Шёлк

Некуда бежать, мальчик, иди сюда сейчас же. Ведь когда заходит солнце, чудовище выходит на охоту. Один взгляд и ты мой, не своди с меня глаза,

Ведь когда сойдутся звезды, Ты должен выпустить зверя.

Босые ноги оставляли мокрые следы на деревянном полу, когда он выскользнул в предбанник, прислушался к звукам снаружи. Вокруг была лишь зимняя ночь, тишину которой нарушал разве что едва уловимый шорох сада, будто он был чем-то одушевленным и тихонько размеренно дышал. Воровато улыбнувшись своим мыслям, Саша осторожно достал большое зеркало, спрятанное за вешалками, ведрами и полками для разного рода утвари, поставил на пол, прислонив к груде дров. Он побаивался по неловкости поджечь баню, а может просто начал почему-то волноваться от предстоящего действа, поэтому освещение тушил медленно. Оставив гореть лишь одну свечу рядом с зеркалом, стянул большую и теплую шаль — единственное, что было на нем — с плеч и кинул куда-то на скамью. Тут же по еще влажной спине побежал холодок: крещенские морозы пробирались даже в натопленную баню. Может, все же накинуть шаль обратно? Но вроде гадать надо голышом… Юный царь посмотрел на себя в зеркало, как на дурака. Хотя откуда же ему знать все нюансы, да и какая разница, если это все шутки ради? Негоже таким заниматься мужчине, тем более в его статусе, но он уверил себя, что это еще один способ стать ближе к народу. Связь с собственным отечеством иногда казалась ускользающей между пальцев водой, а прочувствовать такую незатейливую бытность — значит утвердиться в статусе… Императора и Самодержца Всероссийского. Отчего-то в нынешней ситуации эта мысль казалась ироничной. Отблески свечи мерцали на зеркале и на бревенчатых стенах, далеко-далеко послышалось святочное пение ряженой молодежи, Саше вдруг стало спокойно и весело на душе. На этом приливе уверенности он улыбнулся своему отражению, придвинувшись чуть ближе к глади зеркала, всматриваясь, и произнес: — Суженый-ряженый, приди ко мне ужина… — конец фразы сливается в одном протяжном, почти истеричном крике, когда зеркало в один миг мутнеет и прямо из него на Александра накидывается темный силуэт. Он не успевает договорить заклинание до конца, не успевает опрокинуть зеркало, выбежать на улицу прямо так, без одежды и босиком по снегу, или сделать еще хоть что-то, потому что нечто подхватывает его поперек талии и вихрем вносит в парную. Света здесь больше, но Александру от ужаса отказали все органы чувств разом и все, что он мог делать — вырываться да истошно вопить, хотя краем сознания он откуда-то знал, что помочь ему все равно никто не сможет. Его заваливают на одну из полок и держат на удивление сильно. Отчасти боль в зажатых запястьях отрезвляет: вдоволь наоравшись и прописав бесу из зеркала пару ударов ногой в попытках оттолкнуть, он сфокусировал взгляд перед собой, сначала не вполне осознавая, что видит. Над ним сидел Бонапарт и просто рассеянно хлопал глазами. Он выглядел в точности таким, каким Александр привык его видеть, даже ордена на мундире были на месте, разве что серые глаза отливали красным по краю радужки. Но он только что вылез из зеркала, силой затащил сюда и теперь неизвестно зачем удерживает. Брать в заложники людей Наполеон вполне мог себе позволить, но вот выскакивать из отражающих поверхностей — вряд ли умел. Когда Наполеон (или нечто, скрывающееся под его личиной?) немного ослабил хватку, Александр осознал, как сильно его трясет, но отнюдь не от холода: за пару минут в предбаннике он не замерз совершенно. — Что ты такое? — голос хрипит от криков, но звучит на удивление уверенно. — Куда подевалась хваленая любезность императора всероссийского? — вопросом на вопрос, да к тому же еще и по-русски ответил Лженаполеон. Было ужасно странно слышать русскую речь его голосом, отчего Александру все меньше верилось в реальность происходящего. — Вы ведь сами позвали суженого-ряженого, а теперь так грубы и всего меня отпинали. — Это уже другой вопрос! Отвечай быстро, шайтан, по какой причине шляешься в обличье французского императора? Настоящий Наполеон в жизни бы не выучил русский и в баню бы ко мне не вломился! — он и сам удивился своей смелости, но отпускать его из бани явно не желали, и Саша подумал, что раз уж ему суждено быть утащенным прямиком в ад, то и в приличия играть больше нет смысла. — Пожалуй, — кивнул собеседник, придвинувшись на лавке еще ближе к Романову, касаясь теперь частью бедра голой кожи царя. — Но может это просто ваше сознание хочет этого? Ну, знаете, чтобы я болтал по-русски. Или чтобы я ворвался к Вашему Величеству во время купания. Александр хотел снова обрушить на него поток обвинений и попытаться