Глава 8: Посмотри на небо - там падает звезда
14 мая 2025 г., 21:52
Примечания:
Песня в названии: Plavi orkestar - Fa Fa Fašista
Эту главу я бы хотела отдельно посвятить прекрасному автору Regic-s-ide. Огромное спасибо за мотивацию и вдохновение!
Петар знал, что Женева была центром деятельности всего «межгосударственного сообщества» наряду с Парижем, который в данный момент пребывал не в том состоянии, чтобы проводить там такие масштабные встречи, да и на территорию Швейцарии добираться было намного проще, чем куда-то ещё. Черногорцу это последнее обстоятельство было особенно на руку: он и без того провел многие месяцы вдали от дома и от родных и, кажется, больше не выдержал бы разлуки. Конечно, он был нужен и на территории своего временного пристанища, и прекрасно это понимал. Разницы между людьми на родной и на болгарской земле не было. И те, и те остались без крова, недоедали, потеряли в ходе войны своих кормильцев и защитников, и им нужно было помочь — уж кто-кто, а от природы выносливый черногорец обязан был этим заняться и хоть на самую малость облегчить их нелегкую долю. Он надеялся, что солдаты Советского Союза и Болгарии делают то же самое, становятся частью негласного морального единения всех причастных к Победе над фашизмом, только уже на югославской земле.
Война закончилась. Он не мог в это поверить, хотя уже более полугода прошло с того момента, когда по радио объявили о капитуляции Германии. Красная армия взяла Берлин, этот центр распространения ужаса и ненависти к человечеству, эту язву на теле Европы и всего мира. Не будет больше убийств. Не будет больше страданий. Война закончилась. Победили те, кто должен был победить.
Черногория, однако, не знал, почему ему не радостно. Нет, конечно, он был очень рад, он был почти счастлив, но улыбался все же вымученно, не веря в искренность собственных чувств. Что-то не позволяло вдохнуть полной грудью и ощутить, как легкие наполняются сладким воздухом отвоеванной свободы. Вероятно, слишком много в легких осталось медной пыли, а в ушах — немецкого «Kupfer» и венгерского «keljetek fel!»
Жители Женевы этих волнений были лишены, да и понятно — они провели всю войну в спокойствии окружающих их гор, праздно размышляя о том, сколько еще продержатся немцы на восточном фронте и как скоро в войну вмешаются американцы. Что им было до проблем обычных людей: швейцарцы смотрели на них, как на муравьев в лесу, копошащихся в своих заботах и распрях, убивающих и поедающих друг друга. Как только наблюдение наскучивало, можно было пойти домой, затем выпить вина в каком-нибудь милом ресторанчике, сыграть в карты, составить компанию очаровательной мадмуазель…
Потому и дома на чистых широких женевских улицах такие красивые даже в подобную погоду, когда небо заволокли серые тучи, и шел противный моросящий дождь. Петар из окна машины наблюдал, как они проезжают маленькие ухоженные дворики возле недавно крашеных зданий, смотрел на цветастые витрины магазинов, предлагавших хоть модную одежду (Петар в моде не разбирался, но предполагал, что это было модным), хоть курительные трубки на любой вкус и цвет, хоть антикварные книги, которые вполне могли стоять в коллекции самого Наполеона. Конечно, пускай люди книжками интересуются, а не в войне помогают.
Черногория обнял руками колени, уже болевшие от неудобной позы: все-таки машина уж точно не была рассчитала на черногорца с его длинными конечностями. Не то чтобы это мешало Петру восторгаться самому факту поездки на машине, ведь до этой поры он сидел в автомобиле всего пару раз. Он бы даже хотел однажды попробовать самому сесть за руль, хотя и опасался того, какую скорость может развить такой мощный механизм, так что пусть пока шофер этим занимается.
— Ты в предвкушении? — нарушил тишину Болгария, отвлекшись от созерцания пейзажа за стеклом. Петар пожал плечами.
— Наверное. Я так долго об этом мечтал, и теперь, когда через несколько минут я всех встречу, я не верю, что это действительно происходит. Мне ведь снился этот момент, но и теперь мне кажется, что меня вот-вот разбудят и… — Петар зажмурился и помотал головой. — Нет, я не хочу об этом думать.
— Могу ущипнуть, чтобы ты убедился, что не спишь, — Андрей улыбнулся настолько добродушно, что даже Петру захотелось улыбнуться, лишь бы не портить настроение. — Не могу даже представить, как тебе было тяжело, но всё позади. Не переживай, — Болгария похлопал товарища по плечу, — сдам тебя отцу и тебя увлечет жизнь, полная мирных забот и радости, вот увидишь, так что ты быстро перестанешь о всем плохом думать — у тебя просто времени не останется. Ты и не такое переживал, и ничего, оправился!
— Даже не знаю, — вздохнул черногорец, переводя взгляд на окно. — Наверное.
— А я говорил, что все твои братья тоже там будут?
— Шутишь! — Петар повернулся к Болгарии настолько резко, что позвонки в шее хрустнули. Андрей только кивнул.
— Ни в коем случае! По крайней мере твой отец обещал, что приедут все. Ну… не все, возможно, по своей воле.
— Что?
— Я знаю, что Хорватию судят, так что вряд ли он прямо-таки горел желанием приехать.
Петра как будто по голове ударили. Он не очень хорошо знал Матея, но перспектива суда была просто отвратительно. Собственно говоря, о самом суде он слышал тоже в первый раз, но само название ничего хорошего не предвещало.
— Ты мне не то что про Хорватию, ты мне даже про суд не говорил ни слова!
— Да? — Болгария удивленно поднял брови, и черногорец не мог даже представить, что эти дремучие брови способны взлететь на его лбу так высоко. — Мы же ради этого и едем.
— Да?! Я думал, мы едем туда на обычную встречу, а не на какой-то суд! Может, это еще и меня судить будут?! — Черногория едва не задохнулся от возмущения.
— Всё, всё, извини! Тебя судить не собираются, поэтому я и забыл тебе сказать.
— А Матея… — Петар вновь посмотрел в окно, отвернувшись от Болгарии. — Его-то за что?
— Всех судят, кто с Германией водился. А Хорватия с ним точно водился, это десятки человек подтвердить могут.
Петар в расстроенных чувствах откинул голову на подголовник. Матей, Матей, Матей… Воплощение хорватского народа всегда был, судя по рассказам Александра и Стефана, весьма своеобразным человеком со сложным характером и непредсказуемыми поступками — то есть обладал буквально теми же ключевыми чертами, что и Югославия, но, несмотря на это, Стефан очень его любил, как и остальных своих сыновей. Кто знает, какую реакцию мог бы вызвать, допустим, смертный приговор?..
Черногория не был склонен оправдывать фашистов, но понятия не имел, можно ли считать фашистом каждого, кто имел контакты с Германией, или же могли быть исключения. Он лично знал только одно воплощение с Балкан, которое нужно было осудить и покарать по всей строгости. Если бы Петар еще застал период ожесточенной кровной мести среди черногорских племен, он бы предложил именно по этой традиции отомстить, хотя заставить этого человека страдать так же, как страдали по его воле остальные, было почти невозможно.
А может ли быть такое, что его действительно осудят? Он ведь не мог не общаться с Германией, а Болгария по причине обыкновенной природной рассеянности мог об этом забыть…
— А кто-нибудь еще из наших краев будет? — поинтересовался Петар.
— Вообще или в качестве подсудимого?
— В качестве подсудимого.
— Ну-у, по-хорошему должны были быть мои братья, но они, похоже, предвидели такой расклад заранее, — Болгария хихикнул, и Петар поежился. Оба старших брата Андрея уже минимум год были мертвы, возможно, даже совершили самоубийство, но его самого это вовсе не беспокоило. Впрочем, едва ли можно было этому дивиться, ведь среди воплощений плохое отношение к своим «родственникам» было в порядке вещей, но все же подобный цинизм обычно дружелюбного Болгарии Черногории был неприятен.
— То есть кроме Хорватии никого? — снова попробовал Петар, и Андрей понял, что он пытается что-то выпытать.
— Румыны еще. То есть кто-то из румын, но их так много, что я сам запутался. С каких пор они тебя интересуют? Ты же по-румынски даже не говоришь.
— Нет, и они меня не интересуют. Впрочем, ладно, неважно, — Черногория закрыл глаза и вздохнул. Он решил перевести тему. — Меня больше беспокоит, что Ацо расстроится.
— Так, Ацо — это… Это который? Господи, Стефан вас в таком невероятном количестве собрал, что и не запомнить!
У Андрея были проблемы с памятью на имена, и это факт. Собственно, Петар с этим еще мог смириться, когда это не мешало общению, но вот если Болгария пытался дать какие-то инструкции, из разряда «пойти туда-то к тому-то и спросить о том-то для того-то», это превращалось в настоящую пытку — видит Бог, попросить греков на Корфу дать вина, не обладая никакими познаниями в греческом языке, было в сто раз легче, чем понять Андрея, говорящего на русском языке, который Петар знал в совершенстве. Однако эту особенность пришлось просто принять и по возможности адаптироваться, хотя и сам болгарин в определенный момент решил избегать имен и обходиться описаниями или названиями стран. Кажется, это даже неуважительным не считается, если ты не называешь воплощение по названию страны ему в лицо, но зато это создало хоть некоторое подобие понимания.
— Александар — это Сербия.
— Хорошо. Да, а почему он должен расстроиться? Вы с ним в плохих отношениях?
Ну конечно, Петар ведь говорил «Мы с Александром побратимы», а не «Мы с Сербией побратимы», так что Андрей, видимо, не мог теперь связать эту личность с этим фактом.
— Нет, мы с ним побратались еще в прошлую войну, — безрадостно сказал Петар. — Но в том и дело. Он мне тогда подарил свой нательный крест, а я его потерял.
