Вocтoчнoeвpoпeйcкий синдром

      Прицел, выдох — и нажатие на спусковой крючок. Отработанный многими годами алгоритм, ни одного сбоя за все время, и враг падает на землю. Лайош еще несколько мгновений сидел, не двигаясь, а затем опустил винтовку.       Когда-то все эти же действия вызывали у него радость, доходящую до эйфории. Убить человека, который убивал твоих же граждан! Правда, это чувство быстро пропало, превратилось в работу, которую венгр выполнял хорошо, но без прежнего удовольствия.       Тогда он убивал русских. Сейчас ему вовсе не было разницы: русский ли, немец ли, — иногда он даже не замечал, к какой армии принадлежал враг. Почему он должен сопереживать русским? Большевики всегда хотели уничтожить и поработить Венгрию — воспоминания о недолгом коммунистическом правлении прочно засели в голове, и допустить повторения этого Лайош не мог. Он видел советские города, и знал, что даже до их разрушения оружием «Оси» это были места, лишенные всякой красоты. Гонвед сжал губы, перезаряжая винтовку. Армия безбожников-коммунистов уже захватила Дебрецен — его Дебрецен! — и Лайош, как настоящий потисский цивиш, воспринимал это как личную трагедию, как удар в самое сердце. Варвары не оставят от его дорогого города ничего, уничтожат все прекрасное, все то, что строилось последние двадцать лет, когда расцвела его родина, преобразилась, стала лучше, чем когда-либо…!       Почему он должен сопереживать немцам? Они выкачивали все венгерские ресурсы, даже не платили за них деньги, а затем забрали лучших сынов Отечества и отправили на Восток — убивать русских, а когда те дали отпор, именно венгры должны были прикрывать отступающие — нет, убегающие немецкие части, не имея ни снаряжения, ни боеприпасов, ни лекарств. А потом немцы пришли сюда, и снова они используют страну святого Иштвана как свой барьер, постепенно ее уничтожая или оставляя на разорение русским.       А вообще Хайду надеялся, что даже чаще, чем в русских или немцев, он попадал в румын. О, этих тварей мадьяр ненавидел особенно рьяно! Чистая бесконечная ненависть — хотя нет, ненависти достойны лишь равные, а румын венгр презирал, да настолько, что от единого произнесенного румынского слова его начинало едва ли не физически мутить. И так было еще даже до румынского вмешательства в венгерские дела и Трианона, а уж после этого его презрение возросло еще больше. А сейчас эти цыганские дети еще и к советской армии присоединились с единственной целью — насолить венграм, которые, дескать, веками их унижали!       Лайош перезарядил винтовку.       — Как же, курва, холодно, — тихо выругался он, прислоняясь к стене и сжимая непослушные от мороза пальцы в кулак. В прошлые годы будапештский январь ему казался теплее, но явно не в этот раз.       Стоило ему двинуться лишь немного ближе к окну, как его тут же оглушил свист пролетевшей мимо пули. Мадьяр инстинктивно пригнулся, закрыл ладонью пострадавшее из-за громкого звука ухо, обернулся.       — Это что, в меня стреляют? — с удивлением спросил у самого себя он. Высовываться еще раз и проверять ему не очень хотелось. Он не горел желанием на самом деле погибать, уж точно не сегодня и не по такой идиотской причине. Однако его заметили. Действительно, русские вытеснили немцев уже за самый Дунай, и странно было бы, если б Лайош, засевший в здании возле самой набережной Франца Иосифа, смог спокойно оставаться здесь и дальше, отстреливая оккупантов. Лайош поднял винтовку и переполз к лестнице. Здесь было не очень безопасно, от обстрелов здание сильно пострадало, потеряв часть одной из стен и несколько верхних этажей, но это лучше, чем ничего. Он даже представить боялся, с какими разрушениями столкнулись более восточные районы Пешта. А уж что сделают с островом Чепель и его заводами, и думать не хотелось. Пускай венгерская промышленность несколько лет уже работала исключительно на благо Германского Рейха, но ведь работать приходилось именно венграм!       По лестнице Лайош спускался неторопливо, замирая на каждом этаже и прислушиваясь. Его «укрытие» как будто берегло его не только от вражеских пуль, но и от ощущения войны. Венгр словно бы не слышал, как летают самолеты, как бомбят его столицу, как взрывают здания — с тем же успехом можно было набить уши ватой. Сейчас же на венгра свалились все эти звуки одной грохочущей какофонией, несмотря на то, что уже, кажется, началась ночь. Нет, не затихали в этом городе бои ни на секунду.       На улице, ожидаемо, было холодно и лежал снег, смешанный с грязью и каменной пылью. Лайош вновь огляделся: здесь уже были и другие солдаты, преимущественно также гонведы, хотя и немцев было немало. Не должны ли их были отправить в Буду, на другой берег Дуная? Лаци видел несколько дней назад, как немцы буквально толпами проходили по мостам, которые после этого взрывали — какое право они вообще на это имели? — однако сейчас осталось только два моста: Эржибет, рядом с которым Лайош и находился, и на котором было видно лишь немногочисленных военных, и Цепной мост имени графа Сечени, как любил его называть Матьяш, отец самого Хайду.       Не собираются ли и их взорвать?       «Может, и мне надо в Буду?» — подумал Лайош. Нет, сперва стоит выяснить, есть ли в этом необходимость. Из источников информации в Будапеште у Хайду почти ничего не осталось: кто эмигрировал, кто погиб, кто залег на дно. Был единственный вариант — поспрашивать у других гонведов, вдруг тем что известно. С этой мыслью Лайош быстрым шагом подошел к группе солдат, стоявших у входа в двор дома-колодца, прямо перед открытой площадью. Не самое безопасное место, зато к мосту близко.       — Здравия желаю, — поприветствовал товарищей по несчастью Лайош. — От командования что слышно?       Судя по их непонимающим взглядам, гонведы были не очень рады незнакомцу, пускай и в венгерской форме, но один все же ответил.       — Русские всё наступают, а нам командование говорит стоять здесь.       — А в Буду? Швабы разве не туда ушли уже почти все?       — Ушли, — хмуро отметил еще один солдат.       Лайош понял, что ничего толкового не услышит. Он попрощался с гонведами, пожелав им удачи, и отошел к краю дома. Нет, нужно бежать в Буду, это однозначно. Сдаться в плен к русским — самоубийство, сдаться в плен к румынам — позор, после которого лучше бы совершить самоубийство. В Буде будет возможность собрать силы и занять намного более выгодные позиции: благодаря расположению этой части города, ее гораздо легче оборонять, чем брать. Да и Пешт оттуда видно, как на ладони.       Окончательно решив, что делать дальше, Лайош столкнулся с очередной проблемой, точнее с самой очевидной: перед мостом — огромное открытое пространство, куда выходить, мягко говоря, смертельно опасно. Но что поделать? «Кто не рискует, тот не пьет шампанского», подумал Хайду. Осталось собраться с силами и просто бежать. Лайош глубоко вздохнул и перекрестился. Он и не такие подвиги совершал.       Итак.       На старт.       Внимание.       Марш!       Лаци сорвался с места и, не оглядываясь по сторонам, побежал через дорогу к мосту. Все заняло лишь несколько секунд, но венгру казалось, будто путь до моста длился целую вечность. Сердце грохотало в ушах — или это были звуки от взрывов неподалеку? — но Лайош знал, что нельзя останавливаться. Двести метров до другого берега — совсем немного, стоит лишь быть внимательнее и ни на мгновение не позволять себе останавливаться, как бы сильно не обжигал легкие морозный воздух. Лаци вновь собрался с силами и продолжил свой путь, однако бежать пришлось медленнее, ведь весь мост был завален какими-то ящиками и мешками, маневрировать между которыми было затруднительно.       Четверть моста была пройдена, когда сквозь звук собственного сбившегося дыхания и стучавшего сердца Лайош услышал взрыв, но это был не взрыв где-то далеко, не удар артиллерии, это было что-то иное, и что-то совсем рядом. Хайду не успел среагировать и принять какое-то решение, когда взрыв прогремел еще ближе. Внезапно весь мост задрожал, словно при землетрясении, Лайош не мог устоять на ногах, и понять он смог лишь то, что под ногами уже нет опоры, и вместе со всеми ящиками, мешками и опорами моста он летит вниз.       Сердце замерло. Дыхание остановилось.       Мир исчез.       Осталась темнота. Я признаю тебя своим сыном и нарекаю тебя Лайошем, в честь короля Лайоша Великого.