сбежать, но его губ коснулись чужие, сперва осторожно, почти целомудренно прижимаясь пару раз, но этого достаточно, чтобы заставить забыть о плане побега. Это чувство, этот запах, тепло этих губ… Все такое знакомое! Почти сразу поцелуй стал откровеннее, кончик языка щекотно лизнул уста и скользнул в рот, заставляя зажмуриться от неги. У Александра мурашки по всему телу, все еще чуть дрожат руки, а в районе солнечного сплетения так тепло и приятно. Он узнал вкус этих губ, манеру целовать и поглаживать одновременно, и это лишает его любых путей к отступлению. В целом, их не было и до этого: при царе даже одежды не было, а уж из оружия была разве что кочерга у печи. Но теперь ему и убегать-то не хотелось. Его больше не держали, лишь гладили, поэтому он лениво приобнял Наполеона (теперь он был отчего-то уверен, что это именно он, а не какой-нибудь суккуб) за плечи. Не хотелось сознаваться в таких вещах даже самому себе, но он скучал. Неумолимо и безнадежно скучал по их вечерам вдвоем, когда Наполеон приходил на ночь глядя в его тильзитские апартаменты якобы в качестве продолжения переговоров, на деле же — выпить чаю, проболтать несколько часов кряду, а потом целоваться, а порой и ласкаться до самой зари. Перед поездкой в Эрфурт он ловил себя на мыслях, как славно было бы повторить все происходившее в Тильзите, но отношения с Наполеоном, казалось, дали огромную трещину. Он внушал сам себе, оставаясь в одиночестве после всех мероприятий, что сам виноват, надумав ложные надежды; что Бонапарту он стал неинтересен, стоило Александру показать зубы и начать отстаивать свое мнение по некоторым вопросам. Он бы и дальше смог перетерпеть тоску и разочарование, дождаться времени отъезда домой, но… Но его губы сминают с привычной жадностью и упоением, темные волосы все такие же приятные на ощупь, если сжать, а руки на коже все еще гладят намного нежнее, чем могли бы. Наполеон никогда не щадил психику Александра в обычных ситуациях, но всегда был непривычно осторожен, когда дело доходило до интимных действий. Порой хотелось сказать ему, чтобы перестал сдерживаться, играл в полную силу, как в политике или войне, но Романов сам себя одергивал. Тем не менее, он позволил себе сжимать одежду Бонапарта на спину и тянуть на себя, цеплять его за подбородок, челюсть, уши, волосы и не давать отстраниться, хотя тот и так навалился на царя, и так вжимает в дерево широкой лавки приятной тяжестью тела. Но Александр дорвался, ему теперь хотелось большего, все и сразу, все, что Наполеон готов был дать. Он выгнулся, приподнимая бедра, и с наслаждением потерся полувставшим членом об ногу Наполеона. Гладкая ткань не давала достаточно стимуляции, но это раззадоривало еще больше, поэтому он возмущенно и чуть не болезненно застонал, когда губы напротив ускользнули, размыкая поцелуй и оставив лишь сладкий привкус. — Тише, не хватай меня так, я никуда не ухожу, — успокаивающе бормочет Бонапарт, поглаживает по вцепившимся в него рукам. Саша вложил ладони в горячие Наполеоновские, тот немного сжал, приподнимаясь и садясь в ногах Романова. Поглаживая костяшки, немного повернул Сашины руки внешней стороной, оглядывая от запястий до ключиц. Александр молча наблюдал, как по нему всему скользят взглядом, будто видят без одежды в первый раз, и взгляд у корсиканца полон не похоти и вожделения, а какого-то научного интереса и любопытства. Чувствовать себя редчайшей бабочкой, которую разглядывает ученый, было необычно и слегка смущающе, но как-то особенно приятно и он надеялся, что Наполеону нравится то, что он видел перед собой. Взгляд надолго задержался на видневшихся сквозь тонкую кожу венах в местечке соединения ног и тела. Мягко переложил обе руки Александра в свою одну, освободившейся ладонью немного надавил на щеку, как бы прося запрокинуть голову в сторону. — Что ты делаешь? — тихим шепотом, боясь спугнуть момент. — Ты ведь позвал меня ужинать, — он слегка улыбнулся как-то хищнически, плотоядно, между губ блеснули нечеловечески крупные клыки. — Но вы не бойтесь, Ваше Величество, вам понравится. Александр лишь глупо пялился на склонившегося над ним Наполеона. Он был уверен, что во время поцелуя зубы Бонапарта ощущались совершенно нормальными, он не мог бы не заметить клыки, хозяйничая языком внутри чужого рта. Он дернулся всем телом, когда Наполеон уткнулся ему в шею, прижав голову ладонью и придавив тело так сильно, будто он весил вдвое больше, чем на самом деле. Он дернул руками, но их держали так крепко, что почти больно. Однако по-настоящему больно стало, когда Бонапарт вцепился зубами ему в глотку, он захлебнулся собственным криком, перешедшим в хрип. Кожу