Болгария понимающе качнул головой.
— После того, что ты пережил, было бы странно, если бы ты его не потерял. Крест золотой был?
— Ну да.
— Так с тебя в любом случае его бы сняли, — болгарину не пришлось говорить, кто именно и где именно это бы сделал. Черногория и так понял, и был признателен, что Андрей хотя бы напрямую не упоминает это место.
— Да. Возможно, именно это вообще-то и произошло. Не знаю, словом, все равно паршиво.
Болгария снова похлопал Петра по плечу. Это у него была такая же привычка, как и у Югославии, только тот предпочитал своим сыновьям взъерошивать волосы.
— Не переживай. Он будет настолько рад, что ты остался жив, что забудет и про крест, и про любые ссоры, если даже такие и были. Война закончилась — это главное, и Сербия, думаю, не дурак, чтобы обижаться на такую мелочь, как потерянный крест. Это ведь всего лишь символ, не более.
Черногория, соглашаясь, помотал головой. Настроение у него было все равно так себе.
Не прошло и пяти минут, как машина затормозила. Петар отвлекся от невеселых мыслей, которые немного отвлекали его от растущего волнения, и глянул сначала в окно, затем на Болгарию.
— Мы приехали?
— Похоже на то, — ответил тот, открывая дверь. — Я ведь тоже тут впервые.
Что же, все бывает в первый раз, в том числе и визит в Женеву. Черногория тоже вышел из машины, убедившись, что Андрей не забыл на сидении портфель с документами, и товарищи направились ко входу в здание настолько большое, что оно мгновенно напомнило Петру о Вене или Москве, где таких громадин было немало.
— Это и есть Дворец Наций?
— По всей видимости, — ответил Андрей, с лица которого не сходила безмятежная улыбка. — Пойдем, а то нас, думаю, уже заждались.
Однако прежде им пришлось совладать с охраной, ревностно следящей за моральным обликом каждого, кто желал войти в здание. Сначала они должны были найти имена прибывших в специальном списке, затем проверить документы, во время чего они задались важнейшим вопросом: почему в списке Петар был записан представителем от Югославии, но обладал болгарскими документами? На это пришлось ответить Андрею, который заявил, что случай черногорца исключительный, и документы он получил лишь в прошлом году, ибо физической возможности обладать югославскими документами у него не было. После этой процедуры последовал досмотр, в ходе которого доблестные стражи порядка пытались найти хоть какой-то объект, который в теории можно было использовать в качестве оружия. Ясное дело, Андрей и Петар не были идиотами, потому никакого оружия с собой не имели, что, кажется, вызвало некоторое разочарование охраны — еще бы, они ведь столько времени потратили впустую!
В какой-то момент Петар не выдержал и поинтересовался, к чему устраивать весь этот фарс? Одно дело — документы проверить, но заставлять карманы выворачивать и едва ли не раздеваться — это совершенная бессмыслица, ведь все пришедшие — люди неглупые, которые, очевидно, знают, что с оружием на такие мероприятия ходить не принято. Однако ответ все прояснил.
— Один из делегатов от Югославии пытался пронести в здание пистолет, — раздраженно ответил один из охранников.
— И кто же? Как его звали? — спросил Петар, охваченный любопытством.
— Александр Боянич.
Это, конечно, многое объясняло.
С правилом насчёт оружия ещё можно было смириться, но вот когда охрана изъяла у Петра коробку спичек, он пришёл в настоящее негодование.
— А спички вам чем не угодили? — возмущенно спросил он. — Я чем сигареты зажигать должен? Кремнем и куском железа?!
— Это сделано в целях соблюдения правил противопожарной безопасности, — ответили ему.
— Да ведь каждый второй в этом здании курит!
— И у каждого мы и изъяли спички или зажигалки. В помещении курить нельзя.
Тут тоже было не поспорить.
Когда с утомительными формальностями было покончено, можно было наконец пройти в основное помещение, где присутствующие дожидались начала заседания. Черногория чувствовал, как громко стучало в груди сердце, и уже сам не понимал, страх это был или приятное предвкушение, хотя одно другое не отменяет. Как его встретят? Кто его встретит? Осудят ли сегодня Хорватию? Осудят ли его в какой-нибудь другой день? Он не знал исчерпывающего ответа ни на один вопрос, хотя со стороны его беспокойство не было очень уж заметно.
Наконец они вступили в просторный светлый зал, полный других воплощений. Петар большинство из них никогда в жизни не видел, хотя он и так был знаком далеко не со всеми даже европейскими странами, что уж говорить об американских или азиатских. Однако последние его и не интересовали, нужно найти своих, хоть кого-нибудь, кого он спустя столько лет разлуки сможет узнать, и кто ему обрадуется…
— Я пойду разыщу Союза, — сказал Болгария. — Нужно документы по братьям ему передать, он говорил, что для процесса над Германией могут пригодиться. Ну, не скучай.
И Андрей удалился так быстро, что Петар даже не понял, куда именно. Надо было отправляться на поиски знакомых и надеяться, что они не настолько сильно изменились за все эти годы, — хотя прошло ни много ни мало почти тридцать лет, — чтобы их нельзя было узнать.
К счастью, даже искать не пришлось, потому что в тот самый момент, когда Петар намеревался пойти хоть куда-то, его окликнул громкий голос:
— Петар?!
Черногория помотал головой, стараясь найти источник голоса, и это не составило труда — справа от себя он увидел его.
Александра.
Он стоял, одетый в серо-зеленую военную форму, заткнув большие пальцы за ремень и широко расставив ноги, и выглядел чрезвычайно уверенно в себе. Не то чтоб это было удивительно, ведь он был сербом, а у сербов самомнение будь здоров, однако в прошлую войну Ацо, казалось, вел себя чуть скромнее. Что же случилось? Сыграл ли тут роль тот факт, что в этот раз он провел всю войну на своей территории, не испытав необходимости идти по снегу через албанские горы, или же он бахвалился в окружении других воплощений, желая произвести на них впечатление? Черногория решил, что оба варианта одинаково вероятны, так что гордо поднял голову, как привык это делать, и посмотрел на брата немного сверху вниз.
— Кого очи мои видят! — сказал он, уперев руки в бедра.
Александар за три широких шага подошел к нему почти вплотную. Петар заметил, что он с большим трудом сохраняет серьезное выражение лица, но старался делать то же самое, чтобы не засмеяться в голос прям так. Они оба, должно быть, выглядели со стороны уморительно, но обоих это не смущало. Лично Петар был настолько рад видеть брата, что готов был продолжать эту игру и дальше.
Не считая поведения, Александар вообще-то почти не поменялся. Лицо его разве что украсила парочка новых шрамов, он немного больше переносил вес на левую ногу, что выдавало какое-то старое ранение, но за исключением этого это был ровно тот же человек, что и тридцать лет назад.
— Это ж вы с каких краев к нам соизволили, м? — спросил Ацо, подавшись вперед.
— Из таких, где люди кивают, когда хотят сказать «нет».
— А-а… — протянул Сербия. — От Албании, получается?
— Э, да за кого ты меня принимаешь?! С албанцами якшаться — себя не уважать!
Александар улыбнулся. Петар — тоже. Разговоры об албанцах им напоминали только о плохом, потому было принято обоюдное невысказанное решение повести себя наконец как взрослые люди — революционная вообще-то мысль для мужчин, обоим их которых почти перевалило за семьдесят.
— Будь ты неладен, черногорец, — наконец сказал Ацо и обнял брата. — Где ж ты пропадал-то столько времени?
— Там, где мне быть не хотелось, — честно ответил, вернее сказать, просипел Петар, которому в крепких объятиях здорового серба было больно дышать. — Ацо, задушишь!
— Прости! — Сербия отстранился, с волнением глядя на черногорца, судорожно втягивающего воздух. — Какой-то ты… хрупкий.
«Справедливое замечание».
— Я ж не на курорте был, в конце-то концов, — выдохнул Петар. Раны на нем заживали как на собаке, конечно, однако оставлять в теле пули было точно не лучшим решением, хотя на тот момент выбора не было, но теперь они слишком уж часто напоминали о себе режущей болью.
— Прости, прости, я не думал… Но ты действительно не в лучшем виде. Хотя я рад, что ты приехал, правда.
— Я знаю, — Черногория вздохнул. — И я рад тебя видеть в лучшем здравии. Хорошо провел эти тридцать лет?
По лицу Сербии пробежала тень, едва заметная, но все же настоящая. Впрочем, на такой вопрос у Петра была бы ровно такая же реакция, потому что три десятка лет, проведенных среди своего народа, но в полной изоляции от равных себе, едва ли можно было назвать худшим испытанием для воплощения, но только и радости такая обстановка не добавляла.
— Если в двух словах: жил в селе, фотографировал, помогал людям по хозяйству, — Сербия почесал затылок и отвел взгляд, — скотину забивал. О, иногда на гармонике играл на свадьбах, крестинах, похоронах.
— Вижу, времени зря не терял.
— Ну уж что было, тем и занимался! Можно подумать, у тебя досуг был лучше.
— Я пиво варил, — пожал плечами Черногория, наблюдая, как искреннее отвращение отразилось на лице серба.
— Пиво? Ну и гадость.
— Но-но, попрошу! На одной Никшичской пивоварне строится половина нашей экономики, так что не смей обесценивать мой труд!
— Хорошо, не буду, — дружелюбно фыркнул Сербия. — Но все-таки, что с тобой случилось?
— Ацо, это очень неприятная история, и я не хочу о ней говорить, — Петар скрестил руки на груди, Сербия понимающе кивнул. — Как-нибудь в другой раз, когда приду в себя. Сменим тему, пожалуй. Мне одна птичка со Старой Планины напела, что тут, мол, собрались и другие «югославы».
