Метель.

На чернеющем, словно смоль, небе звёзды сегодня не видны. Всё затянуто плотными, сбитыми тучами, из-за которых кажется, что пространства между небом и землёй становится непозволительно мало. Настолько, что становится тяжело дышать, словно они давят на плечи своей тяжестью, стараясь придавить тебя, как стотонный груз, ломая кости, не позволяя даже головы поднять. А может это просто головокружение от сигарет. С туч беспорядочно падает крупный снег, кружась на ветру, оседая на землю, создавая своим массивом целые сугробы. Такую погоду невозможно романтизировать, как бы ты не любил зиму. Это целая метель, стихийное бедствие, которое может принести с собой много проблем в виде отключения электричества в некоторых районах и простого поганого настроения. Заблудшие души, каким-то образом вообще оказавшиеся на улице по совершенно разным, только им известным причинам, спешили домой, жмурясь из-за летящего прямиком в глаза снега, желая как можно быстрее прийти в тепло, отогреть замёрзшие конечности и высушить промокшую одежду. Но не Горский. Он словно не замечает бедствия вокруг, смотря пустым взглядом в область фонаря, под которым он стоял, выкуривая уже третью сигарету. Голубизна глаз сейчас кажется такой глубокой и тёмной, словно в ней можно утонуть, погрузившись в это холодное, безжизненное озеро. Всплыть оттуда уже невозможно, оно покрыто толстым слоем льда, который пробить, а тем более изнутри, невозможно. Ты не замечаешь бурю вокруг себя, когда внутри тебя происходит намного хуже. Сколько времени уже прошло с момента, как он решил выйти покурить на улицу? Достаточно, чтобы на плечах лёгкого пальто образовались целые сугробы, а скопления снежинок застряли в спутанных черных, прямо как это небо, волосах. Пальцы сжимаются до боли в костяшках и синих следов от коротких ногтей на ладонях в бессмысленных попытках согреться в абсолютно негреющих карманах все того же тонкого пальто. Кажется, он уже отморозил ладони. Кажется, он уже отморозил все, что вообще можно было. Но сейчас... Господи, как же сейчас всё равно. Владимир вовсе не выглядит живым сейчас, что говорить о беспокойстве о своём состоянии? Капилляры в глазах полопались от бессонницы, под ними залегали темные, почти черные синяки. Кожа до невозможности бледная, так из-за мороза и вовсе полупрозрачной кажется, из-за чего можно увидеть тёмные переплетения вен под ней. Малейшее натяжение и она, кажется, лопнет, разойдется и отпадёт уродливыми заледеневшими кусками. А что под кожей? Под ней пусто. Под ней такая же буря, что и на улице сейчас. — Господь милостивый... — опять он бессмысленно божится, — Ты ещё не заледенел? Пошли домой скорее, ты ведь заболеешь... Зорин, вышедший забрать Володю в тёплое убежище в виде квартиры, кутается сильнее в куртку, пряча свое лицо в капюшон. Мех, на который уже успел налипнуть снег, неприятно колит щеки, щекочет нос, но сейчас не до этого. Его явно не устраивало, что Горский, полностью игнорируя погоду и своё лёгкое, неподходящее одеяние, стоит уже почти час на улице. И Сержу хочется верить, что когда-нибудь тот начнет переживать за своё состояние больше, чем окружающие. — Чего вышел? Холодно же. — голос звучит слишком хрипло и безжизненно из-за долгого молчания, табака и холодного воздуха. Он даже не удосуживается повернуться, чтобы посмотреть на парня. Он вообще не шевелится, продолжая наблюдать за монотонным падением снега на землю. От этого Зорский только больше злится, брови сползают к переносице. — Серьезно? Ты мне это будешь говорить? — он подходит ближе, сминая под ногами снег, который лишь податливо хрустел под подошвой. Серж останавливается рядом с Володей, поднимая на него не самый довольный взгляд, но от одного вида у него сердце кровью обливается. Словно на живой труп смотрит... Тихо просит: — Пошли уже домой... Горский словно и вовсе не слышит, в ушах звенит от того, как ему холодно, от того, что в голове гудит рой мыслей, перекрывая собой все окружающие шумы. Кажется, если бы на него несся целый железнодорожный состав, парень попросту не услышал этого, продолжая равнодушно стоять, сжимая в синих, потрескавшихся от холодного ветра губах сигарету, медленно тлеющую. Из этой гудящей пучины удается вынырнуть лишь не на долго, даже не успевая сделать вдох воздуха в слипшиеся от этой вязкой тяжести лёгкие, только чтобы повернуть голову и посмотреть на Серёжу рядом. Он кажется сейчас ещё меньше, таким теплым, таким взволнованным... Тяжёлый вздох застревает где-то на выходе из трахеи, оставляя с собой сдавленное ощущение, которое грозится вот-вот задушить. — Иди домой. Я докурю и вернусь. — также хрипло отвечает ему Владимир, возвращая взор к фонарю, смотря куда-то в темную пустоту. Зорин чуть ли не давится возмущением из-за такого равнодушия. Он вновь хмурится и поджимает губы в порыве сказать тому что-то, но в итоге остаётся лишь тяжёлое молчание с нотками какой-то недосказанности. Сергей молча разворачивается и идёт обратно в сторону уже заснеженного подъезда, чтобы потом опять вернуться за этим заледеневшим исполином. Зорин прекрасно знал, сколько времени ему надо, чтобы выкурить сигарету, поэтому лично придёт за ним, игнорируя колющий холод и возможные препирания Горского. Он вновь остаётся в гордом одиночестве. Один на один с буйствующей погодой и своими мыслями, которые хочется сгребсти в охапку и выбросить, задушить и спрятать где-то в снегу. Но на это у него не хватает сил. Не хватает сил даже существование. Пепел с сигареты падает куда-то в ноги, оставаясь на чистом снегу безобразным темным пятном. Горский находит в себе силы и применяет колоссальные усилия, чтобы вынуть из кармана руку и несгибаемыми пальцами убрать от губ окурок, выбрасывая его. Пора возвращаться. Он старается сделать шаг, но вместо этого лишь сильно шатается. Равновесия совсем не ощущает, спиной падая в сугроб, наконец выпустив тяжёлый вздох из груди, продолжая смотреть куда-то вперёд. Горский слишком устал, чтобы сейчас хотя бы попытаться подняться, и слишком замёрз, чтобы чувствовать новый прилив холода от окружающего его всего снега, который теперь попал ему под одежду. Не ощущает реальности происходящего, находясь на грани сознания, пока снег падает на его лицо. От чего-то губы в улыбке неестественной растягиваются, трескаясь ещё больше. Господи, как же всё-таки паршиво. Силы кончаются стремительно быстро, покидая почти полностью остывшее тело вместе с сознанием, заставляя погружаться в темноту. Наконец-то становится тихо. Он больше не чувствует холод. Он больше ничего не чувствует.