сбоку на шее прокусили двумя верхними клыками так глубоко и резко, что Александр физически ощущал зубы внутри и потекшую из ранок кровь. Видимо, прокусив вену и удостоверившись, что кровотечение само собой не остановится, Наполеон вытащил зубы, на сей раз припадая к прокусам губами, всасывая горячую жидкость, с аппетитом причмокивая и периодически облизывая ранки. — Боже, я клянусь, я больше не буду никаких гаданий делать, — проскулил Александр, когда боль постепенно отступила, сменяясь щекочущим чувством чего-то горячего и даже приятного, расползающегося по всему телу от шеи. Наполеон приподнялся, его подбородок и губы были испачканы бордово-красным. Он прижался к Романову в легком поцелуе. Металлический вкус крови смешался с соленым вкусом слез, которые непроизвольно текли, не подчиняясь воле. Было неправильно чувствовать удовольствие от простого поцелуя в подобной ситуации, но Александр зажмурился, тихо всхлипнув и выравнивая наконец дыхание. Жар бани, жар Наполеона, прокушенная шея, по неведомым причинам не проходящее возбуждение — все пугало и будоражило одновременно, сердце билось, подобно залпам пушек на параде. Наполеон слизал алые дорожки с белоснежной шеи, с нездоровым интересом разглядывая контрастное сочетание цветов. Александр ответил ему тихим прерывистым вздохом, кажется, начиная понимать, что имел в виду этот кровопийца, обещая, что ему понравится. Было ощущение, что его не только укусили, но и ввели в организм яд, заставляющий получать удовольствие и не чувствовать ни грамма боли. Наполеон и сам по себе был ядом в его жизни: в равной степени он уничтожал все, что было дорого, приносил неземные страдания и заменял собой пустоты в сердце, даря столь же неземные наслаждения… И раз уж ситуация безвыходна, раз он не может ничего противопоставить демоническому существу, то почему бы не отпустить себя хоть раз, не переложить все на другого? Пусть делает, что хочет, до тех пор, пока это так приятно, Александр будет просто лежать и наслаждаться. По телу пробежали мурашки от очередного прилива удовольствия, он криво улыбнулся, закатывая глаза и дернув Наполеона за волосы, не вполне осознавая, что его больше не держат. Головокружение от потери крови, духота бани, нега от обострившегося возбуждения, помноженного на странное действие укуса привели Романова в полубессознательное состояние, когда он толком не понимал, что делает, стремясь лишь к блаженству, беззастенчиво и размашисто ласкаясь об ногу Наполеона и позволяя тому пить сколько угодно крови. От оргазма дыхание перекрыло совершенно, прошибло судорогой конечности и, кажется, он вообще отключился на несколько секунд, потому что из темноты перед глазами и какого-то белого шума его вывел трясущий за плечи Наполеон. — …твоя кровь, конечно, слаще, чем у прочих венценосных особ, но тебя я убивать не собираюсь, знаешь ли! — Мне так хорошо, что дурно, — пробормотал царь, тяжело выдыхая и цепляясь за Наполеона. — Открой дверь, пожалуйста. — Не смей помирать, ты слышишь? — очень серьезно предъявил Наполеон. — Я не намерен пережить уже третьего русского монарха. Дверь в предбанник скрипнула и отворилась сама собой. Александр уже ничему не удивлялся: главное, что дышать стало легче от прохладного воздуха. Бонапарт бубнил что-то, зализывая укус на шее, затем прижимая пальцами место чуть ниже него. Александр напрягся бы (уж больно легко прикосновение могло перетечь в удушение и не хватит ли уже внимания многострадальной шее?), если бы не чувствовал себя медузой, выброшенной на берег, но получающей от этого мазохистское удовольствие. Он не видел и не мог видеть, как нереалистично быстро перестала течь бардовыми ручейками кровь и как затянулись проколы от зубов. Наполеон с нечеловеческой легкостью подхватил его за талию, поднимая с полки и вынуждая обхватить руками его плечи. Александр не высказал вопрос, Наполеон и не собирался формулировать ответ, молча усадил царя на край каменной купальни, больше похожей на небольшой бассейн. Тот тут же соскальзывает в прохладную воду с головой в надеждах, что это отрезвит рассудок и морок в лице Бонапарта исчезнет. Однако стоит вынырнуть и лениво открыть глаза, перед ним — скинувший одежду Наполеон. — Двигайся, — голая кожа мазнула бок Александра, когда они оба оказались в воде. Он уже видел Наполеона голым и именно по этой причине старательно отводил взгляд, пряча глаза под мокрой слипшейся челкой, косясь на водную рябь, на бревенчатые стены, куда угодно, лишь бы не на него. Уже позволив сотворить с собой слишком многое в этой бане, меньше всего он желал, чтобы все стало еще хуже, а безмятежный корсиканец рядом прекрасно знает, что