— Правильно тебе напела эта птичка, мы тут все и есть. Правда, отец на совещании, но скоро должен прийти. Может, тебя к остальным пока провести?
— Я и надеялся, что ты это скажешь!
И Петар с Ацо направились в противоположную часть зала, стараясь не задевать другие воплощения, погруженные в светские беседы. Пока они это делали, черногорец решил задать один очень волнующий его вопрос.
— Слушай, Ацо, а отец что-нибудь про меня говорил?
— Говорил ли он про тебя? — Александар на мгновение повернулся к Петру. — Постоянно! Знаешь, если бы за каждый раз, когда он говорил о тебе, я получал по одному венгерскому пенгё, то уже смог бы купить себе виллу на Розовом холме в Буде!
— А что он говорил?
— Ну, как правило он жаловался на то, что не имеет понятия, где ты есть. Он это выяснить пытался даже у Лайоша, который к нам совершенно случайно в плен попал! Ну и после войны места себе никак не находит из-за этого, так что славно, что ты приехал наконец.
Если эти слова были правдой, то это Черногории было приятно. Когда он двадцать лет пропадал где-то за границей, тот и глазом не повел, не заинтересовался его судьбой, но зато Стефан волновался, по-настоящему, наверное, волновался за него!!! Если в прошлую войну это можно было еще счесть случайностью, некоторой инерцией и желанием переманить Петра на свою сторону (он не понимал, почему был тогда так интересен будущему Югославии, но факт остается фактом), то теперь конкуренции с кем-то еще не было, но он тем не менее продолжал за него переживать.
— Итак, — голос Сербии вывел из задумчивости Петра, который только теперь заметил, что они оказались перед тремя весьма примечательными индивидами, эмоции которых при взгляде на Черногорию варьировались от восторга до заметного сомнения.
Восторг — это про Данило. Босния и Герцеговина вмиг подскочил к черногорцу, расцеловал его в обе щеки, и когда Петар посмотрел на него внимательнее, он заметил слезы у Данило на глазах, которые тот попытался скрыть, обняв черногорца и уткнувшись лицом ему в плечо.
— Привет, Дане, — приобнял его в ответ Петар, мысленно благодаря боснийца, что его объятия не были столь крепкими, как у Сербии, и не пытались сломать ему последние целые ребра, зато в этот момент почувствовал, что Босния… плачет? — Ну ты чего, все же хорошо, — произнес он, переходя на шепот. Он чувствовал себя неловко, он не ожидал подобной реакции и не знал, что нужно делать, так что просто остался так стоять, ожидая, когда эмоциональный всплеск закончится.
— Я думал, что ты умер! — на вдохе проронил Данило. — Я был готов идти искать твою могилу!
— Я тоже думал про тебя всякое! — ответил ему Петар. — Ты так и не приехал ко мне, и я переживал, знаешь ли, что тебя австриец на цепь посадил и никуда не пускает.
— Так и было, — неожиданно включился в разговор Словения, до сих пор спокойно наблюдавший за сценой. Черногория только сейчас понял, что это был, собственно, именно словенец, точнее, по голосу его узнал. Не то чтобы внешне произошли какие-то разительные перемены, но даже такие детали, как изрядно укоротившиеся (с 1895-то года!) волосы или гладко выбритое вытянутое лицо делали Павле, которого Черногория видел один раз в жизни, почти неузнаваемым.
— А я говорил, — с ласковым упреком сказал Петар герцеговинцу, немного, видимо, пришедшего в себя, ибо он отпустил черногорца и вытер слезы радости, от которых, правда, до сих пор блестели его глаза.
— Ну знаешь… Где ты пропал вообще? И что у тебя за форма такая?
— Я вам как-нибудь позже расскажу, это долгая история. А, форма эта советская, но я ее подшил немного, ведь русские маленечко пониже меня будут. Кстати, Павле, мы не поздоровались! — Петар протянул словенцу руку, которую тот крепко пожал.
— Рад тебя видеть, но вообще-то я Павел, — между делом заметил он.
— Раз на то пошло, — напомнил о себе Сербия, — давай я тебя с Горьяном познакомлю!..
— Мы уже знакомы, — заговорил последний югослав, до этих пор молча смотря на остальных. Все повернулись к Горьяну, и черногорцу совсем не понравился недоверчивый взгляд его черных глаз. Как таковой агрессии в нем не было, но Горьян еще и руки убрал в карманы — скорее всего, намеренно, чтобы уничтожить на корню любое намерение совершить рукопожатие, и это было странно.
— Когда это вы успели? — удивленно спросил Данило. Черногория тоже спрятал руки в карманы: он решил, что стоит вести себя с Горьяном так же, как и он это делает.
— Да, мне тоже это интересно, — произнес он, неотрывно глядя на Горьяна.
— Так когда ты в Трн приезжал меня искать, — сказал тот сухим тоном.
— Я?! Куда приезжал?!
Горьян заметно смутился. Он тряхнул головой и прищурился, изучая лицо Петра.
— В Трн, — произнес он немного спокойнее, и это уже менее походило на претензию. — Про мак спрашивал.
— Про какой такой мак? — Черногория нахмурился. — На кой мне нужен мак?
— Ну… Для героина…?
— Какого еще героина? — поднял брови Сербия, положив не менее шокированному Петру руку на плечо. — О чем вообще речь?
— Я и сам понятия не имею! Подожди, Горьян, ты что вообще воплощаешь?
— Македонию.
— Та-ак, хорошо… По-твоему, я пешком добрался от Никшича до Македонии, чтобы… найти мак?
— А Никшич — это что? — спросил Македония у весьма просвещенного по части географии Боснии.
— Это черногорский город такой. И от него, если что, действительно до тебя далеко.
— Так ты же не пешком был! — обратился Горьян снова к Петру.
— А на чем я мог приехать? На муле что ли?
— Почему на муле сразу? На машине.
— На машине?! — воскликнул Черногория. — Ты за кого меня вообще принимаешь?! Я похож на человека, у которого есть деньги на машину?!!! Думаешь, на пивоварне столько зарабатывают?!
— А ты меня принимаешь за человека, который не может узнать, ну, другого человека? Двенадцать лет прошло — не так уж и много, чтобы я твое лицо забыл! — Македония сложил руки на груди и сделал паузу. — Тем более оно у тебя весьма приметное.
Все замолчали. Петар и Горьян оба раздумывали, как же так могло произойти, в то время как остальные не хотели им мешать и потому, сами ничего не понимая, просто переглядывались и пожимали плечами. Все были очевидно смущены ситуацией и обвинениями Горьяна, особенно Черногория, который кожей чувствовал, что македонец это не придумал, но тогда что могло объяснить такое?
— Ну ладно, — Македония сдался раньше. — Видимо, это недоразумение какое-то.
Петар пожал плечами.
— В общем, да, — продолжил Горьян и поправил непослушные кудрявые волосы. — Кхм, собственно, я Горьян, или Джордже, или Джуро. Называй как больше нравится.
— Я Петар, — он пожал македонцу руку.
— Все равно какая-то глупость, — пробурчал Александар. — Как же может быть такое, что один говорит, что вы встречались, а другой — что нет?
— Ну раз уж на то пошло, — неуверенно сказал Горьян, — у тебя, Петар, какой-то другой сейчас взгляд… Даже не знаю, как это объяснить.
— Было б удивительно, если б он не поменялся! — повысил голос Сербия, который будто бы больше всех был озабочен этим вопросом, на что ему и указал Павел.
— Ацо, не заводись.
— Подожди, я с этим смириться должен? Мне сейчас буквально говорят, что мой побратим, возможно, за маком ездил, чтоб его в героин переделать, и все спокойно к этому относятся?!
— Подожди, Ацо, остынь наконец, — Черногория понял, что в их компании за рассудительность отвечает Словения, хотя он уже порядком вышел из себя. — Давайте разберемся тогда. Значит, двенадцать лет назад…
— Тринадцать, — исправил Македония, которого в этот момент Павел одарил настолько убийственным взглядом, что мог бы испепелить на месте, но Горьян, к счастью, как раз смотрел в пол и таким образом избежал невысказанного словенского раздражения. — Это был 1933 год, осень.
— Хорошо, тринадцать лет назад, — нехотя исправил данные своего рассказа словенец, — к тебе приехал человек, похожий на Петра. Приехал на машине.
— Да, на машине. Он был не один, к слову, но остальные остались сидеть в машине, когда мы с Петром говорили.
— Во сколько часов это случилось?
— Не помню… Это уже почти ночь была, часов после десяти.
— То есть было уже темно? — уточнил Черногория, на что Горьян кивнул. — Но ты хорошо его разглядел?
— Ну, он в дом ко мне потом зашел, там и разглядел.
— И ты говоришь, он на меня был похож?
— Внешне — да.
— Подожди, — поднял руку Сербия. — А не внешне?
— Я же сказал, что он смотрел по-другому! Да, и разговаривал тоже. Я помню, что еще и подумал, что всегда по-другому представлял черногорцев, ибо и албанец про них мне говорил, и Дане, и турок, но в реальности я был несколько даже разочарован и раздосадован. Сейчас ты хотя бы говоришь со мной как с равным, не пытаясь показать превосходство.
— Знаменитое черногорское превосходство, — усмехнулся Словения. — Ну ладно, опустим это. О чем вы с ним говорили?
— Сначала о Данило… — при этих словах югославы вчетвером повернулись к Боснии, который до сих пор завороженно смотрел прямо перед собой и только теперь осознал, что все это время велся какой-то разговор.
— Что? — спросил он, смущенный повышенным вниманием к собственной персоне.
— Я спросил, кажется, знает ли он что-то о Данило, и он ответил, что Дане в Бихаче.
Все еще внимательнее посмотрели на Боснию и Герцеговину, словно на главного свидетеля по делу об убийстве какого-нибудь Степана Радича.