Еще венгр? Как будто одного нам было мало.

У меня теперь свой брат есть, не могу же я все время тебе уделять.

Я скорее приму православие и начну праздновать Славу, чем стану «мадьяром». Не много ли вы о себе возомнили для народа, половину которого составляем мы, хорваты?

Ну так и ты знаешь сербский, но со мной тоже на нем не говоришь.

Если сделаешь то, о чем тебе говорит немец, можешь домой не возвращаться.

      — Нови леш. Личи на jош једног Мађара.       — Стварно, јесте Мађар. Толико људи је већ убијено тамо у Будимпешти.       — Наравно… Чекај, мислим да није мртав! Погледај, има пулс.       — Немогуће. У леденом Дунаву? У јануару?..       Холодно. Больно. Вода. Прикосновения.       Вокруг ничего нет, только черно-серые пятна, тихие разговоры и странные запахи. Глаза закрываются сами собой, и даже голос, казалось бы, звучащий совсем близко, не может этому помешать.       Здесь тепло. Койка значительнее мягче той, что была в Будапеште. Это госпиталь: здесь пахнет лекарствами и спиртом, в меньшей степени — кровью и смертью. Тут много людей, но все говорят на непонятном языке. Венгерский, кажется, никто не понимает.       Лайош не знал, сколько времени прошло: неделя? две? месяц? Ему казалось, что кроме этого госпиталя больше ничего в мире не существует. Здесь было очень тихо, и венгр слышал собственные мысли, представлявшие в этой обстановке единственные фразы, которые он вообще понимал. Сначала ему казалось, будто он умер, а так сюрреалистично выглядит тот свет, где Лайош будто бы никого не интересует, никому он будто и не нужен. Войны нет, потому так тихо. Быстро он смекнул, что все-таки рай и ад никто никогда не описывал как госпиталь, так что Хайду, очевидно, был все же живой. «Не то чтоб есть разница», — думал он.       «Его» врач с ним не разговаривал, ни разу даже словом не обмолвился. Почему «его»? Хайду случайно заметил, что по сравнению с остальными, кто к нему приходил и кого он, оказывается, все же заботил, один врач появлялся все же чаще. Или это так казалось? Возможно, мадьяра чем-то привлекли его черные, словно лакрица, глаза, потому он его и запомнил, а полутьма палаты делала его еще таинственнее. Черноглазый доктор был единственным, кто улыбался Лайошу, пускай и сдержанно, вместо приветствия. Лайош пытался улыбнуться в ответ, но чувствовал, что безуспешно. В первый раз он попробовал даже заговорить по-венгерски («ну хоть пару слов-то он разберет, правда?»), однако врач непонимающе на него глянул и только пожал плечами. И все же Хайду нравилось, когда приходил именно он, потому и нарек про себя этого врача «своим».       Уже пару дней состояние позволяло Лайошу перемещаться по палате на собственных ногах, хотя в первый раз, когда он попытался подняться с койки, его как будто током ударило, настолько сильно болело всё. Однако регенерация делала свое дело, и совсем скоро он принялся наматывать круги по комнате, иногда сопровождаемый нечитаемым взглядом черноглазого доктора. Тот все еще ничего не говорил, и то хорошо.       Однако в этот день случилось нечто новое. Венгр не знал, сколько было часов, когда из дремоты его выдернул резкий окрик «Лайош!», от которого Хайду проснулся мгновенно и тут же сел на койке. Перед ним стоял уже привычный черноглазый доктор, хотя выглядел он как-то странно, а рядом — еще какой-то мужчина, на этот раз в военной форме. Лайош попытался было разобрать, чья именно это форма, но пришел к выводу, что ее элементы были взяты от обмундирования самых разных армий. То есть это мог быть вообще кто угодно…       Черноглазый доктор обратился к солдату, тихо ему что-то сказав, вновь посмотрел на Лайоша.       — Как вы себя чувствуете? — спросил на чистом венгерском солдат. Хайду, не ожидая подобного, несколько секунд пытался осознать, не показалось ли ему, но нет — здесь действительно есть человек, говорящий по-венгерски!       — Н-неплохо, — запнувшись от волнения, сказал Лайош. Солдат и доктор обменялись репликами, и венгр наконец понял, что первый был всего лишь переводчиком. Но самое главное — он тоже венгр!!! Значит, в этом месте есть венгры, то есть Лайош не мог находиться слишком уж далеко от дома.       Потом он подумал чуть больше секунды и осознал, что может быть на румынской земле. Это бы объяснило, почему тут есть говорящий на венгерском человек. Вместе с тем Лайош не горел желанием раньше времени исполнять свою идею и уходить в мир иной. Румыны все-таки достаточно недалекие, так, может, удастся от них сбежать? А может, и этого делать не придется, и венгр сможет их убедить в том, что он на самом деле совершенно гражданское лицо, случайным образом оказавшееся там, где румыны его нашли? А можно ведь сделать еще проще и прикинуться румыном! Хотя нет, это еще унизительнее, чем плен.              Последовал ряд вопросов от черноглазого врача, сопровождаемые переводом от солдата, на которые Лайош послушно отвечал. У вас кружится голова? До сих пор звенит в ушах? Что-нибудь болит? За последние пару дней стало легче? Провалов в памяти нет?       Казалось, список вопросов был бесконечен. В какой-то момент Лайош даже поймал себя на мысли, что он как будто бы уже на них отвечал когда-то. Или ему кажется? Это как с некоторыми снами: бывает такое, что во сне тебе кажется, будто ты уже видел точно этот сон когда-то до этого, а потом просыпаешься и осознаешь, что нет, просто показалось. Однако сейчас венгр точно знал, что помнит далеко не все, что произошло за последнее время, хотя и не знал, о каком именно промежутке времени идет речь.       Наконец допрос был окончен.       — Вам следует пройти с нами, — сказал солдат уже самостоятельно, протягивая Лайошу пальто. Теперь-то венгр осознал, что было странного в черноглазом докторе сегодня — обычно он всегда был в медицинском халате, а на этот раз — в черном укороченном плаще. — С вами хотят поговорить.       — Поговорить? — переспросил Лайош, надевая пальто. — Кто?       — Мы не можем этого рассказать, — сухо ответил солдат.       Что ж, раз не могут, то Хайду не собирался допытываться. Он молча последовал на выход за черноглазым доктором, в то время как за ним шел солдат. Сейчас Лайош действительно чувствовал себя пленным, и ощущение, что прямо за спиной идет человек с огнестрельным оружием, которое, не мешкая, он готов будет применить, если сочтет необходимым, еще более угнетающе воздействовало на венгра.       Лайош наконец увидел и другие помещения того места, где находилась «его» палата. Оказалось, это был довольно большой дом или, что еще вероятнее, казарма. Пока они шли по длинному холодному коридору, Хайду осознал, что остальные комнаты здесь были намного больше, и предназначены они были для нескольких десятков больных и раненых (хотя по стонам и крикам боли можно было подумать, что здесь не меньше пары сотен).       