царь на грани потери контроля. Не выдержав, он все-таки скосил взгляд на Наполеона. Он сидел, запрокинув голову и с выражением удовольствия на лице шумно дышал приятно влажным воздухом. Он готов был поклясться, что скользнул глазами ниже не специально. Рябь на воде мешала разглядеть все четко, но Александр помнил этот шрам на боку, опознал бы тело Наполеона только по одному этому кусочку кожи. Если бы это был не Наполеон, такие мелочи было бы сложно скопировать, разве нет? — Наполеон? — тихо зовет он, еле отдышавшись. — М? — Бонапарт повернул голову в его сторону, очень медленно моргнул, будто это движение было для него неестественным. — Ты…наелся? — Нет конечно. Помнишь этого твоего… Фридриха Вильгельма? Ну так я его съел. Наконец-то путаться под ногами не будет. Александр нервно хихикнул, тут же прижимая ладонь ко рту. Над такими вещами нельзя смеяться, но все вокруг было столь абсурдным и в голове было так пусто, что ни единую трезвую мысль удержать он был не в состоянии. — И что же, вкусно было? — Нет, — Наполеон поморщился. — Мне его на один укус… Еще и на вкус как болотная вода. Александр прикрыл глаза, все еще чувствуя сильное расслабление в голове и легкий паралич в теле. — Ты к нему тоже через зеркало заявлялся? — Много чести ему будет, — фыркнул Наполеон. — Тобою же насытиться я не смогу никогда, но это тебя убьет. Он потер основанием ладони присохшую кровь на коже Александра, оттирая багровые разводы. — Ага, — невпопад ответил тот, позволяя сильным рукам скользнуть по телу. Он солгал бы, если бы сказал, что ему не нравилось все происходящее. Что-то болезненно-ошеломляющее было в опасных связях с Наполеоном. Он всегда позволял ему больше, чем кому-либо еще в жизни. Если уж до конца взглянуть правде в глаза, он готов был отдать ему сердце, свои мысли, кровь и плоть, но поступиться интересами в политике… Нет уж, пусть лучше плоть и кровь. — Вампиризм — дело тонкое, — будто прочитав его мысли, Наполеон приподнял Сашу, усаживая его на бортик так, что в воде остались только ноги ниже колен. — И я хочу десерт. Александр подумал, что его снова будут кусать, и уже напрягся, особенно когда все еще стоявший в воде Наполеон наклонился, чтобы поцеловать его в живот. Но он быстро понял, что кровь ему пускать никто не собирается, и какой десерт желает Наполеон, когда его ноги ненавязчиво разводят, дотронувшись до коленок. Наполеон неспешно и даже манерно присел в воде, оказавшись лицом как раз напротив паха Александра. У того вспыхнули щеки, но прогонять Наполеона он и не думал. Он готов был принять все, что тот хотел бы дать, а от такой неслыханной щедрости было грех отказываться. Наполеон не преминул куснуть его за нежную поверхность мягкого бедра. Саша пихнул его в бок, Наполеон сверкнул глазами, лукаво улыбнулся и широко лизнул член на всю длину. — Не бойся, не откушу. Рот у него горячий, мокрый, такой приятный. Он заглотнул лишь на половину, облизнул, будто леденец, скользя языком всюду, до чего мог дотянуться. Александр прерывисто выдохнул, под конец срываясь на полустон, потянулся к Наполеону, несдержанно зарываясь пальцами ему в волосы и попытался надавить, чтобы взял глубже, быстрее, резче. У Наполеона, видно, другие планы, он перехватил тонкие ладони, переплел пальцы на их руках одновременно чувственно и властно удерживая на месте, ибо очевидно, что делает он это, чтобы Александр не помогал, не тянул, не толкался. Единственное, что остается — сжимать то и дело голову Наполеона бедрами, но тот ничем не выказывал какого-либо неудобства. Приятная тяжесть подрагивающих длинных ног на плечах, давление ляжками, будто он хочет раздавить ему голову, все это даже приятнее, чем если бы сосали ему. Шершавый язык скользит, обильно размазывая слюну, оттягивая крайнюю плоть. Он как специально не берет глубоко, постоянно давит на самые чувствительные места, постоянно играя на нервных окончаниях, раздразнивая Александра до состояния, когда он хрипло дышит через рот, не в состоянии сказать и сделать что-то. Наполеон смотрит снизу лукаво, жадно поглощая каждую реакцию, а во рту так много слюны вперемешку с его предъэякулятом, что приходится вытолкнуть излишнюю влагу языком, после плотнее обхватывая губами член и поглаживая языком уздечку. Александр давится собственными вздохами, откидывает голову назад в поисках прохладной стены, и непременно свалился бы назад, если бы не руки, тянущие вперед. Он сползает чуть ниже по прохладному бортику, который почти сразу кажется ему до покалывания кожи обжигающим: таким же, как и раскованные движения над самой водной гладью. Остатки самообладания рассеиваются вместе с исходящей от воды