— Что вы на меня уставились? Да, я в Бихаче жил. С каких пор это моя вина?
— Никто тебя не обвиняет, — успокоил его Сербия. — Петар, а ты знал об этом?
— Да какой там. Отец мне ясно сказал не общаться ни с кем из вас и не высовываться за границы бановины в принципе.
— Хорошо, тогда…
— Постойте! — громко сказал Данило. — Я же тебе письмо отправлял!
— Письмо? — Черногория помотал головой. — Во-первых, я никакого письма не получил, во-вторых, ты мой адрес откуда мог знать?
— Так я на тот адрес отправил, где мы до первой войны жили.
Повисло молчание. Оно длилось секунды три, но для стран балканского полуострова это было схоже с вечностью.
— Дане, черт тебя дери! — воскликнул Сербия в негодовании. — Ты как до этого додумался вообще?!
— Ох, извините, что я сделал единственно разумную вещь на тот момент! — Данило избрал для себя стратегию защиты, словно обвинение Ацо имели какой-то смысл. — Ты бы, можно подумать, на моем месте по-другому поступил!
— Да! Я бы вообще никаких писем писать не стал! Я, собственно, их и не писал.
— Это тебе не заслуга, — одной стороной лица улыбнулся Босния, — ты просто адреса черногорского не знал!
— Югославы!!!
Раздавшийся из-за их спин громкий голос заставил братьев прекратить еще не полностью разгоревшийся спор и недовольно обернуться: еще бы, ведь чтобы посметь прервать выяснение отношений среди южных славян, необходима изрядная смелось, безрассудность и наглость. При виде обладавшего всеми этими качествами человека Петар скривился.
Чехословакия. Ну конечно.
— Югославы, — повторил Зденек, но уже вкрадчивым тоном, словно отчитывающий детей учитель, — ваш ор даже в зале заседаний слышен. Там сейчас судьба всей Европы решается, так что будьте добры, будьте потише.
— А разве суд не открытый? — заметил Босния, на что Зденек закатил глаза и утомленно вздохнул.
— Суд открытый, но перед судом, знаешь ли, ведется изрядная подготовка, выяснение позиций и, не поверишь, даже некоторый торг. А вы мешаете.
— О, вы только на него посмотрите! — ехидно бросил Черногория, свысока взирая на бывшего ниже его на полголовы Чехословакию. — Мы же такие глупые, сами ничего не понимаем, но ничего, к нам пришел Зденек, и теперь он благородно нам объяснит, как себя вести надо. Без него ведь не разберемся.
Зденек сохранял внешнее спокойствие, хотя карие глаза его метали искры. Черногорию это не пугало, а скорее веселило.
— Черногорец, — заметил очевидный факт Чехословакия. — Ну, яблоко от яблони недалеко упало. Вежливости и уважения к старшим тебе, конечно, не занимать.
Петар сжал пальцы в кулак. Он не хотел давать Зденеку возможность себя провоцировать, но он его невероятно раздражал, само его присутствие выводило Петра из себя, потому что чех делал вид, что между ними ничего не случилось, а между тем он лично заложил почву для многолетней вражды, которая не перетекла в активную стадию лишь из-за приказа Югославии не выезжать за пределы страны, ведь Черногория, дай ему волю, потребовал бы у Зденека извинений за совершенное им.
— Мне очень тяжело уважать человека, — ледяным тоном сказал Петар, — который приехал ко мне домой и забрал единственного, кто мне был дорог. Причем обманом забрал, ради удовлетворения своих личных целей.
— Ты о чем вообще говоришь? — Зденек сделал вид, что ничего не понял, а потом — что его осенило. — А, та ситуация с Боснией? Больно уж ты злопамятный, горец.
— Ты хотя бы понимаешь, о чем речь, удивительно. Значит, и у тебя с памятью все неплохо.
Чехословакия поставил руки на пояс и презрительно фыркнул, вновь закатив глаза.
— Можешь хранить свою необоснованную обиду сколько хочешь, меня это не волнует. Пусть отец ваш с вами разбирается, это его головная боль, а не моя. Просто угомоните свой галдеж.
Петар был готов продолжить препирательство — видит бог, он бы и на дуэль Зденека вызвал, если б мог, — однако в этот самый момент Чехословакия, дернув плечом, отошел от компании. Он проследовал к центру зала, где находилось что-то вроде трибуны, и остальные воплощения, заметив это, постепенно замолкли. Все ожидали, что будет сказано что-то важное.
— Уважаемые коллеги, — по-французски начал Чехословакия, чей не слишком громкий от природы голос эхом отражался от стен зала, — с сожалением вынужден вам сообщить, что, по независящим от нас причинам, начало судебного заседания отложено на два часа. Соответственно, оно начнется в тринадцать часов после полудня. Приносим свои извинения.
О, что началось в этот момент! Весь зал, еще секунду назад безмолвный настолько, что было слышно, как пролетает муха, теперь словно взорвался, и без того оглушающий гомон усугублялся от стен, отчего как будто все здание задрожало, словно потревоженный пчелиный улей. Негодование присутствующих можно было понять: они и без того были вынуждены на несколько недель покинуть свои родные страны ради этого суда, так он теперь еще и не начинался! Впрочем, в зале не было воплощений великих держав, ну или просто тех, кто мог бы воспротивиться заявлению оных. Один лишь Словения, перекрикивая толпу, поинтересовался у возвращающегося в зал заседаний Чехословакии:
— Товарищ, а в чем дело?
— Может, веди вы себя хорошо, я бы и сказал! — сострил было Зденек, но все же ответил. — Несколько новых улик сперва должны на подлинность проверить, потому и задерживаемся.
— По Матею улики?
— Нет! Черт возьми, не вся Вселенная вокруг вас, югославов, вертится, уймитесь уже!
И Чехословакия ушел.
Больше всего известие о переносе начала заседания расстроила Данило. Он снова уткнулся лицом Черногории в плечо, только теперь хотя бы не рыдая, а просто недовольно простонав.
— Да сколько можно-то! С самого утра тут торчим…
— Должно быть, это болгарские документы, которые Зденек уликами назвал, — вслух размышлял Черногория под пристальным взглядом Македонии. Интерпретировав этот взгляд как новый вопрос, Петар добавил: — Андрей говорил, там что-то по поводу смерти его старших братьев, но там Германия виноват. Постойте, а кого вообще судить должны?
— Загибай пальцы, — начал Словения. — Хотя я только европейцев помню. Итак: Германия-старший, который Вильгельм, Италия, который Якопо, оба Венгрии, то есть и Матьяш, и Лайош, младший Румыния, который Ливиу, затем наш Матей и, кажется… А, ну и Словакия еще.
— Словакия? — изумился Петар. — Ладислав что ли? Его-то за что? Мне казалось, он из тех, что и мухи пальцем не тронет.
— Ну, — развел руками Павле, — в тихом омуте черти водятся. Хотя с него должны начать сегодня, потому что его случай, кажется, относительно несложный, да и у Советского Союза Лацо на хорошем счету, хотя я лично считаю, что там отец наш подсуетился.
— Наш? — настал черед удивляться Македонии. — А ему какой в этом интерес? У Словакии же Чехословакия есть для таких целей, нет?
— Я не знаю, — отмахнулся словенец, — это просто предположение. Отец просто относится к нему хорошо. Ну а из Зденека такой отец, что и врагу не пожелаешь, скажем откровенно. Те, кто с Австрийским домом знакомы, понимают, о чем я говорю.
Данило и Александар синхронно понимающе закивали. Черногория, однако, был озадачен.
— Постой, но когда он приехал забрать Данило, он говорил, что делает это, лишь бы с сыновьями увидеться.
— Скорее с одним из них. Всем известно, что Зденек с большим теплом относился к чеху, а не к словаку, и это факт, с которым просто все мирились и который игнорировали. Но вообще зря ты, Перо, ругаться с ним начал, они ведь с отцом сейчас дружат снова, так что и мы должны его уважать.
— Слушайте, — прервал их Данило, оторвавшись от опоры в виде Петра, — а пойдемте пообедаем?
— В одиннадцать утра? — ехидно уточнил словенец, глядя на настенные часы и нисколько не смутившись резкой перемены темы.
— Я согласен с Дане, — сказал Горьян. — Неизвестно еще, сколько нам тут придется сидеть, а мы толком не завтракали. Так что можем прогуляться в город, пока время есть.
— Ацо, и ты за?
— Да, почему бы и нет, — Сербия повернулся к Петру. — Ты пойдешь?
— Вообще-то я думал еще с отцом поздороваться, — честно ответил тот. — Они же должны когда-то сделать перерыв, я надеюсь?
— А у нас деньги-то есть местные? — спросил Словения. — У меня, к примеру, только динары.
— Не волнуйся, я взял франки. Тогда предлагаю нам выйти покурить, там Перо и дождемся, — предложил разумный вариант Александар, и вариант этот не вызвал возражения. — Ты за пятнадцать минут успеешь?
— Очень надеюсь, — кивнув, ответил Петар.
Братья разделились, и пока Черногория остался в зале, который стремительно пустел, так как другим в голову пришла идея, похожая на боснийскую, и все разбежались кто куда, остальные югославы направились в сторону выхода, громко что-то обсуждая — возможно, проблему лже-Петра, с которым встретился Горьян тринадцать лет назад.