А на улице было холодно. Очень холодно, и даже с обычной дебреценской зимой не могло это сравниться. Шел небольшой снег, зато дороги были завалены сугробами, для которых однозначно не подходила легкая обувь венгра, но он не жаловался. В конце концов пальто тоже было создано явно не для такой погоды. Оторвав взгляд от земли, Лайош наконец посмотрел и на другие вещи, которые его окружали.       И лучше бы он этого не делал.       Ни одного целого здания в округе. Наверное, Будапешт выглядит сейчас почти так же, но там ведь до сих пор идут бои (наверное?), а здесь все казалось вымершим, убитым. Разрушенные здания — когда-то, очевидно, очень красивые, но сейчас они смотрели на венгра черными оконными проемами, а другие представляли собой просто кучу мусора и камня, при взгляде на которую ничего не говорило, что когда-то это был дом. От одного здания, которое они прошли, осталось только две внешние стены, образовывающие прямой угол и походившие больше на скульптуру современного художника, чем на дом.       Венгрия поежился то ли от мрачной атмосферы сожранного войной города, то ли от снега. Даже тот факт, что на улицах было достаточно много людей, не избавлял его от липкого, скользкого чувства страха. Неужели его Дебрецен теперь выглядит так же? А может, там дела еще хуже. Что застанет он, потисский цивиш, когда туда вернется? Заиграет ли еще орган в Большом храме? Будут ли танцевать студенты в зале Университета? Поставят ли «Бан Банк» в театре имени Чоконаи?       Возможно, не существует уже всех этих мест. От них могли тоже остаться лишь две стены или груда кирпича.       Лайош понял, что от таких мыслей готов разрыдаться прямо здесь, а это делать категорически нельзя. Потому он попробовал отвлечься и поговорить-таки с черноглазым доктором. Они же смогут найти общий язык?       — Sprichst du Deutsch? — спросил венгр, поравнявшись с доктором. Тот не сразу понял, что вопрос адресован ему, потому что лицо его на мгновение приобрело очень растерянное выражение, но он быстро собрался и однозначно ответил.       — Nein.       — Français?       Доктор снова помотал головой. Общий язык оказалось найти не так просто. Тогда Лайош сделал еще одну попытку.       — Românește?       Доктор оказался еще более сбитым с толку. Дело начинало приобретать странный оборот: если он не говорит по-румынски, то он не румын. А если он не румын, то они, вероятнее всего, не на румынской земле. Это обнадеживало, но и пугало одновременно. Может ли что-то быть хуже Румынии?       — Вы хотите что-то передать? — устав от попыток венгра, спросил солдат из-за спины.       — Я хотел просто поговорить с господином доктором.       — Зачем?       Действительно — зачем? Хайду хотел развлечься, занять себя хоть чем-то приятным, но по тону солдата было очевидно, что такая причина ему не понравится. Надо придумать что-то похожее на правду, но убедительное.       — С ним мы здесь видимся чаще всего, а до сих пор ни словом не перебросились. Это же неправильно, людям же разговаривать надо друг с другом, вы так не считаете?       Черноглазый доктор обернулся, быстро глянул на Лайоша, затем на солдата.       — Се е во ред?       — Така е.       Доктор кивнул и продолжил путь. На этот раз сбит с толку был венгр. Он, конечно, догадался, что доктор спросил, все ли в порядке, но… Это еще что за язык? Он вообще в Европе или уже нет? Если не в Европе, это очень, очень плохо. Как же тогда домой добраться?       Шли они где-то двадцать-тридцать минут, когда наконец оказались перед дверью невысокого простого здания, не имевшего архитектурных излишков и являвшегося, по-видимому, не очень богатым жилым домом. По сравнению с другими зданиями это было хотя бы целое.Доктор резко развернулся, из-за чего Лайош даже дернулся, и выжидающе глянул на солдата. Венгр тоже оглянулся.       — Ваши руки, — скомандовал солдат, доставая наручники, и Хайду, поняв, что от него хотят, послушно вытянул руки вперед.       — Вы настолько мне не доверяете? — попробовал пошутить он, но солдат даже не отреагировал, молча выполняя свою обязанность. Лайош почувствовал себя униженным.       — Ослободени сте, — сказал доктор, на что солдат кивнул. Доктор открыл дверь и пропустил Лайоша вперед, а затем проследовал за ним. Тяжелая дверь с грохотом захлопнулась.       Опять коридор. На этот раз было тепло и пахло пылью и бумагой. У венгра не было времени рассматривать помещение, потому что врач положил ему руку на плечо — даже сквозь это прикосновение Лайош чувствовал, сколько силы в этих руках, — и повел Хайду дальше. Еще одна дверь. Доктор постучал, и когда с той стороны послышалось «Влезете!», распахнул дверь, вновь пропуская венгра вперед.       Здесь было не очень светло, примерно как в палате в госпитале. И вновь насладиться интерьером не позволил доктор, который указал рукой на одиноко стоящий у противоположной от входа стены стул. Ладно, решил Лайош, занимая указанное место, он же разговаривать сюда пришел, в конце концов.       А с кем, собственно?       Тишину помещения в эту секунду нарушил щелчок, и Лайош инстинктивно зажмурился от ударившего прямо в глаза вообще-то весьма тусклого света лампы. Затем он услышал звук закрывающейся двери.       Когда он наконец смог открыть глаза, он увидел перед собой другого человека. Очень высокого, с длинными ногами в темно-зеленой военной форме. Затем Лайош перевел взгляд на его гладко выбритое лицо, усеянное шрамами, тонкие губы и прямой нос. Что-то было бесконечно знакомое в этих чертах, но что именно?       — Добрый вечер, Лайош, — обратился к нему мужчина на венгерском с легким славянским акцентом. Услышав голос, венгр наконец все понял.       — Черт возьми! — воскликнул он. — Боже милостивый, быть такого не может… Иштван?!       Серые глаза недобро блеснули в полумраке.       — Стефан. А ты кого думал увидеть?       — Нет, я не… — Лайош как будто забыл все слова разом, причем сразу на всех известных ему языках.       Не то чтобы он совсем не ожидал встретиться с Югославией, но делать это в таких условиях совсем не хотелось, да и самого Иштвана — Стефана — узнать было можно, но проблематично. Дело было даже не в том, что он по какой-то причине решил перестать носить усы, из-за чего лицо его выглядело радикально иначе, но хотя бы потому, что его волосы, всегда бывшие темного-каштанового, почти шоколадного цвета, в чем Лайош мог бы поклясться, сейчас были совершенно белыми!       — Что у тебя с волосами? — задал венгр самый волнующий в данный момент вопрос. Стефан как будто надеялся на что-то другое, но слишком удивленным он не выглядел. Югослав сел на табурет напротив Лайоша, но у противоположной стены, затем открыл лежавшую слева от него на столе тетрадь и сделал там запись карандашом. После этого он одним плавным движением достал из кобуры пистолет — в этот момент венгр напрягся, не зная, что может прийти в голову югославу, — и положил его на стол.       — Во-первых, прекрати мне тыкать. Во-вторых, для тебя я теперь «товарищ подполковник», — сухо проговорил Стефан, поднимая взгляд на Лайоша. — Хотя не дорос ты еще, чтоб мне товарищем быть. Если следовать правилам протокола, то «господин полковник».       Поглядите-ка на него, «товарищ подполковник»! Не много ли о себе этот серб возомнил?       — Подполковник в армии, которая против нас неделю продержалась, тоже мне достижение, — сказал Лайош шепотом, но недостаточно тихо. Стефан его услышал.       — Лацика, ответь мне на один вопрос, — Югославия продолжал пристально смотреть на венгра, — ты жить дальше планируешь? Или я могу не тратить на тебя время?       Лаци едва ли не физически стало плохо от того, как звучало из уст серба это уменьшительно-ласкательное «Лацика», которое даже Ладислав не использовал уже лет шестьдесят.       Нет, откровенно говоря, Стефан никогда не был слишком уж приятным человеком, свидетельством чего был хотя бы тот факт, что с ним общался отец Лайоша, а тот имел симпатии к весьма своеобразным личностям. Но если Зденек, еще один его друг, хотя бы пытался делать вид, что принадлежит к какой-никакой европейской христианской цивилизации, то Стефан собрал в себе самые ужасные варварские черты, которыми может обладать личность. Он всегда был агрессивным, хотя скрывал эту первобытную агрессию за хитростью и вообще-то довольно привлекательной внешностью, которая усыпляла бдительность окружающих. Кроме того, югослав давно зарекомендовал себя в межгосударственном обществе как человек, для которого стремление к власти является целью жизни. И если убийство Королевства Сербии, лежавшее на его совести, с некоторой оговоркой можно было бы счесть вполне законным, то вот участие Стефана в заговоре против собственного короля, моментально ставшее главным объектом слухов и обсуждений в 1903 году, мало походило на действие, на которое имело право воплощение. После прошлой войны — вероятно, на основе сомнительной репутации Стефана в их сообществе, — рождались и более смелые предположения: например, что он приложил руку к убийству Османской империи, с которым его связывали целые десятилетия личной ненависти и века национальной вражды, и даже к смерти Австро-Венгрии.       Последнее можно было бы счесть совсем абсурдным, ведь все сходились во мнении, что это было закономерное самоубийство, которое по правилам и традициям и мог совершить Рудольф, хотя произошло это слишком рано, когда формально австро-венгерская империя еще существовала. Вот только однажды Матьяш, который был именно тем, кто обнаружил тело австрийца, случайно проговорился, что «как-то странно это было сделано». И пускай Лайошу было известно, что в этот момент времени Стефан физически не мог быть в Вене, это совсем не значит, что он не имел к этому отношения. Мог ли он заставить кого-то из своих сыновей совершить такое убийство? Или кого-нибудь из детей Чехословакии, ведь Рудольфа ненавидели они все?       Как бы то ни было, Стефан стал действующим воплощением уже в 67 лет — очень ранний возраст для такой серьезной должности. Самому Лайошу в этом году исполнялось ровно столько, но он совсем не чувствовал себя готовым принять ответственность — откровенно говоря, он вряд ли взялся бы даже какой-нибудь город представлять, а тут — целую страну, да еще и в военное время! Да никто от него подобного и не требовал. Согласно неписаному правилу, лучший возраст для получения власти составлял сто лет, хотя в последние десятилетия на практике утвердился промежуток от девяноста до ста двадцати лет как оптимальный. Над теми, кто был старше этого возраста, посмеивались из-за их нерешительности и инфантилизма (даже когда на самом деле запоздалое «вступление в должность» было следствием объективных причин, а не реальных особенностей характера), младше — банально считали неразумными детьми, и иногда общество могло даже отказаться признать их своими полноценными членами. Подобная участь обошла Стефана лишь по той причине, что у него, как и у Матьяша со Зденеком, не осталось прямых предшественников, которые могли бы представлять их территории до их «зрелости». Но тут была проблема: у Матьяша и Зденека был только Рудольф, который умер без их ведома и тем более воли, то вот Стефан убил Королевство Сербию самостоятельно, значит, он сделал это именно с целью захватить власть.       И насколько бы Лайош ни разбирался в людях, с Югославией он общался слишком мало, а тот всегда был очень загадочен, несмотря на свою варварскую природу, чтобы его можно было так просто прочесть. Да и с момента их последней встречи прошло больше тридцати лет! Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что Стефан изменился. Хайду чертовски жалел, что все эти годы он был слишком увлечен родным Дебреценом и защитой венгерского протестантизма, чтобы хотя бы на время приехать в Будапешт и узнать у отца, который вынужден был поддерживать с югославом контракт, как следует с ним общаться. Справедливости ради, Лайош между делом задавал подобный вопрос в переписке с Александром, Матеем и Павлом, но те тоже жили слишком далеко от Белграда и были не в курсе, чем занимается и как себя ведет их отец.       Однако сейчас это было уже совсем неважно. Хайду не хотелось это признавать, но Югославия его пугал. Он был человеком непредсказуемым, и потому сейчас никаким образом провоцировать его не хотелось, ведь лежащее на столе оружие было, очевидно, заряжено. И пускай венгру было пока непонятно, что от него хотят, он не горел желанием умереть снова — только на этот раз уже навсегда.       Больше всего венгра раздражало, что он не мог найти к Югославии подход. Лесть на национальной почве? Стефану было это как будто безразлично. Поиск общих, проблем, которые бы могли их объединить? Само по себе затруднительное занятие. Признание личных заслуг и авторитета? Серб просто знал, что это было неправдой. И если так тяжело было еще в мирное время, то что делать сейчас?!       — Планирую, — покорно ответил Лайош, решив про себя, что следует для начала действительно держать язык за зубами и получше понять, как Стефан настроен вести этот допрос, и дальше действовать по ситуации.       — Тогда отвечай на вопросы и не говори того, что не просят. А то посмотрите-ка на него: едва-едва войну словакам не проиграли, а гонора столько, будто вы венгры снова Эгер не сдали. Так что если не хочешь вывести меня из себя, не надо демонстрировать свое безграничное остроумие, тебе ясно?       — Так точно.       — Хорошо. Фамилия, год рождения?       — Реальный или по документам? — Лайош склонил голову набок. Стефан неодобрительно вздохнул.       — По документам. Реальный я и так помню.       — Хайду. 1919 год.       Югослав поднял взгляд и несколько секунд задумчиво глядел в стену возле Лайоша.       — Хайду с удлинением на конце или нет?       — Да, с удлинением.       Стефан записал эту информацию, и в этот момент его тонкие губы растянулись в усмешке. Лайош поёжился.       — Не очень прогрессивно. Hajdú — это ты себя к гайдукам причисляешь или настолько Дебрецен любишь?       — Настолько Дебрецен люблю, — Лайош почувствовал себя смущенно. Ничего постыдного не было в такой вполне типично венгерской фамилии, но сейчас, когда Югославия обратил на это внимание, Хайду показалось, что это была насмешка.       — А куда же делись «цветные» фамилии? Всякие там Фекете, Барна, Зёлд, Вёрёш? Хотя с последним понятно: а то еще посадят тебя ваши хортисты-нилашисты за поддержку коммунистов и Красной армии.              Лайош промолчал.       — В каком году получил последние документы?       — В 1940-м, — не задумываясь, ответил венгр. Если не считать идиотский комментарий Стефана по поводу фамилии и вспышку возмущения из-за фразы Лайоша про армию, разговор шел весьма неплохо, хотя и несколько прохладно. Впрочем, Лайош слишком рано надумал расслабляться, потому что в ту же секунду Югославия внезапно и резко спросил:       — Зачем ты вскрывал мои письма?              — Какие еще письма?! — удивленно воскликнул Хайду. Он ни разу в жизни стефановых писем не касался, да черт возьми, он их даже не видел!       — Одно конкретное было. Которое мне в 1900 году должен был передать Ацо. В Париже. Или именно этот момент ты чудесным образом и забыл?       — А… — Лайош закусил губу. Да, за ним действительно был такой грех, но совершенный настолько давно, что Хайду об этом и не вспоминал все эти годы.       — Я жду ответа.       — Ну… Я не… — венгр не знал, что можно было сказать, а пристальный взгляд пронзительных серых глаз делал ситуацию лишь хуже. Югославия же его не застрелит просто из-за одной ошибки молодости? Хотя сам Лайош не знал, почему он тогда это сделал: он был очень пьян в тот момент, и свою мотивацию уже не мог вспомнить. — Это случайно так получилось… Я со своим письмом его тогда перепутал.       — Правда? — саркастически поднял брови Стефан. — На твоих письмах часто мое имя пишут?       — Я не знал, что оно твоё! — Лайош тут же осекся. — Ваше. Товарищ подполковник. Я не знал, что оно ваше. Оно лежало в моей комнате… В нашей комнате. И я его не читал. А Шани — да.       — Это мне известно. Если б ты его не вскрыл, Ацо бы его и не прочитал.       — Вы от меня извинений хотите?       — Нет. Просто задаю тон нашей беседе.       Лайош едва слышно выдохнул. Можно подумать, он когда-то ожидал, что разговор будет приятным. Однако возразить он не посмел.       — К делу, — Стефан сделал пометку в записях. — Где твой отец?       — Матьяш?       — У тебя отцов тоже несколько? — от Югославии такой комментарий звучал странно, но Лайош решил ради собственной безопасности не играть с огнем и не демонстрировать собственное остроумие.       — Нет, он у меня один… И я понятия не имею, где он сейчас.       Вообще-то Лайош надеялся, что Стефан сам ответит на этот вопрос.       — Когда вы виделись в последний раз?       — До того, как я… Как меня отправили на восточный фронт.       Венгрия вдруг понял, что речь о том, что он служил в армии, еще не заходила. А Стефан вообще знал об этом? Может, это сейчас напрасно Лайош себя так выдал? Однако, судя по выражению лица серба, не изменившееся под воздействием какой-либо особой эмоции, он не предал этой информации значения. Видимо, знал.       — Когда это произошло?       — В 1941 году. В сентябре.       — Кто тебя отправил воевать?       — Вильгельм. Германия… Он сказал отцу, что это необходимо сделать.       — Зачем?       — С практической точки зрения — воевать с большевизмом. Лично для моего отца это давало бы какие-то политические выгоды, обещанные Вильгельмом. Но я не знаю подробностей.       — А ты этого хотел?       Вопрос был с подвохом. Венгрия решил выбрать более безопасный вариант ответа.       — Нет. Я хотел остаться в Дебрецене.       — Вот как. Звание есть?       — Нет. Я в боях не отличился.       — Неужели? — Лайош понял, что его обман Югославия раскусил. Наверное, это было слишком просто. — Ты, дескать, простой гонвед?       — Ну… Нет. Я сержант.       — Об этом и речь, наредниче — Стефан ничего не записал. Это ему действительно уже было известно, причем наверняка. Откуда же?       — Сержант в армии, которая почти проиграла словацкой горстке военных… Ты же понимаешь, что на трибунале это будет принято во внимание? Правда, скорее как отягчающее обстоятельство.       — Какой еще трибунал?! — дрожь в голосе свидетельствовала об испуге Лайоша.       — Я еще не сказал? После того, как война закончится — а это случится очень скоро — мы планируем собрать трибунал, чтобы судить те воплощения, которые замешаны в преступлениях фашистских стран. Венгрия тоже входит в этот список, так что без тебя этот суд не обойдется.       — Глупость какая, — нервно усмехнулся Хайду в попытке скрыть волнение. — И что вы планируете делать с теми, кого осудите?       — Расстрелять, — безэмоционально ответил Стефан.       — Вы не можете…       — Можешь думать об этом все, что тебе угодно. Однако имей в виду, что все, что ты мне говоришь, — Стефан взглядом указал на свою тетрадь, — я буду использовать как показания. Если захочу. Если не захочу, могу выбрать только некоторые факты, другие выбросить вовсе, третьи преувеличить или преуменьшить.       — Нет! — Лайош вскочил со стула, но сразу же сел обратно, стоило Стефану взять в руку пистолет. — Это нечестно! Это манипуляция фактами!       — Да. Впрочем, я могу вообще придумать новые события в твоей биографии. О том, например, как ты участвовал в истреблении жителей какой-нибудь советской деревни.       — Это ложь!       — Во-первых, я не могу быть в этом уверен. Во-вторых, как ты думаешь, Лацика, кому поверят: тебе или мне? Солдату фашистского войска, который продолжал противостоять победителям даже тогда, когда было ясно, что ничего это не поменяет, или борцу народно-освободительной армии, несколько раз убитому в ходе боёв с теми, кто уничтожал его людей?       Лайош не ответил, с ужасом осознавая, что Стефан прав.       — Твоя судьба в данный момент зависит только от меня. И от того, будешь ли ты говорить правду или продолжишь врать. В первом случае я, возможно, попробую сделать что-нибудь, чтобы тебя оправдали. Если, конечно, ты будешь достаточно сознателен и не совершишь такое, за что я не дам тебе даже дожить до суда. Усёк?       — Так точно, товарищ подполковник.       Стефан вновь что-то записал в тетради. Лайош использовал это время, чтобы немного поразмыслить и придумать стратегию, которой будет придерживаться во время допроса. Осложнялась эта задача тем фактом, что венгр действительно испытывал некоторые проблемы с памятью: он совершенно не имел понятия, как вообще оказался в этой ситуации и что с ним произошло. Помнил Будапешт и советское наступление, помнил, как работал, но вот что случилось далее — не имел понятия. Впрочем, многое можно было списать именно на потерю памяти, и тогда Югославии не останется ничего, кроме как поверить на слово.       