пеленой пара от очередного толчка, когда Александр до цветных пятен жмурит глаза, чтобы мгновением позже кончить в неуспевший выпустить его рот. Едва успев отдышаться и распахнуть глаза, он увидел перед собой лишь тяжелый туман, тяжело оседавший в легких, и, когда непослушная пелена немного рассеялась, он наконец смог разглядеть Наполеона. Тот отстранился, хихикнул, приоткрыв рот с вновь появившимися клыками. С языка в воду потекла тонкой струйкой сперма вперемешку со слюной, но даже это в голове Александра только придало его образу мрачной утончённости. — Фу, Господи, — выдохнул Александр, неловко опустившись обратно в воду. — Не поминай всуе, сам же мне говорил, — язвительно заметил Наполеон, помогая отмыться от немного запекшейся крови на шее и других телесных жидкостей. Весь разомлевший и разморенный Александр вылез из бассейна лишь с помощью Наполеона, пошатываясь, оделся. Вместе они вышли в предбанник. Наполеон поставил ровно сваленное в суматохе зеркало, Александр посмотрел в него и тут же пожалел об этом. Наполеон не отражался в зеркале вовсе, собственный же вид был абсолютным беспорядком: краснота на лице и шее, след от укуса, обещавший распуститься фиолетовым вокруг двух алых точек, влажные волосы торчали во все стороны, будто он оборванец какой-то, глаза покраснели, как от долгих слез. Он плакал? Александр уже и не помнил, он помнил только, что рядом был Наполеон, так похожий сам на себя, но в то же время совершенно нечеловеческий. Он подошел сзади, накинул поверх рубашки, прилипшей к телу, шаль и тяжелую шубу. Александр устало привалился спиной к нему. Пришлось наклониться и сильно откинуть голову, чтобы ухитриться положить ее на плечо Наполеона. — Я так устал. Раз уж ты такой сильный, может, донесешь меня? — Как пожелаешь. Александр не ожидал, что он согласится, не ожидал, что вообще воспримет просьбу всерьез. Спросил исключительно ради шутки, поэтому неуклюже вцепился в эполет на мундире, когда перестал чувствовать пол под ногами Наполеон подхватил его под лопатки и колени, прижимая к себе. — Поль! Пусти меня, — выдохнул нервно, немного болтая ногами в воздухе, пока Наполеон, распахнув дверь одним взглядом, вышел на улицу и вынес заодно Александра. — Надорвешься. — Ты легкий, — мягко улыбнулся Наполеон, глядя ему в глаза. Снег хрустел под сапогами, Александр приобнял Бонапарта за плечо. Высоко в небе мерцали далекие холодные звезды, но было так тепло, что хотелось, чтобы дорожка до дома никогда не заканчивалась, чтобы Наполеон ходил себе вокруг бани хоть несколько часов, лишь бы прижимал к себе так же крепко и поглядывал то и дело этими своими большими блестящими глазами. Сон оборвался, кажется, на том, что Наполеон донес-таки его домой, и они сели пить чай с вареньем и баранками. Александр понятия не имел, почему вампир (или чем, черт возьми, был Наполеон?) с одинаковым аппетитом способен уплетать как кровь, так и малиновое варенье.        Александр дернулся, распахивая глаза и вглядываясь в темноту комнаты. Сердце билось в груди так часто, почти до боли и гула в ушах. Осознание, что все это было лишь сном, пришло быстро, но паника все равно подступала к горлу. Александр дезориентировано выпутался из сбившегося одеяло, кое-как поднимаясь на ноги и чуть не подползая к окну. Никакого Наполеона рядом не было, ни обычного, ни мифического. И на улице вовсе не снежная русская зима, а мягкая эрфуртская осень. Высунувшись на свежий воздух в попытке отдышаться, он с опаской коснулся своей шеи, ощупывая ее, ища признаки повреждений. Раньше ему мерещилась фантомная удавка на шее и холод табакерки где-то на виске, но теперь он даже не знал, хуже ли это горящей от укуса плоти и вспоротой вене на шее. В горле стоял ком, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Когда звон в ушах немного стих и головокружение отступило, Александр услышал свое хриплое, надсадное дыхание и на всякий случай потрогал свою грудь, проверив на предмет наличия сердцебиения. Кажется, пока он был жив, судя по всем признакам. Ночи были уже прохладными, но это и нужно было Александру: весь мокрый и взъерошенный, он оттянул воротник прилипшей к телу рубашки, жадно глотая отрезвляющий холод воздуха. Помимо всего прочего, этот бредовый сон принес не только трясущиеся руки и неровное дыхание на грани истерического, но и прилив сильнейшего возбуждения, противной вязкой жижей растекающийся от паха до самых мозгов. Александру стоило всей силы воли, чтобы игнорировать изменения тела и не посмотреть вниз. Он подавил сразу несколько тесно переплетшихся желаний: поплакать от неописуемого стыда, проблеваться и потрогать себя. Совершенно без сил и