Петар решил перебраться ближе ко входу в зал заседаний, чтобы не стоять как дурак на одном месте. Интересно, что за дебаты там велись в этот момент? По реплике Чехословакии было понятно, что эти переговоры едва ли не важнее реального суда, так как с легкой руки заседавших один из обвиняемых мог автоматически превратиться в преступника, а другой — в невиновного. Семь человек, и это только из состава европейцев, — немало! Черногорию, понятное дело, как и остальных югославов, волновала судьба Матея, хотя Петар не знал, как к нему относиться. С одной стороны, он был братом, таким же, как и Данило, так что его смерть была бы печальна. С другой стороны, было неизвестно, что он действительно сделал и сделал ли что-то вообще. Петар не мог сочувствовать человеку, если он был фашистом, если он убивал обычных людей или способствовал этому, но Болгария сказал, что обвиняли всех, кто хоть в каких-то близких отношениях с Германией был, но это ведь ничего не значит. Всегда можно использовать свою близость к врагу, чтобы помогать движению сопротивления, пускай и косвенно, но оставаться при этом внешне лояльным рейху. На такой вариант событий Петар и надеялся.
Возле двери в зал заседаний совсем недавно было просто не протолкнуться, но теперь тут почти никого не осталось. Черногория оглянулся: рядом он заметил лишь трех человек, стоявших у стены подле окна. Двое были охранниками-людьми, а третий…
Черногория глазам не поверил, потому на секунду зажмурился и вновь открыл очи. Да, третьим человеком действительно был Словакия. Тот самый, о котором они говорили минуту назад.
Прошедшие пятьдесят лет обошлись с ним жестоко. Петар, правда, мог судить лишь по виду его лица, ибо все остальное тело было скрыто под черной накидкой, из-за которой у Черногории возникла странная ассоциация с колоколом, и были видны разве что ноги в черных глянцевых туфлях, удивительно не сочетавшиеся с остальным видом.
«Почему он вообще здесь?» — задался вопросом Петар и решил попробовать это выяснить. Других обвиняемых в зале он не видел, так что присутствие Ладислава удивляло, и черногорец осторожно подошел к нему, косясь на охрану, которая, однако, никак не отреагировала, хотя и смотрела очень уж внимательно. Завидев движение в свою сторону, Словакия оторвался от созерцания пола перед собой и поднял голову.
— Servus, — поздоровался Петар, не задумываясь переходя на немецкий, — schön, dich zu sehen.
— Пожалуйста, — заговорил Лацо медленно, как будто подбирая каждый звук, едва ворочая языком, — давай хотя бы по-сербски.
Эта манера речи изрядно напрягла Петра, если не сказать испугала. Словакия так не разговаривал. В тот единственный раз, когда они встречались, он тараторил без умолку, вставляя надоедающее «hej» в конце каждого предложения вместо знаков препинания, хотя говорил по-немецки, а глаза его горели радостью в тот момент, словно он впервые встретил человека, с которым может посмеяться с глупых словацких историй и заочно поиздеваться над «великими державами», только вот сейчас ничего из этого не было, Ладислав выглядел совсем другим человеком, и, хотя глаза его действительно сверкали, это было как-то неправильно, потому что мужчины стояли в не очень освещенной части здания, а зрачки Словакии были узкими, как на ярком солнце, и это было неестественно, потому и пугало, тем более в композиции с нездоровым зеленоватым цветом лица. Черногория сглотнул, осознав, что не может просто уйти под каким-то предлогом.
Хотя хотел ли он уходить? Несмотря на всю внешнюю неестественность, это ведь был все тот же Ладислав, и что-то в нем притягивало Черногорию, но он решил списать это на память о приятной первой встрече, пускай это была не вся правда. Он смотрел в его серо-голубые светлые глаза, но не мог не видеть мрак в их глубине, который бывает у людей, которые пережили слишком много, но по счастливому велению судьбы выдержали. Этот мрак в глазах Черногория бесконечно много видел у других заключенных в лагере, у некоторых партизан и иногда даже у пленных; он и в своих глазах его видел, когда смотрел в зеркало. Этого мрака не было в глазах Андрея: Болгария почти всю войну просидел в тюрьме в весьма сносных условиях, потому и всех ужасов не застал, и Черногория, пускай ему и трудно было в этом признаться, страшно завидовал.
— Хорошо, по-сербски.
Петар прислонился к стене рядом с Ладиславом, который не отводил от него этот свой странный взгляд.
— Ты же черногорец, — промолвил он, и Петар кивнул. — Я тебе денег должен.
Не вопрос, а утверждение, произнесенное настолько уверенно, что Черногорец смутился, попытавшись припомнить, когда это словак мог задолжать ему денег. Они играли в карты, это правда, но играли вчетвером, и с Ладиславом они были в паре, так что этот вариант отметался. А когда еще?
— Прости, я что-то запамятовал, — признался он. — Когда ты успел мне задолжать?
Словакия прикрыл глаза. В обычной ситуации это можно было бы счесть за признак раздражения или даже презрения, но сейчас Черногория был уверен, что Лацо просто устал.
Лацо, Лацо… Не очень приятно звучало это сокращение, по крайней мере Петру оно вообще не нравилось, не сочеталось оно с внешним видом и характером словака.
— Ты ведь присылал мне в тридцать… Тридцать каком-то году.
— Я?!
Словакия нахмурился.
— Ты Петар?
— Да.
— Значит, ты.
— Как это может быть? Я ни адреса твоего не знал, ни фамилии даже, да и откуда деньги у меня… — Петар спрятал руки в карманы. — Ты что-то путаешь, Лацо.
Тот в ответ пожал плечами, зашуршав плащом.
— Ладно, все равно верну. Мне надо с долгами расплатиться.
На этих словах Ладислав громко несчастно вздохнул.
— А почему ты тут стоишь? Я думал, все подсудимые где-то в другом месте, — осторожно спросил Черногория.
— За мной вот эти двое смотрят, — Ладислав кивнул в сторону охранников. — Я в камере… Ну, плохо мне там. И Стефан попросил, чтобы я мог тут быть, среди людей… Все равно меня первого судят.
— Свезло тебе. В смысле, что ты тут можешь быть. Суд — это, правда, плохо.
Черногория посмотрел в окно. Ничего там не изменилось: все тот же дождь, все те же серые облака. Скучно и печально было стоять и так ожидать суда, и он мог лишь представить, как волнительно Словакии. Внешне он был слишком спокойным, конечно, но подозрение у Петра закралось, что тут дело вовсе не в его недюжинном самообладании, а в чем-то ином.
— Ты очень спокойный, — сказал Черногория, ощущая при этом вопросе себя так, будто идет по минному полю, но поделать с любопытством ничего не мог. Благо, Владислав не переменился в лице и так же спокойно ответил.
— Я на морфине.
— А… — Петар готов был поклясться, что у него уши в этот момент от стыда покраснели, но Ладислав продолжил говорить, не обращая на это внимание и вообще не открывая глаз.
— Сплю плохо, и рука болит, так что… Хотя что уж, всё болит…
— Что с тобой случилось?
Лацо приоткрыл один глаз и посмотрел на Петра. На этот раз черногорец был уверен, что затронул тему, которую затрагивать не надо было, по крайней мере не на данный момент. Можно было догадаться, что раз Петар не готов о таком рассказывать, то и словак не станет, а потому Черногория почувствовал себя крайне глупо.
— Извини, — Петар не собирался больше ничего говорить, но неожиданная догадка вдруг поразила его сознание. — Это воплощение сделало?
Не стоило это говорить, это правда. Лучше бы было, конечно, если б Ладислав разозлился из-за этого вопроса, — он ведь ясно дал понять, что не хочет обсуждать эту тему! — однако он расстроился, и это для Петра было хуже. Нет, словак ничего не сделал, но отвел взгляд и вновь уставился в пол широко открытыми глазами, и Черногория знал, что это весьма плохой знак, потому что он и сам раньше иногда делал то же самое и потому что прекрасно мог себе представить, какие воспоминания сейчас перед Ладиславом возникли.
— Лацо, извини, мне не стоило…
— В порядке, — резко ответил он. — Скоро мне будет все равно.
Разговор пошел не в том направлении, в котором Петру бы хотелось. Он, собственно говоря, надеялся, что сможет найти нечто общее со Словакией — при условии, что тот не был фашистом, конечно, — однако на деле общим было только их нежелание говорить о произошедшем. Черногория тщетно пытался вспомнить, что же интересовало Словакию во время их первой встречи, да и если бы вспомнил, то не было гарантий, что упоминания об этом не усугубят ситуацию. Словом, Петар подумал, что оказался в совершенно патовой ситуации и потерял таким образом способ подружиться с Ладиславом — вероятно, навсегда.
— Ну ладно, — отделившись от стены с поправив на себе форму, будто это могло исправить красное от стыда лицо, сказал Петар, — тогда я пойду. Желаю удачи, — и протянул руку для прощания.
Многие годы спустя Петар мысленно возвращался к этому моменту и задавался одним вопросом: «Зачем я это сделал?» Ответ был ясен: он привык. Среди черногорцев, может, традиция так прощаться была не очень распространена, но вот общение с русскими и советскими людьми научило его делать именно так, и он не задумываясь и в этот миг сделал то же самое.
Взгляд, которым его одарил Ладислав, не поддается ясному описанию, потому что эта была смесь печали, непонимания, тихой злости и удивления, которую не отразит даже самый талантливый актер.
— Только если левой рукой, — сказал он удивительно спокойно.
— Почему?
Ладислав опять вздохнул, и его взгляд совсем потух.
— У меня больше нет правой руки.
Черногория был готов поклясться: если бы в этот самый момент не открылась дверь зала заседаний и оттуда бы не стали выходить воплощения, он был умер на месте от стыда, ну или поседел бы наверняка. Он должен был догадаться, что не просто так Словакия в таком плаще, не просто так ему разрешили находиться среди других людей, и не просто так он, черт возьми, сам сказал, что у него болит рука! Петар общался с людьми, пережившими подобное, и все говорили о таком эффекте, но сложить два и два в этом случае черногорец не смог.
