Он запоздало подумал, что надо бы поблагодарить за заботу, но не успел сказать ни слова, когда Александр проглотил последнее лакомство и наклонился к нему, прижав ладонь к груди Наполеона и слегка коснувшись его губ своими. И тогда Наполеон почувствовал все: аромат благовоний и кальяна, вкус лукума и сахарной пудры. Александр благоухал фруктами и благовониями, его губы были на вкус, как сладости, и почувствовал он, в сущности, именно Александра. Он потянулся вверх в попытке удержать мимолетное касание, накрывая чужую ладонь своей. В ответ Александр потерся своей щекой об его и снова прильнул к нему в бережном поцелуе, едва ощутимо сжимая нижнюю губу Наполеона между своими и чуть оттягивая. Наполеон удовлетворенно выдохнул, переплетая их пальцы, и лизнул самым кончиком языка приоткрытые губы напротив. Целоваться с русским царем всегда было так отрадно, что это действо казалось от начала до конца проявлением гедонизма, особенно тогда, в Тильзите, как апофеоз стараний и побед, как лавровый венок на голове. Ни одно божество и само провидение не ведает, как он был счастлив в Тильзите и как хотел вернуться туда в минуту меланхолии. Он уже и не надеялся, что снова испытает это хоть раз. Ладонь Александра на его груди, сплетенные пальцы их рук. Влажные прикосновения губами и языками так неторопливо, как если бы у них было все время мира. Наполеон рефлекторно закрыл глаза, но почти сразу приоткрыл снова, лишь бы урвать побольше, пока есть возможность наблюдать за Александром. Едва не улыбаясь в поцелуй, он нащупал свободной рукой ногу Александра, сидящего у него в изголовье. Погладил согнутое колено, подцепил обрамляющую ноги часть ткани, смахивая ее и прихватывая горячее бедро. Александр что-то пробубнил, напоследок прикусив губу Наполеона и мягко шлепнул его пальцами по груди. Немного отстранился, притворно возмущенно вглядываясь в глаза. — Ты же умаялся, разве нет? Наполеон лукаво кивнул, не собираясь объясняться, тем более что Александру это явно ни к чему. Он опустил взгляд, сжимая ляжку крепче и наблюдая, как немного проминается упругая плоть под пальцами. Его всегда удивляло, как Александр умудрялся совмещать в себе на первый взгляд несовместимые вещи: быть настолько стройным в талии, но иметь такой мягкий изгиб бедер и довольно широкий разворот плеч; быть так трогательно любезным, но в то же время безмерно упрямым. — Оно и видно, — беззлобно хмыкнул Александр, двигаясь на подушках и вытягивая ноги. — Укладывайся. Он кивнул на свои ноги. Наполеон пристально посмотрел ему в глаза, раздумывая, верно ли он истолковал предложение, после приподнимаясь и устраивая голову на чужих бедрах. Это оказалось бесконечно комфортно — прилечь на такую мягкую и горячую часть чужого тела. Убирать свою руку, впрочем, он и не собирался, шаря ею возле своей головы по жаркой коже, поглаживая то костяшками, то кончиками пальцев. Взгляд Александра сверху был подозрительно спокойным, будто такие жесты были привычны и нормальны. Прохладная ладонь опустилась Наполеону на голову, немного ероша волосы. Расценив этот жест как знак, что ему дозволено почти все, Наполеон просунул руку под ногу Александра, ощупывая заднюю часть бедра и скользя вверх, под кромку шорт. Увидев, как Александр собирается что-то сказать и опасаясь, что это будет вполне оправданное возмущение, Наполеон решил играть на опережение и заболтать его сам. — А что это был за танец? — спросил он со всей невинностью, на которую только был способен. Александр озадаченно моргнул несколько раз, сделав вид, что повелся на уловку. — Это русский придворный танец, — он пожал плечами, как бы говоря о чем-то неважном и почти очевидном. Но Наполеон никогда раньше не видел, чтобы русские так танцевали. Он вообще не видел, чтобы мужчины в его окружении так танцевали. Александр был загадкой, он же был и ответом, особенно сейчас. Наполеону казалось, что это мгновение будет длиться вечно, что ему посчастливилось застрять во временной петле, где они с Александром не могут быть разлучены и где ему предоставлен полный карт-бланш. На азарте он жадно сжал его ягодицу, сунув руку в штанину шорт почти до локтя и едва не порвав тонкую ткань от неудобства позы. Больше не отделенная от кожи покровом шелка рука свободно блуждала по ней, чувственно и щекотно касаясь. Александр тихо засмеялся, его смех был похож на перезвон украшений на одежде. — Ну не дурак ли ты? — с привкусом игривости произнес он, совсем чуть-чуть разводя ноги лишь для того, чтобы в качестве мести зажать голову Наполеона между бедрами. Наполеон уже собирался в не менее вольной и шутливой манере ответить, что это не он дурак среди них двоих, но его губ коснулась ладонь Александра — или это был шелк его одежды? — всего одно эфемерное прикосновение, растаявшее на его коже, упорхнуло без следа, не успев толком начаться, как нераспустившийся, но уже завядший цветок.

***

Из сна его выдернул взволнованный Бертье, неприятно тормошивший за плечо. Еле разлепив веки и жмурясь, Наполеон уставился на него, несколько секунд пребывая в каком-то коматозе, не вполне понимая, почему обстановка вокруг так резко поменялась. Он провел рукой возле головы: к великому разочарованию, под ним была лишь подушка вместо мягких и горячих бедер. Свое недовольство этим фактом Наполеон направил на начальника штаба. — Луи! Чего тебе?! Я же говорил не будить меня по пустякам! — Простите, сир, но вы так долго спали, все начали беспокоиться… — Не твоего ума дело, сколько мне спать, если это не касается срочных дел, — проворчал Наполеон, сонно потирая глаза кулаком, затем вдруг ощутив прилив агрессии. — Ну, чего встал?! Бертье едва успел увернуться от полетевшей в него подушки и выскочил за дверь. Наполеон посмотрел на часы и нахмурился. Он и не помнил, когда в последний раз спал так много часов подряд. Он понятия не имел, что все это значило, но все мысли о предстоящих делах шли ужасно заторможено. Не хотелось абсолютно ничего, поэтому он решил, что раз уж и так потратил огромное количество времени, то можно себе позволить поваляться еще десять минут. Наполеон накрылся с головой одеялом и принялся придумывать продолжение сна. Его покой нарушили вновь спустя всего пару минут. Констан, тихонько постучав, просунул голову в дверной проем. — Сир, там пожаловал Коленкур и… — Чего ему? — огрызнулся Наполеон, не утруждаясь посмотреть в сторону собеседника. Причина, почему именно сегодня всем что-то нужно от него, была неизвестна, но это уже начало раздражать. — Он только что от императора Александра, — камердинер замялся на полуслове, Наполеон, меньше всего ожидавший услышать сейчас это имя, приподнялся на локте и пристально уставился на Констана. — Попросил передать, что российский император сегодня не приедет на переговоры и в театр.

Когда-нибудь, пройдя сквозь время, Бессмертная любовь, подобная моей, Навсегда придёт ко мне.