одновременно без готовности снова уснуть он повалился обратно в постель, ловя себя на мысли, что лучше бы снова снилось мертвое лицо отца, чем это. С первым он уже смирился, чувство вины стало привычным перманентным шумом на фоне. Но с такой сильной тягой к Наполеону он смириться отказывался. Мысли, одна тяжелее другой, зудели в голове, пока он лежал, вперив невидящий взгляд в потолок. Он не знал, как смотреть Наполеону в глаза после таких…фантазий? Снов? После всего, что услужливо подкидывала ему расстроенная их недоссорой психика. Но не так был страшен сам сон, как его собственная реакция на него. Александр не думал, не предполагал, что все зайдет так далеко. Все, что было в Тильзите, должно было там и остаться. До какого-то момента так и было: дома было на что и на кого отвлечься, он даже не вспоминал (а может и вытеснял воспоминания намерено), что на самом деле их связывало. Не вспоминал ровно до приезда в Эрфурт. Тогда все началось снова, за эти пару дней Александр убедился в полной мере: насколько ему было хорошо с Наполеоном как с человеком, настолько же потом становилось плохо с Наполеоном как с правителем.

***

Сперанский стоял в проходе между рядами театральных кресел, вертя в пальцах бокал шампанского за тонкую ножку. Утро началось с крайне неожиданных новостей: его вызвал к себе император. Сперанский явился к нему при параде, но в полном замешательстве, особенно когда стало ясно, что понадобился он не по рабочим вопросам. Ничего толком не объяснив, Александр пожаловался на недомогание и попросил пойти в театр без него (точнее, вместо него; прямо это, разумеется, сказано не было, но читалось между строк). И вот он в театре: делает вид, что пьет, хотя ему и глоток в горло не лезет; притворяется очень довольным представлением, хотя едва ли обращал внимание на сюжет пьесы, не находя себе места. Впрочем, не у него одного мысли были заняты совсем другим. Правда, Наполеон, в отличие от него, не скрывал нежелания здесь находиться. Он сидел, вытянув ноги, почти полулежа подперев щеку ладонью. Сперанский хотел уже было пойти подышать свежим воздухом, но Наполеон, видимо, почувствовав его взгляд на себе, обернулся и уставился взглядом, слишком похожим на тот, которым Александр подзывал к себе в моменты, когда действовать напрямую не позволяла обстановка. Он хотел сделать вид, что не заметил, не понял, но тяжелый взгляд был слишком красноречив. Он подошел и тут же нарвался на вопрос в лоб: — Что с вашим императором? — Нездоровится, ничего серьезного. С ним бывает, — кого он убеждал? Не самого ли себя? — Ну-ну, сделаю вид, что верю, — Наполеон прикрыл глаза, как-то меланхолично приподняв уголок губ. — Это он вас надоумил так мне говорить или вы с Талейраном сами придумали? Сперанский был слишком всполошен самой необходимостью оправдываться перед Наполеоном, к тому же не за свои поступки, тем более в отсутствии Александра. Открыть Наполеону больше информации, чем тому следовало знать равнозначно почти что предательству. Загнанный в тупик, он не мог ни подтвердить, ни опровергнуть чужие догадки, поэтому единственное, что оставалось — слова самого Александра. — Его Величество сказал, что не хотел бы вашего беспокойства. Его обрадует, если все будут развлекаться и ни в чем себе не отказывать даже без него. — Очень интересно! Развлекаться, ни в чем себе не отказывать… Какой же смысл мне вообще на ужин ехать, если его там не будет? Он резко замолчал, дернув плечом. На лице отразилась непонятная смесь эмоций, оставив после себя какую-то холодную обеспокоенность. — Лекаря к нему послать, может? — Не стоит, — ответил он, возможно, излишне резко, но лишь потому, что Александр ясно дал понять не допускать к нему никого. — У нас есть врач на крайний случай. И в том нет нужды, как сказал Его Величество, простое расстройство желудка того не стоит. Наполеон сощурился, разглядывая его с недоверием. — А если его отравили? Что тогда? Это было даже не недоверие, то было подозрение. Он хотел уличить во лжи, но, сам того не зная, капнул глубже. Сперанский и без того надумал сто жутких сюжетов, в которых он ненароком отравил Александра, но никак не ожидал, что его мысли воплотятся в прямое предположение, тем более устами Наполеона. Видя его смятение, Наполеон сам же отмахнулся от своих слов. — Глупости, такого и помыслить нельзя, — он сказал будто сам себе, вздохнул, и, уперевшись в подлокотник, резко сел прямо. — Все знают, что я сделаю с тем, кто даже попытается… меня или его… Впрочем, садись рядом, — резко переключился он, вспомнив про Мишу. — Сейчас начнется второй акт. Сперанскому ничего не оставалось, как бездумно упасть на кресло рядом.