Хотя про Матьяша Лайош уже сказал, как и про свою службу, и это было не очень для него хорошо. Еще и дата отъезда в армию была неудобной: Лайош предполагал, что Стефану будет интересно, что Хайду мог знать про события на венгерской территории, произошедшие между падением государства Югославии и началом войны с Советским союзом. В то же время Стефану в теории могло быть известно, что Лайош уехал на фронт только годом позже, чем он сказал, — все зависело от того, говорил ли об этом когда-то Матьяш. Впрочем, юный венгр не заметил на лице Югославии какого-то признака того, что он не поверил его словам про сорок первый год. Шанс еще есть. Сам факт службы тоже осложнял дело. Хайду чувствовал, что ссылка на требование Германии не убедило Югославию, и знал, что по этой области вопросы точно последуют. Нужно все отрицать и делать вид, что Лайош непричастен ко всем зверствам, которые гонведы совершали на советской земле. Почему же он не противился, не пытался сдаться русским в плен или остановить сослуживцев? Опасался за судьбу отца. Для него было бы очень плохо, если б его сын прослыл дезертиром или предателем — как минимум по допросам бы его точно затаскали.       Определив для себя, как следует отвечать на вопросы, Лайош несколько успокоился. Главное — не болтать лишнего, и пусть обычно для венгра это вызывало некоторые трудности, в данный момент он надеялся, что нервное напряжение только поможет.       — Где находятся Павел, Матей, Петар и Данило? — откинувшись на спинку стула, спросил Югославия.       Лайош сделал вид, что напряг память — и впредь решил делать так каждый раз, чтобы дать себе время оценить каждый вопрос и придумать подходящий ответ.       — Едва ли я могу это знать. Я про них уже сто лет ничего не слышал.       — Так уж и ничего? — Югославия достал из кармана пачку сигарет с зажигалкой, взял одну и закурил. Венгр осознал, что тоже очень хочет курить, но попросить сигарету не решился.       — Очевидно, с тех пор как я оказался в армии, я ничего о них не знаю.       — А до этого? — Стефан покрутил в руке зажигалку, словно она интересовала его намного больше, чем слова венгра.       — О, до этого… Матей, кажется, был в Будапеште. И в Вене, разумеется — насколько я знаю, Германия устроил там что-то вроде штаб-квартиры для воплощений балканских и центральноевропейских стран. Вроде как сразу в апреле Мате и приехал туда выразить свое полное согласие с германскими идеями.       Стефан не прерывал, только жестом показал, чтобы Лайош продолжил.       — Да… А вот про Павла ничего не знаю, он либо пропал после апреля, либо отец никогда просто о нем не говорил. Можно спросить Словакию: они дружили когда-то. Про Петра не скажу ничего, я и в лицо-то его не помню. Да и про Данило тоже. Хотя… учитывая его умение находить выход из любой ситуации, я бы за него сильно не переживал.       Стефан кивнул. Отсутствие эмоций на его лице и вообще какой-либо реакции на слова Лайоша нервировало.       — В каких отношениях твой отец с властью?       — С Хорти был в хороших, — Лайош немного подался вперед, — а про нилашистов не знаю. Он ведь никогда очень уж не любил немцев, по крайней мере не до такой степени, чтобы одобрять их нахождение в Будапеште в таком количестве.       — Хорти знал о том, что вы с Матьяшем воплощения?       — Да. Меня отец соизволил даже лично ему представить.       — И как тебе ваш регент?       — Хм… — венгр задумался по-настоящему. — Я его представлял по-другому. Он слишком слабый и нерешительный. Единственное, что есть в нем хорошее — это факт его протестантской веры.       — Понятно, — Югославия поднялся со стула и принялся вышагивать на своих длинных журавлиных ногах по комнате. Прошло где-то полминуты, прежде чем он задал следующий вопрос. — Ты принимал участие в карательных мероприятиях на территории Советского Союза?       — Нет, — Хайду с удовлетворением отметил, что его голос звучал достаточно уверенно.       — Но ты знал о том, что делают твои товарищи? — Стефан смотрел Лайошу прямо в глаза, и последнему пришлось отвести взгляд.       — Все об этом знали. И я знал. И насколько мог, пытался этому препятствовать — вот только кто бы меня стал слушать? Я простой солдат.       — Если ты простой солдат, ты должен исполнять приказы. В том числе приказы убивать мирное население.       — Я же сказал, что я этого не делал!       — И никто ничего не заподозрил? В таком случае ты был явно не обычным солдатом. Значит, мог что-то реальное предпринять.       Стефан загнал его в логическую ловушку, и Лайош судорожно пытался найти ответ, но сознание захлестнула волна образов из того времени и крови на его руках, и кричащих женщин, и плачущих детей, и вонь горелых волос, и смех сослуживцев и молитвы умирающих и холодный снег и искаженные лица и окрики командиров и грохот артиллерии и запах пороха и голод и слезы и боль и страх и отчаяние и       И Венгрия открыл глаза.       Зрение мутное, все словно расплывалось, но спустя несколько глубоких вдохов Лайош почувствовал себя лучше. Проморгавшись, он понял, что сидит все в той же мрачной комнате и смотрит все на тот же пол. Хайду повернул голову и увидел, что Стефан стоит, прислонившись к подоконнику, все еще курит свою сигарету и безотрывно глядит Лайошу в глаза. Значит, помутнение сознания было лишь секундным. Повезло.       — Успокоился? — спросил Стефан таким тоном, который сразу напомнил Лайоше об отце: холодным, но буквально звеневшим от нескрываемого раздражения.       Когда венгр кивнул, Югославия скривился и в три широких шага вернулся к столу.       — Прекращай рыдать, это отвратительно. Тем более для мужчины.       Хайду тихо хмыкнул и вытер глаза тыльной стороной ладони. Почему-то ему больше не хотелось ничего говорить. Хотелось вернуться в свою палату к своему черноглазому доктору, закутаться в теплое одеяло, покурить и пойти спать — но уж точно не говорить.       — Где служил?       Лайош сглотнул, опустив глаза.       — Изначально во 2-й армии… 7 корпус, 19 пехотная бригада, 13 пехотный полк, первый батальон…       — Кто у вас командовал полком?       — Золтан Хегедюш, — просипел Лайош. Стефан усмехнулся.       — Хегедюш! Ну, Лацика, если по итогу тебе в качестве наказания отрежут уши, не обессудь.       — Что? — Хайду с удивлением посмотрел на югослава.       — А ты, я вижу, ничего не знаешь о своей истории! Разве седьмой корпус второй армии не Эгерский?       — Нет. Мишкольцский.       — А-а, — с притворным разочарованием протянул Стефан. — Это многое объясняет. Но неужели ты не читал «Звезды Эгера» и не знаешь, кто такой был Хегедюш? Лайош напряг память, но кроме образа их полковника ничего в голову не приходило.       — Эх ты. А еще венгром себя называешь. Ну ладно. Что случилось потом?       — После советских боев нас осталось очень мало… Нас включили в состав 3-ей армии. Я оказался в десятой пехотной дивизии… седьмого корпуса…       — Подумать только, — записывая сказанное, сказал Стефан, — ты соизволил наконец сказать мне правду. Я уж думал, ты вовсе не начнешь это делать.       Хайду тяжело вздохнул. Ему и до этого разговора нездоровилось, а сейчас он чувствовал себя просто отвратительно, причем и морально, и физически. Закончилось бы это все поскорее.       — Ты так и не ответил, как ты мог не принимать участие в насилии над мирными советскими жителями. А мне очень интересно узнать.       — Я лично ничего не делал. Я не убил ни одного человека.       — Если ты никого не застрелил, — глаза Югославии сверкнули, — это еще не значит, что никого ты не убил. А местные жители, оставшиеся в живых, много про вас рассказали. Как вы угоняли скотину, поджигали дома в селах, загоняли людей в концентрационные лагеря, избивали по несколько часов, разлучали матерей с детьми и оставляли последних на произвол судьбы. Про насилие над девушками и женщинами я и не говорю — для вашей фашистской швали это само собой разумеющееся дело.       — Если я действительно был к этому причастен, — проговорил Лайош, — то что вам с того? Что вы от меня вообще хотите, я не понимаю? То одно спрашиваете, то другое. Я военных секретов не знаю. Не знаю даже, кто и где сейчас воюет. Расположение частей не знаю.       — Может, я хочу тебе жизнь спасти. Но для этого мне нужно знать, что про тебя сказать можно, а что — нет. То есть мне нужно знать правду.       — Я вам не верю, — сказал Лайош. — Вы используете мои слова, чтобы меня расстреляли.       Югослав хмыкнул, докурив сигарету и потушив ее в пепельнице.       — А мне-то это зачем?       — Отомстить. Вы же меня ненавидите и ясно даете мне это понять.       — И за что мне мстить? — Стефан склонил голову набок. — Ты партизан убивал?       Лайошу показалось, что Югославия говорил правду. Действительно, какие у него лично могут быть претензии? Если бы венгр сделал какое-то зло по отношению к его сыновьям, это одно — вся Европа знала, что Стефан буквально одержим своими детьми и готов ради них не то, что просто убить — он готов обречь обидчика на те же страдания, к которым в свое время приговорили Дёрдя Дожу. Но Хайду действительно с ними даже не контактировал, так что бояться, по сути, нечего. Вновь обретя уверенность в своей невиновности, Лайош смог говорить как будто более свободно.       — Приходилось. Иначе они бы убили нас.       — Что ж, жаль, — неожиданно громко сказал Стефан, хлопнув в ладоши. — Не повезло тебе, что я тоже был партизаном.       Словно рукой сняло уверенность венгра. Опять.       — Проблема борьбы с партизанами в том, — продолжил Стефан, но его голос звучал еще жестче, чем до этого, — что никогда не знаешь, кто именно является партизаном. Только лишь на моей памяти все мужское население десятка сел истребили лишь за то, что подозревали, что там укрывались партизаны. Иногда только мужским населением не ограничивались.       — Товарищ подполковник, скажу честно: меня утомил этот разговор, — Лайош решил попробовать быть откровенным. — Вас, думаю, тоже. Признайтесь, что просто не можете решить, что со мной делать.       — Ты ошибаешься. Я давно решил.       — И?       — Передам тебя Советскому Союзу, не забыв упомянуть о том, что ты участвовал в убийстве сотен мирных жителей. А там как он решит.       У венгра в глазах потемнело.       — Да вы с ума сошли.       — А ты ожидал чего-то иного? — вопрос, очевидно, был риторическим, но Лайош не мог не ответить.       — Да, черт возьми! Я знаю про ваше обещание!       — Что за обещание? — как ни в чем не бывало поинтересовался Югославия, но Хайду знал, знал и по глазам видел, что все Стефан понимал, но просто хотел продолжить издевательства.       — Которое вы втроем дали! — венгр почти сорвался на крик. — Что все вы, все члены «Ноградской тройки» будете всеми возможными способами оберегать сыновей друг друга!       — А, ты об этом. Отец тебе рассказал?       — Владислав. Которому мой отец помогал! А знаете, кому еще он помогал и кому жизнь спас? Вашим сыновьям! Да-да, и Матею, который был под подозрением у немца, но смог беспрепятственно уехать из Вены, и Александру, которого пытались склонить к сотрудничеству с Берлином, и Павлу, которого мой отец выследил, но не доложил об этом никому, чтобы не подвергать его опасности! — Лайош уже не сдерживал эмоции и просто кричал, в то время как слезы обиды застилали глаза, а Югославию, казалось, эта тирада совершенно не цепляла. — И Владислава он спас, и Вацлава тоже, едва не пожертвовав своей жизнью! А взамен что?!       — Так, замолчи сейчас же.       — Нет, я буду говорить! Потому что, несмотря на все его жертвы ради ваших сыновей, вы не готовы даже немного мне помочь! Хотя вам даже делать ничего не надо!!!       — Молчать! — гаркнул на него Стефан и ударил кулаком по столу. Лайош замолчал. — Сейчас ты сидишь и слушаешь, что я тебе скажу. Если тебе о том обещании рассказал Ладя, то ничего нет удивительного, что ты не в курсе об одном важном пункте, ведь есть исключение: не надо оберегать того, что замешан в особенно жестоких преступлениях. А ты замешан. И ведь я с тобой обхожусь и без того мягче, чем ты этого заслуживаешь, — Югославия закинул ногу на ногу, безотрывно глядя венгру прямо в глаза. — Тебя нашли, предоставили место в госпитале — которое могло бы потребоваться кому-то действительно нуждающемуся в помощи, — а также врача, который несколько недель, в том числе, когда ты был без сознания и признаков жизни, был с тобой рядом и старался сделать так, чтобы ты не умер в очередной раз и испытывал как можно меньше боли. Будь уверен, мне ничего не мешало застрелить тебя сразу же. И я бы имел на это полное право: ты вражеский поручик — кстати, хоть погоны в следующий раз снимай, прежде чем в реку прыгать, — а таких надо убивать. Но я это не сделал. Более того, благодаря мне тебя даже в пленные не записали.       Стефан на секунду повернулся к двери и выкрикнул что-то на непонятном венгру языке. Дверь открылась и на пороге возник черноглазый доктор. Господи, как же Хайду был рад его видеть! Если б не были скованы его руки, он бы прямо здесь бросился к нему в объятия и вцепился бы в него, как в спасательный круг.       — Поразмысли об этом на досуге, — Югославия вновь обращался к венгру. — Ты здесь надолго застрял, так что времени у тебя немало. Тебе предоставят лист бумаги и карандаш, так что я настоятельно рекомендую написать на этот раз правдивые ответы на мои вопросы. Чтобы не утруждать свою память, можешь просто пространно описать свою биографию года, скажем, с тридцать седьмого.       