Торопливо пробормотав какое-то прощание (он даже не понял, на каком языке), Черногория подскочил ближе к двери, лишь бы не находиться рядом со словаком и не смотреть на него. Благо, он мог отвлечься и посмотреть на воплощения, многие из которых не узнавал, ибо ни разу в жизни не видел, хотя и знакомые были. Чехословакия, например, вышел из зала вместе с Болгарией, который что-то страстно ему рассказывал. Заметив Петра, Андрей с лукавой улыбкой ему подмигнул, и черногорец ответил тем же, удивившись затем, что Зденек, кажется, даже не посмотрел в сторону своего сына. Неужели у них действительно такие плохие отношения, как об этом говорили югославы?
Вот еще знакомые лица — на этот раз румынские. Точнее говоря, лично знаком Петар был только со старшим Михаем, но вот второй (Ацо говорил, что его зовут Димитрие) приколол на лацкан пиджака значок с румынским флагом, так что опознать страну труда не составило. Старший румын увлеченно что-то доказывал идущему рядом невысокому белокурому мужчине, в то время как Димитрие с весьма скучающим видом следовал за ними.
Затем шел Алексей, окруженный целой плеядой незнакомых черногорцу стран, но Петра это не очень сильно расстроило, скорее, ему было даже приятно, что СССР набирает влияние и становится, по-видимому, полноправным членом «семьи великих держав». Неудивительно, что и забот у него прибавилось, но Черногория тем не менее даже не сомневался, что, когда станет немного спокойнее, и на него Алексей время найдет. Все-таки боевые товарищи, как ни крути.
— Алексей! — громкий резкий голос заставил посмотреть на его обладателя и Петра, и Алексея, который остановился и обернулся, в то время как его «свита» расступилась. — На два слова.
К Советскому Союзу из зала вышел Стефан. У Черногории сердце пропустило удар.
Югославия и в их последнюю встречу был человеком заметным, но сейчас он был особенно хорош. Одно появление в зале этого высокого расторопного мужчины заставило словно бы всю атмосферу перемениться, наполниться живой энергией и неким душевным светом — все это чувствовали, Петар был уверен. В прошлую войну Стефан мог поднять боевой дух тысячам несчастных сербских солдат, застрявших на холодном албанском побережье без Родины и надежды, а теперь он мог заставить прислушаться к себе великое социалистическое государство. Война не могла не оставить на нем отпечаток, и Петру лишь предстояло узнать, насколько серьезный, но, как бы странно это не звучало, для международного влияния Югославии она оказалась полезной.
Стефан подошел к Алексею и что-то тихо ему сказал. Черногория с удовлетворением смотрел на внимательное лицо Алексея, который тоже начал говорить что-то Югославии в ответ. Петру оставалось лишь ожидать, благо, долго это делать не пришлось, ведь спустя пару минут они разошлись, и тут, повернувшись, Стефан наткнулся взглядом на Петра. Он на мгновение замер, на его лице отразилось нерадостное удивление, если не сказать шок (почему же?), но Югославия тут же улыбнулся, и это выражение исчезло с его лица полностью. Они двинулись навстречу друг другу, и, когда наконец встретились, оба все еще не могли поверить, что это всё на самом деле происходит.
Они не сразу поняли, что можно сказать, и что нужно сказать. Несмотря на то, что Петар уже тридцать лет считался сыном Стефана, на деле они были едва знакомы. Никто из них, конечно, не был в этом виноват: в мирное время судьба развела их по разным уголкам большой страны, а в военное найти друг друга стало почти невозможно. В отличие от Александра, Стефан даже во время прошлой войны, когда они были рядом, едва ли мог найти время, чтобы спокойно пообщаться с Петром, потому что необходимо было заниматься политической деятельностью и объединять народы, которые веками были разделены всевозможными границами. Сам Петар лишь в этот момент осознал, что в казавшемся уже далеким 1916 году он решил остаться со Стефаном лишь по той причине, что тот его уважал.
Ведь он даже не считал необходимым спрашивать у Петра его мнение, будто он был и не человек вовсе, а собственность — вроде домашней канарейки.
— Привет, — сказал Стефан первым, положив руки на плечи черногорцу. — Ты не представляешь, как я рад наконец тебя видеть.
— Я тоже, — сдержанно улыбнулся Петар. — Мне Ацо рассказал, что ты про меня спрашивал.
— Еще бы, — глаза Югославии в этот момент блеснули каким-то непонятным для черногорца гневом, но он тут же испарился, — у всех, кто хотя бы в теории мог знать. Больше скажу, меня даже Джилас спрашивал, есть ли у Черногории воплощение — раз уж вас теперь тоже народом признали — и если да, то где оно.
— Постой, Джилас? — удивился Петар. — Милован Джилас?
— Он самый.
— Подумать только, — Петар смущенно улыбнулся, — мы ведь с ним тесно общались.
— Да, это мы и выяснили по итогу. Он был даже не очень удивлен, как мне показалось, все-таки о факте существования «воплощений» он, как и остальные, уже раньше от меня узнал.
— Остальные?
— Тито, Ранкович, Кардель. Собственно, мы с ними еще со времен нелегальной КПЮ знакомы, так что я в принципе им доверяю. Впрочем, это все уже неважно, главное, что мы всемером в сборе.
— Чтобы скоро вновь разъехаться по разным концам страны?
— Нет, тут я тебя удивлю. Теперь мы будем жить все вместе в Белграде. Ладно, не в самом городе, все-таки ближе к Овче, но не суть. Там неплохой дом есть, ну и мы его потихоньку восстанавливаем.
Это многое меняло, но по крайней мере больше не пришлось бы в одиночку проводить долгие скучные черногорские вечера. Однако что придет им на смену? Черногория ведь и братьев своих тоже почти не знал. А если они характерами не сойдутся?
— Главное — чтобы с Матеем сейчас все хорошо получилось, — продолжил Стефан.
— А ты что думаешь про него?
— Что касается его дела, я оптимист. Мы сперва долго спорили, но теперь все смирились, что он действительно был нашим информатором среди усташей, потому его должны оправдать. Скажем так: если оправдают Словакию, то Матея — подавно.
— А, да, Ладислава… — Стефан взволнованно посмотрел на уведшего взгляд в сторону черногорца.
— Что-то случилось? — Югославия тоже посмотрел на стоявшего на прежнем месте Лацо.
— Я его обидел только что, — нехотя пробурчал Петар, поправляя волосы.
— Чем же?
— Про руку спросил.
— Да, это ты не подумал, — спокойно сказал Югославия, приобнимая Петра и увлекая его в сторону выхода из здания. — Ты, главное, не переживай — на Неретве хуже было! А с Ладиславом все хорошо будет, как и с рукой его.
Черногории не верилось, но спорить он не хотел. Он даже не спрашивал, куда Стефан его ведет, позволив себе впервые за много лет просто расслабиться и плыть по течению. Братья все равно ушли, ведь пятнадцать минут давно минули. Словно прочитав его мысли, Югославия ответил на не высказанный вопрос.
— Если не против, выйдем на улицу покурим, а то у меня голова уже кружится. А потом можем пойти куда-нибудь пообедать.
— Конечно!
Уже на улице, где Петар наслаждался предложенной Стефаном сигаретой (настоящей! это была даже не привычная горькая папироса), Югославия продолжил говорить, все так же приобняв черногорца за плечи.
— Мы теперь Федеративная Народная Республика Югославия, вот. В прошлом месяце Конституцию приняли, где все народы теперь равноправны, и вы становитесь Народными Республиками. Никаких бановин больше, и прятаться тоже не придется.
— Мы еще и социалисты, — улыбнувшись, сказал Черногория.
— И это главное, — согласился Стефан, а затем рассмеялся — да так заразительно, что и Петру хотелось рассмеяться вместе с ним. — Алексей мне сказал, что ты будешь этому рад, а я даже не поверил как-то, пока не вспомнил ноябрь 1917-го.
— Ну знаешь! Я всю жизнь на заводе провел.
— Я помню, конечно. Я рад, что наша государственная цель теперь полностью соответствует твоему нелегкому жизненному пути.
Стефан сделал паузу.
— И я рад, что нам вообще удалось встретиться.
Нечто неожиданно печальное прозвучало в этих словах. Поняв, что резкая перемена тона смутила Петра, Стефан посчитал нужным его успокоить.
— Я понимаю, что и ты обо мне пока не очень много знаешь, и я о тебе тоже, это правда. Но я настолько долго тебя искал, что уже почти смирился с мыслью, что не найду, — ФНРЮ стряхнул пепел с сигареты и пригладил рукой выбившиеся из прически волосы, затронутые редкой благородной сединой. — Что-то на эмоции меня потянуло, да…
— Знаешь, — осторожно заметил Черногория, — я хотел кое о чем сказать. Точнее, кое о ком.
— Слушаю.
— Вероятно, это мне причудилось, знаешь, после восстания…
— Ничего, — сказал Югославия голосом без всякой ясной эмоции, — если ты хочешь рассказать о чем-то, то спокойно это делай. Мне как минимум стало любопытно.
Петар был уверен, что любопытство выражается не таким тоном голоса и не таким взглядом — пристальным и неотрывным, да и сам Стефан вдруг замер, как струна гусле. Он подозревал что-то нехорошее, это очевидно. Черногория напряженно потер руки и отвел взгляд от Стефана.
— Мне однажды почудилось, что я видел Василия.
Петар снова посмотрел на отца и опять увидел этот гнев в глазах — по-своему жуткий, но насколько же Югославии подходящий! Он и промелькнул всего-то на мгновение, прежде чем ФНРЮ заметно расслабился, стряхнул пепел с сигареты и вновь затянулся.
— Я предлагаю, — сказал он, выдыхая дым, — ни с кем это не обсуждать. Вообще не с единым существом.
— Я и не хотел, — пожал плечами Петар.
— Замечательно. Скажу лишь, что о Василии волноваться больше не нужно.