***

— Мне жаль, что приходится принимать тебя в таком виде, — император выглядел вполне здоровым, но невыспавшимся и грустным. — Но я вынужден делать вид, что мне хуже, чем на самом деле. Сперанский вопросительно выгнул бровь. — Со мной все хорошо, я просто… — он печально улыбнулся, ковыряя пальцем золотое шитье на подушке. — Я просто так устал от всей этой суеты. Театрально вздохнув, он глянул из-под ресниц на собеседника, считывая эмоции. Тот явно ему не поверил. — И вдобавок мне не хочется видеть его. — Кого, Ваше Величество? — автоматически вырвалось у него. — Ты ведь сам знаешь, кого. Конечно, он знал, кого. И предполагал, что виноват в этом он сам, отчего щемило сердце. — Вы поссорились? — он тут же прикусил язык. Не его ума дело –лезть в монаршьи разборки, это пора было бы уяснить еще до чертова ритуала. — Нет, — совсем не оскорбившись вмешательству в частные отношения, Александр вздохнул. — Дело даже не в нем или наших разногласиях, просто… Я даже не могу это рассказать кому-то и сомневаюсь, что мне стоит впутывать даже тебя. — Ваше Вел… — Ничего не говори, не распыляйся на утешения, не утруждайся. Мне просто кажется, что я медленно схожу с ума, если это будет так продолжаться. Сперанский сел рядом, уповая на поддержку обычным присутствием и надеясь, что хотя бы так Александру станет легче. Он хотел помочь, но не знал как, а спросить не решался. Зная душевную организацию Александра, подобное могло быть расценено как преуменьшение его собственных сил. Да и что говорить, если словами можно сделать только хуже? Александр повернулся к нему и заговорил еще тише, чем обычно, будто ему не хватало ресурсов на излишнюю эмоциональность речи. — Я хотел сходить в церковь, но поблизости нет православных храмов. Сперанский скрыл удивление за сочувствующим кивком. Ему могло показаться, но слова «я хотел» прозвучали подозрительно похоже на «мне нужно». — У меня есть с собой иконы, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более нейтрально. — Это хорошо, — Александр улыбнулся, совсем немного и бледно, но все же улыбнулся. — Помолимся вечером? — Конечно, — кивнул Сперанский. Он потупил взгляд. Сердце подсказывало, что он должен, по крайней мере, сказать Александру о том, что возможной причиной его самочувствия был тот самый кагор. Подозрение, что императору плохо из-за него, тяготило до боли в висках и кома в горле. Он повернулся к Александру с намерением наконец признаться, хотя бы аккуратно и не полностью, и с удивлением обнаружил, что тот сделал то же самое, вдохнув поглубже. — Раз так… я, может, расскажу тебе кое о чем, — как-то заговорщически пробормотал он, как если бы сам еще не определился, хочет ли посвятить в некие тайные знания или нет. Вся решимость высказаться мгновенно улетучилась. Двери резко распахнулись, заставив обоих вздрогнуть. Наполеон шагнул в комнату, захлопнув дверь перед носом у слуг, все еще лепетавших, что Его Величество к себе не принимает, и молча замер, будто ожидая чего-то. Сперанский почувствовал его тяжелый взгляд на себе лишь на мгновение, после его внимание сосредоточилось на Александре. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Сперанский почувствовал себя не только загнанным в угол, но и лишним здесь. Он настороженно повернул голову в сторону в сторону Александра, ожидая его реакции. Тот выдохнул рвано и тяжело, сказал лишь тихо, но уверенно, даже не взглянув на Сперанского: — Ступай, Миша. И Миша не заставил себя долго ждать, подрываясь и проскальзывая мимо Наполеона. Александр поджал губы, заставил себя посмотреть на него. Одного лишь присутствия Наполеона хватало, чтобы взбудоражить воспоминания, которые он так старательно прятал в самых темных углах памяти. О них, о ночных грезах, о противоречивых чувствах. Он не знал, что думал о нем Наполеон на самом деле, зачем создавал иллюзию искренней заинтересованности; даже свои ощущения были загадкой. Каждый раз Наполеон вызывал такой спектр эмоций, что каждый раз Александр с тревогой и одновременно предвкушением размышлял, что будет теперь в диапазоне от ненависти до обожания. — Ну что, как ваше расстройство желудка? — От вас у меня только расстройство нервов, в остальном я здоров совершенно. Александр посмотрел ему в глаза слишком долго и пристально, память любезно преподнесла ему картину из сна, когда Наполеон… Александр устыдился и разозлился на себя, поспешно переключив внимание на картину на стене, выгодно подвернувшуюся прямо около головы Наполеона. Тот приподнял бровь и едва заметно ухмыльнулся, но ничего не сказал, видимо, решив, что обмена любезностями на сегодня достаточно. Как бы ему не хотелось услышать от Александра только выражения согласия, как бы не нравилось получать от него проявления уступчивости, особое удовольствие все же доставляли его выходки. Ничто не вводило в такой кураж, как редкие колкости и откровенная дерзость из его уст. — Вы действительно бледны сегодня. А я подумал было, что просто не желаете меня видеть. — Что вы, я всегда рад видеть Ваше Величество, особенно когда вы врываетесь в мои покои без приглашения, распугав всех слуг и охрану. — Виноват! — вскинул он руки примирительно, хотя в глазах и приподнятых уголках губ не было ни капли раскаяния. — В следующий раз зайду со всеми церемониями через окно. Александр смотрел на него, почти не скрывая раздражения с тенью тоски. Смотрел и не мог насмотреться, хотя другая часть его сердца требовала отвести глаза, отвернуться куда угодно. Сердце Александра, как обычно, его предало. Перед глазами услужливо поднимались из памяти сцены всего, что творил человек напротив в его сне. Он не мог винить Наполеона, все казалось Александру его собственной виной. Это он позволил себе скучать, он позволил тому немногому, что было между ними, случиться. Как бы он хотел уверенно отрицать свои домыслы и предположения, но это было бесполезно. Да, он скучал по их встречам и «переговорам». И сон — это способ психики справиться со стрессом, всего лишь результат постоянного анализа их взаимоотношений…так ведь? — Зачем вы здесь? Неужто нечем заняться? — о, ему прекрасно было известно, что уж кто-кто, а Наполеон всегда нашел бы, чем себя занять, но состояние постоянной провокации было слишком сладко-острым на вкус, чтобы сопротивляться. — Нечем. В одиночестве над бумагами можно было посидеть и в Париже. Я сюда для иных целей приехал. Он и ранее не слишком скрывал, что весь конгресс был затеян, дабы лишний раз поговорить с глазу на глаз, а теперь дошло до того, что прямо заявлял об этом. Александр почувствовал укол ответственности за чужое недовольство: конечно, Наполеон не сам до этого дошел, он довел его. Намеренно, зная о последствиях. Александр никогда не думал о себе как об азартном человеке, но его отношения с Наполеоном определенно были русской рулеткой с вероятностью выстрела, почти равной ста. — Будет лучше, если ты уйдешь, — выпалил он быстрее, чем успел подумать, быстрее, чем мог бы потерять над собой контроль. — Я правда дурно себя чувствую. — Ты сам это сказал, я за язык тебя не тянул, — он пожал плечами и оборотился к двери. Тень упала на всю левую сторону его лица, отчего глаз его виделся почти черным, почти как… Александр вздохнул, снова пытаясь направить мысли в другое русло. Наполеон его смятение и вздох никак прояснять не стал, напоследок поймал его взгляд, перед тем, как толкнуть тяжелую дверь. — Смотри, не пожалей потом, — и исчез, будто и не приходил, только темная фалда мундира взметнулась по воздуху и скользнула наружу, подобно змее, вслед за хозяином. Александр устало потер глаза ладонями. Неосознанно, будто не властвуя над своим телом, он залез на окно, присел лишь половиной своего веса, не отдергивая тюль, будто давая самому себе шанс на отступление. Он видел, как Наполеон, злой как десяток чертей, вышел на крыльцо, размашистым и нервным движением надел перчатки, отчего ему пришлось остановиться и поправить их. Александр смотрел на его спину, на то, как ветер шевелит темные волосы и полы мундира. Мысли, которые Александр гнал из головы, теперь так и лезли, чувствуя минутную слабость. Смог бы реальный Наполеон поднять его с той же легкостью, как Наполеон из сна? Втащить силой и удерживать в одном с ним помещении? Почему вообще он задумывается о таких вещах? Разобравшись с перчатками, Наполеон будто почувствовал прикованный к себе взгляд. Он слегка повернулся, оборачиваясь через плечо, тут же встретившись взглядом с Александром. Погруженный в свои мысли, Александр не сразу понял, что его заметили. Фигура в окне дернулась, красивое лицо за тюлем исказилось в смеси паники и удивления. Александр спрыгнул с подоконника, прячась за стеной комнаты, зажал рот рукой, давясь то ли смехом, то ли умопомешательством. Наполеон расплылся в ухмылке, продолжая свой путь.