Черногория верил. Такой стальной уверенности, с которой ФНРЮ об этом говорил, нельзя было не поверить, как не хотелось и узнавать детали. Петру не было, конечно, все равно, и любопытство его захватило, но Стефан своим поведением и своими словами ясно давал понять, что обсуждать эту тему не хочет. Впрочем, Черногория бы тоже предпочел забыть о том наваждении (неужели оно все-таки было реальностью?) и продолжить жить как ни в чем не бывало.
В конце концов война закончилась. Начинались новые времена, времена мирного строительства социализма и развития, и это было в тысячу раз важнее, чем мертвый призрак времен отсталых и темных. Пришло время работать — но теперь на благо всей страны и мира. Не этого ли Петар всю жизнь желал?
***
Александар тоже был уверен, что больше ничего интересного в комнате Данило и Горьяна нет, потому вышел в коридор. Его, правда, порядком нервировало поведение Петра, который, по всей видимости, снова вспомнил о какой-нибудь проблеме (точнее, что более вероятно, ее себе придумал, ведь какие проблемы вообще могут быть у черногорца с машиной за сто тысяч евро?) и вел себя странно. — Перо, что случилось? — спросил Ацо у подошедшего к окну черногорца. — Ничего, — холодно ответил тот, вынув из кармана телефон и что-то читая. Петар вдруг улыбнулся, и Ацо ясно понял, что написать ему мог только один человек. — Ну ладно, — Петар безуспешно попытался сделать вид, что ничего не поменялось, но лукавую улыбку с лица убрать полностью не смог. — Тебе опять Лацо пишет? — открыто спросил Сербия. — Да, пишет, что нам с ним обсудить что-то надо. Я тогда выйду на улицу с ним поговорю и к тебе вернусь, — Петар быстрым шагом направился в сторону лестницы. — А меня тут решил оставить? — возмутился серб, но Петар, повернув голову, беззаботно махнул рукой. — Да что с тобой случиться может? — Ничего себе. И это мне говорит человек, который буквально час-два назад просто заходить сюда боялся. — Ацо, не будь трусом! Пойдем со мной, раз уж боишься, — глаза у Петра блеснули. — Ты боишься, а? Признать подобное было бы выше гордости Сербии, и Черногория это очень хорошо знал. Ну что ж, он своего добился. — Ладно, иди. Я пока загляну в свою лабораторию. Голубки… — вздохнул Ацо, понизив голос, но Петар все равно его услышал. — Ацо, тебе очень везет, что ты мне брат, иначе я бы тебя ударил за подобное, — сказал черногорец, после чего быстро спустился на первый этаж, оставляя Сербию в одиночестве посреди тихого коридора-гостиной. Александар недолго постоял на месте, прислушиваясь к ностальгическому тиканию часов на стене, а потом тоже сошел по лестнице, где все еще горел свет, отчего люстра тонко звенела. Ацо решил на всякий случай быстро осмотреть другие комнаты первого этажа, хотя их осталось всего три: кладовка, мастерская Горьяна и лаборатория самого Сербии, которую ему в холодное время года приходилось делить с Хорватией. К своему великому разочарованию, Ацо не нашел ни в одной из комнат ничего интересного. Кладовая, если не считать уймы всяких принадлежностей для уборки, была пуста, в мастерской Горьяна, где тот мог часами сидеть и бесконечно разбирать и собирать элементы радиоприемников, царила странная чистота и порядок — видимо, уже во время своих визитов после войны македонец решил наконец там убраться, — да и в лаборатории было пусто и уныло. Там не было ни следа бывшей активной деятельности хоть кого-то из братьев, ведь Ацо быстро забросил свое увлечение фотографией после распада страны. Это была одна из вещей, которая напоминала о мирном времени, а в 90-е это было издевательством. Строго говоря, Александру было прекрасно известно, что военное время превращает его в другого человека. Он забывал про прежние интересы (иногда — лишь на время самой войны, но бывало, что и навсегда), зато становился активнее, во много раз решительнее, если не сказать безрассуднее, и ему казалось, что и море ему будет по колено. Однажды он прочитал в какой-то книге про Первую Балканскую войну, что в военное время все сербское королевство превращалось в один большой военный лагерь — словно пчелы при нападении шершня на улей. Тогда-то от природы не очень трудолюбивые сербы (это замечание Ацо проигнорировал, ведь лень, по его мнению, характерна все же для черногорцев) внутренне организовывались и были готовы жить в любых условиях и выполнять любую работу, если это необходимо для нужд фронта. После этого Александар понял, что «любит» войну по той логичной причине, что является сербом. Однако кое-кто в эту логику не вписывался — конечно, речь о Стефане. Он буквально вырос в окружении войны, умер впервые именно от вражеской пули (ему был тогда год или два с момента рождения), участвовал в каждом военном конфликте, где участвовала Сербия, но ни разу даже намека не подавал, что видит в войне что-то положительное. Александар, с одной стороны, мог это понять, потому что войну хорошей не назовет ни один здравомыслящий человек, но, с другой стороны, они и не люди. Стефан прекрасно знал, какие международно-политические последствия имеет выигранная война, более того, он с удовольствием пользовался этими последствиями! Но войну презирал, хотя престиж Югославии на мировой арене после Второй Мировой связывал с войной напрямую, а уж влияние для Стефана было всем. Почему же был такой парадокс в его взглядах?***
1 мая в Мойковце выдался удивительно приятным теплым днем. Солнце приветливо светило, нечасто скрываясь за белыми ватными облаками, зелень уже покрыла неплодородные склоны гор, а с юга дул слабый свежий ветер. Идиллия! Да, так и могло бы быть, если бы на этих склонах как и раньше паслись бы овцы, а не лежали сотни мертвых тел. Конечно, это Черногория, здешние горы привыкли к таким жертвам. Вся природа приспособилась к смерти, почтительно принимая отдавших свои жизни людей в свои ласковые объятия, чтобы их уже ненужные тела стали пищей новой жизни, которая обязательно возникнет здесь, на этом месте. Кто-то уйдет раньше, кто-то — позже, но в масштабах бессмертных гор любая отдельная жизнь — только песчинка в пустыне. Но их все равно надо будет похоронить: и партизан, и коллаборационистов с фашистами, и мирных. Этим надо будет заняться, но явно позже, а пока следовало помочь живым, тем, кто был ранен или по какой-то другой причине вышел из строя. В недавно освобожденном городе был организован и госпиталь, где без устали трудились все, кому позволяли силы, в том числе и Стефан Югович. Он не был медиком, да и знания по этой части получать никогда не хотел, но жизнь вынудила. Сколько войн ему уже довелось пережить? И во время любой из них худшей частью было восстановление после боя. Когда человек держит в руках оружие, он впадает в странное состояние, похожее на дурман, когда мысли работают по-другому, потому что цель одна — выжить. Любое мгновение может стать последним, потому пережить бой — большая победа для каждого солдата, но стоит вернуться из такого состояния в обычное, и человек с головой погружается в безнадегу. Он видит павших товарищей. Видит погибших мирных. Видит сгоревшие дома. Видит уничтожение города и села. Видит и тех, кто еще держится за жизнь, но вот-вот она выскользнет из их окровавленных рук. Они должны были работать на благо общества. Сколько среди погибших было талантливых людей, которые могли бы поменять мир к лучшему, имей они возможность приложить усилия там, где этому было место. Вместо этого они пали, чтобы освободить мир от фашизма. Безусловно, бравая цель, ведь коричневую чуму нужно истребить, чтобы уже будущие поколения никогда с ней не столкнулись, чтобы они знали, что фашизм — чистое зло. Но все же… Помогать раненым было тяжело. Не физически, ведь Стефан был не человеком и уставал намного медленнее, а психологически. Он знал, что далеко не все доживут до конца войны, в отличие от него самого, но их все равно нужно утешать и давать надежду хоть на то, что их потомки будут жить в мире и спокойствии. Так умирать было хоть немного проще. Югославия только вышел из госпиталя и смотрел на знакомые горы. Дальше к югу затихли фашисты, тоже зализывающие раны после длительных боев, в ходе которых они и потеряли Мойковац, потому, если не считать редких отдельных выстрелов вдалеке, было тихо. Какой же это на самом деле красивый край. Для Стефана он был почти родной, хотя он-то жил поближе к морю, но манящие черные горы сопровождали всю его юность, становясь неотъемлемой частью не только горизонта, но и мировосприятия. Они закаляли характер, приучали к постоянным трудностям и заставляли ценить редкие минуты радости как самое великое сокровище. От недолгих размышлений Югославию отвлек голос: — Товарищ майор, — произнес вытянувший по струнке молодой партизан, — всё готово. — Спасибо, товарищ Янкетич, — поблагодарил Стефан, отметив про себя, что партизану явно очень польстило, что он помнит его имя. Югославия направился в сторону тюрьмы, на ходу проверяя свой револьвер. Заряжен. В тюрьме было, откровенно говоря, так же плохо, как и в любой другой — а Стефан-то их повидал немало за то время, что он занимался коммунистами, пока они были вне закона на территории еще Югославии. В любой тюрьме было темно, сыро и тесно — хоть в Белграде в 1934-м, хоть в Мойковце десятью годами позже. Радовало лишь то, что долго тут не придется задержаться. Поприветствовав еще несколько партизан, которые как охранники ходили по низким коридорам, Стефан наконец открыл нужную дверь и вошел в почти пустую комнату, где были трое: два партизана и… — Товарищи, вы свободны, — Стефан кивнул солдатам, и они покинули комнату, оставляя его наедине с третьим человеком. Югославия сел на стул напротив и пристально посмотрел на этого человека. Природа с двумя воплощениями Черногории сыграла поистине злую шутку, иначе как объяснить тот факт, что они были похожи друг на друга как две капли воды? Увидев их впервые, отличить Василия от Петра было невозможно, и только после некоторого времени в их компании можно было заметить, что Василий немного выше, у него темнее глаза, чуть уже нос, но самое главное — у Василия совершенно иной взгляд. Петар, как мог помнить Стефан, не отличался уверенностью в себе, оттого и зелено-карие глаза его смотрели намного мягче и дружелюбнее, и пусть он тоже нередко мог разглядывать других людей, словно те были неодушевленными предметами, он никогда не пытался показать какое-то свое превосходство, как не пытался и скрывать свои чувства. Василий же и раньше, и сейчас смотрел безэмоционально, ещё и словно бы снизу вверх. Несмотря на крайне болезненное пулевое ранение в живот, из-за которого он был вынужден сидеть полусогнувшись, Королевство Черногория все старался демонстрировать свое главенство в ситуации. Раньше у него бы могло это получиться. Но многое изменилось даже за тридцать лет. — Итак, Василий Зечевич, — начал Стефан, решив не тратить время, — мне казалось, у меня была к тебе вполне ясная просьба. К тому же не столь тяжелая. — Да. И свою обязанность я выполнил. Твоего отца я застрелил. — А ты почему в живых остался? — А это вопрос Лазарю, — холодно ответил Василий, но Югославия чувствовал в его словах насмешку. — У него револьвер дал осечку. — И в твоем револьвере был лишь один патрон? — Нет. Но самоубийство — грех. — Грех, — Стефан покачал головой. — Ну конечно. А быть фашистом — это тогда что? — Фашистом? — Черногория внезапно даже усмехнулся. — Я не сторонник расовой теории. Гитлер мне тоже не кумир. По-твоему, если я против Караджорджевичей, то я сразу фашист? — Нет, фашистом тебя делает не это. Я такими словами не разбрасываюсь, да будет тебе известно. Ты фашист, потому что сговорился с немцами и итальянцами. — Ты можешь это подтвердить? — Тебе еще и подтверждения нужны? Это здравый смысл и банальная логика. Ты сражался сейчас против партизан, будучи на стороне коллаборационистов. Ты убивал тех, кто за нашу свободу бьется. — За «нашу» свободу? Это за чью же? — Ты прекрасно знаешь, о чем я, — прошипел Стефан. — Я тебе уже говорил. Свобода Черногории неотделима от свободы югославянства. — И много дала Черногории ваша «Югославия»? — глаза Василия холодно блеснули. — Где обещанное развитие? Равноправие? Изобилие? Чего вы добились за тридцать лет? Стефан был готов к этому вопросу, потому что часто размышлял об этом сам. — Я согласен, что времена монархии не дали нам прогресса, ведь реакционные элементы были слишком сильны. Однако эта война поменяла многое. Кто теперь гонит фашистов? Партизаны, то есть коммунисты. У коммунистов, да будет тебе известно, есть продуманный план коренного преобразования общества. Посмотри, во что превратился Советский Союз. Мы можем сделать то же самое, в том числе и здесь. — Сомневаюсь, — равнодушно сказал Королевство Черногория и замолчал. Стефан понял, что он хочет заставить Югославию говорить и дальше, но не реагировать, чтобы вывести его из себя, потому он тоже решил сделать паузу в диалоге. Василий это заметил, вновь пристало посмотрел Стефану в глаза. Тот взгляд не отводил, но все еще молчал. Так продолжалось минуты две, но все-таки Василию пришлось говорить. — Ты, помнится, и моему сыну светлое будущие обещал. — Моему сыну, Василий, — подчеркнул Югославия. — Петар — мой сын. Тебе он был совершенно безразличен всю его жизнь. — Тебя это удивляет? — Черногория поднял брови, словно он действительно не ожидал от Стефана таких слов. — Я тебя вырастил как собственного сына, а ты готов этим пренебречь ради Петра? — Я тебе очень благодарен, но почему ты к Петру относился иначе? — Хм, — Черногория откинулся к стене, — угости сигаретой, тогда и расскажу. — Обойдешься, — резко бросил Югославия. — Давай рассказывай. У меня нет времени целый день с тобой сидеть. — Что ж, отвечу кратко: Петар стал бы совершенно непригодным воплощением. Он не хотел учиться. Не интересовался политикой. Он нерешительный. Не умел добиваться своего. У тебя эти качества есть в достатке. Но у него — нет. — Значит, появятся. Он еще молод, у него вся жизнь впереди. Научится тому, что надо. — Не появятся, — спокойно сказал Черногория. — С чего ты взял? Василий усмехнулся, хотя взгляд у него остался таким же бесчувственным. Стефану это очень не понравилось. — Почему тебе он так важен? — задал Черногория ответный вопрос. — Наследники — это причина будущей смерти. Так зачем они нам нужны? — Ты ведь меня растил. И хорошо это делал. Возможно, даже любил, ну или хорошо прикидывался. — Да, потому что ты должен был стать наследником Лазаря. Только Лазаря. — Понятно, — выдохнул Стефан, смотря на стену. — И для тебя я угрозы не представлял. Ты не ожидал, что мои аппетиты простираются далеко за пределы Сербии. С Петром же все было однозначно. — Да. — Значит, ты хочешь знать, почему мне интересен Петар, — Югославия скрестил руки на груди. — Я отвечу. Я, видишь ли, оптимист, но и реалист при этом. Я хочу, чтобы южные славяне наконец смогли построить процветающее общество. Народное счастье — моя путеводная звезда. «Та самая звезда, что и на моей кокарде, и на нашем флаге». — Я не питаю иллюзий, что доживу до того момента, когда мы сможем этого добиться. Этот путь будет тяжелым и долгим, а недругов я себе наживу немало, так что нет никакой гарантии, что меня не убьет однажды какое-нибудь воплощение. Кто тогда продолжит мое дело? Мои сыновья. — Я уверен, что если тебя убьют, это будет один из них. — Ну что ж, — Стефан пожал плечами, — такова судьба. Значит, я ошибся. Но это будет нескоро, так что в данный момент я знать этого не могу. А тот же Петар вообще-то очень приятная личность, и мне интересно, что из него получится. — Как я сказал, ничего не получится. — Что это должно значить? Черногория выдержал паузу. — Я его видел. Он сейчас очень далеко. Возможно, я знаю, где именно. — И где? — Югославия начинал выходить из себя. Его раздражало поведение черногорца, затягивавшего разговор своими вопросами. — У меня есть условия. Выполнишь — скажу. «Не впервой мне договариваться с фашистами, — задумался Стефан, — хотя это мне порядком набило оскомину. Впрочем, хотя бы выслушать стоит». — Выкладывай. — Во-первых, — у черногорца сверкнули глаза, — я получаю свободу. Во-вторых — остаюсь жить в Подгорице. — Смеешься? — Ничуть. И правда — Василий, по всей видимости, говорил совершенно серьезно. Стефан вздохнул и поднялся на ноги. Они не договорятся. Пора было заканчивать. — Пошли. На улицу. На улице было все так же хорошо и тепло, еще и дышалось во много раз лучше, чем в душной камере. Василий и Стефан насколько возможно расторопно пошли за город, где не было ни людей, ни зданий, зато открывался потрясающий вид на горы. — До сих пор дух захватывает, — сказал Стефан, сам не понимая, зачем. Вероятно, сказалась старая дружба, точнее, любовь сына к отцу. Бесконечно давно это было. — Мне жаль, что так всё закончилось. Черногория искоса взглянул на Югославию, который отошел на несколько шагов назад и достал из кобуры пистолет. — Ты понимаешь, что если меня убьешь, то не найдешь Петра? — Да, — вновь проверив оружие, ответил Стефан. — Значит, он меня найдет. — Сомневаюсь. Вряд ли он вообще выберется оттуда, где находится сейчас. — Он… — Стефан задумался. — Он в тюрьме? — Нет. — Тем лучше. Что ж… У тебя есть последние слова? Василий безразлично посмотрел Югославии в глаза. — Ты настолько неблагодарный, что действительно хочешь меня застрелить? — Я не хочу, — откровенно сказал Стефан, — но я обязан. У тебя был шанс сохранить о себе добрую память. Сохранить к себе уважение. Знаешь, если бы ты помогал партизанам, я бы, наверное, даже рассказал о тебе Петру, чтобы у него сложился более приятный образ. Но я не могу врать. Черногория ничего не ответил, а просто вновь посмотрел вдаль, в горы, пока Югославия продолжал говорить. — Ты можешь себе представить, какой это позор? Пятьсот лет борьбы за свободу, которые ты предал, — Василий и на это не отреагировал. — Я так понимаю, сказать тебе нечего? — Это бессмысленно, — наконец сказал Черногория. Холодно и бесстрастно. — А тебе предстоит узнать, что я был прав. Стреляй уже. Югославия глубоко вздохнул, закрыл глаза, поднял пистолет и выстрелил. Он услышал глухой звук падения тела на землю, отвернулся и открыл глаза. Всё кончено. Он ничего не почувствовал. Абсолютная пустота — ни печали, ни раскаяния, ни гнева. Стефан тридцать лет назад смирился с тем, что Василия больше нет, он принял его смерть еще до того, как она его настигла, потому теперь, когда это наконец произошло, это ощущалось естественно. Так и должно было быть, и он вернул все на круги своя. Стефан вложил пистолет в кобуру и, не смотря на тело, пошел обратно в город. Его ждали подчиненные, прекрасно знавшие, что нужно будет закопать тело, так что дело Югославии было сделано. Ему хотелось разве что умыться и стереть с лица дорожную пыль, но он был готов продолжать борьбу. Его ждали в штабе, Стефан туда и направился, размышляя над тем, какую тактику следует использовать против фашистов, когда фронт сместится южнее — а рано или поздно это точно произойдет.