Доктор жестом показал, что Лайош может наконец подняться на ноги и подойти к нему, что Лайош с удовольствием и сделал. Пока он снимал наручники, от которых у Хайду уже зудила кожа на запястьях, Стефан продолжал говорить.       — И вот еще: если ты, Лацика, хоть подумаешь о том, чтобы пытаться сбежать, не говоря уж о чем-то более серьезном, то предупреждаю: вердикта Советского Союза я ждать не стану. Ясно?       — Так точно.       — Славно. Можете идти, — Стефан улыбнулся, но выглядело это так жутко, что Лайош вздрогнул. Скорее всего, проблема не в самом Стефане, а в восприятии венгра, изрядно пострадавшего от эмоционального напряжения и, похоже, недавно пережитой смерти. Впрочем, великой радостью было хотя бы то, что этот невыносимо долгий и тяжелый разговор без ясной цели был окончен.       Вместе с черноглазым доктором Лайош покинул осточертевший за это время кабинет и, снова пройдя по душному холодному коридору, оказался снаружи здания. Печальный вид улиц, несмотря на почти севшее за горизонт солнце, придававшее городу вид еще более унылый, на этот раз Венгрию не тревожил, а скорее обнадеживал. Лайош глубоко вдохнул морозный воздух, чувствуя приятное легкое головокружение.       Доктор в этот момент лишь обеспокоенно на него глядел. Точнее, сложно было наверняка разобрать, что таилось во взгляде черных, как активированный уголь для противогаза, глазах. Смотря на Лайоша, доктор часто моргал, так что венгр сразу понял, что он очень давно не спал, что подтверждали и серые круги под глазами. Он не замечал этого раньше: он, собственно, и не старался всмотреться, да и во мраке палаты многого не видно, но все же в последних лучах зимнего солнца доктор выглядел еще более таинственно, пускай и утомленно, чем обычно.       — Ты ведь говоришь по-сербски? — полувопросительным тоном поинтересовался у доктора Лайош. Тот явно опешил, но быстро взял себя в руки и решительным шагом направился вместе с венгром обратно к госпиталю.       — Да.       — Ну наконец-то. Я-то все думал, как бы с тобой заговорить, на каком бы языке, а ты все ни в какую. Я ведь даже имени твоего не знаю.       — Меня Горьян зовут, — сдержанно улыбнувшись, сказал доктор. — Можно Джордже называть.       — Очень приятно. Я Лайош.       — Я знаю.       — Ты серб? Ацо мне как-то о Горьяне писал в письме, но я не уверен…       — Я не серб, — голос Горьяна был все так же вежлив и совершенно спокоен, однако Лайош не мог не уловить нотки раздражения. — Я македонец.       — А-а…       — Нет, я не потомок того государства, которым правил Александр Македонский, — Македония не дал Лайошу сказать то, что тот сказать собирался, благодаря чему венгр умудрился не упасть в глазах черноглазого доктора еще ниже. — Просто Македония. Наследник ДФЮ.       — Постой-ка, — Венгрия остановился, уставившись на Горьяна. — ДФЮ — это.?       — Демократическая Федеративная Югославия, — снисходительно, словно ребенку, объяснил македонец, продолжая идти вперед и вынуждая венгра делать то же. — Тот самый, с которым ты беседовал несколько минут назад. Мой отец по совместительству, также отец Ацо в том числе, подполковник НОАЮ, бывший протеже Австрийской империи…       — Да-да, спасибо, я понял…       Лайош на деле ничего не понял. Какая еще демократическая и федеративная Югославия? В 1941 году это было королевство, настолько же удаленное от демократии, как и какой-нибудь третий рейх, а теперь намеренное подчеркивание «демократичности» в названии еще более усугубляло впечатление, что никакой «власти народа» в этой стране нет. Вместе с тем подобное Лайоша сильно настораживало, а вместе со словами Стефана о Советском Союзе и партизанах порождало по-настоящему неприятную мысль.       — А Стефан… Он, случаем, не коммунист?       — Как же! Коммунист, конечно.       — Вот оно что… — венгр вздохнул. Еще час назад он, вероятно, испугался бы этой новости или даже разозлился, однако сейчас сил на это уже не было. Данное известие вряд ли могло еще сильнее ухудшить положение Лайоша на территории «Демократической Федеративной» Югославии. — А ты? Тоже коммунист?       — Коммунисты признают право моего народа быть, собственно, отдельным народом, — Горьян пожал плечами. — Мне этого вполне достаточно, чтобы их поддерживать. А кроме того…       Он на несколько секунд поднял взгляд на небо, смотря куда-то вдаль.       — …именно коммунисты нас освободили в этой войне.       — Ага, освободили. Они сейчас и мою страну так же «освобождают».       — Повезло тебе, — то ли действительно не заметив сарказма в голосе венгра, то ли намеренно его проигнорировав, ответил Горьян с полуулыбкой на губах. Почему-то Лайошу даже не хотелось препираться с Македонией, хотя он был радикально с ним не согласен, однако вот этот задумчивый взгляд черных глаз, умиротворенный и почти нежный тон голоса, скромная и едва не сходящая с лица улыбка пробуждали и в Венгрии какую-то безмятежность, так что Хайду никогда бы в жизни не поверил, что Горьян родственник Стефану.       Справедливости ради, родственные связи у воплощений были очень условные, а строились они не на кровной связи, а лишь на признании одним воплощением другого воплощения как своего родственника. И как же такой очаровательной личности, как Горьян, пришло в голову согласиться стать сыном Стефана? Жестокого, беспринципного, хитрого, и да — харизматичного и привлекательного донельзя, но так, как он привлекал людей, разве что рыба-удильщик приманивает к себе будущих жертв. Неужели в этом весь секрет? Павел, Матей, Данило, Ацо, а теперь еще и Горьян — все очень тепло отзывались о Стефане, но это лишь по той причине, что он сумел пустить всем пыль в глаза?       Вообще-то воплощения не любят своих потомков. Лайош на собственном опыте это знал. Как, впрочем, и все другие бывшие обитатели австрийского дома.       — Что-то ты притих, — заметил Горьян.       — А ты разве не знал, что венгры — самая меланхоличная нация из всех? Я не исключение.       — Я про венгров знаю только, что вы гуляш придумали. За что вам, к слову, спасибо.       — Обращайся, — невесело усмехнулся Лайош, засунув замерзшие руки в карманы пальто. — Слушай, а вот Стефан…       — М?       — Почему у него волосы… ну… белые?       — Они не белые. Они седые.       — А почему они седые?       — Потому что каждый раз, когда он умирает, у него седеют волосы, — будничным тоном сказал Македония, потирая замерзшие руки. — Я не знаю, почему так происходит, видимо, это его личная особенность.       «Значит, Стефану тоже досталось за эту войну», подумал Лайош с легким злорадством. Должно быть, именно поэтому он настолько обижен на Хайду: никакой логики в этом, разумеется, нет, но вполне можно было предположить, что Югославия решил мстить самому образу «фашиста-захватчика», и лучше всего для этого подходил так удачно подвернувшийся под руку венгр.       — Понятно, — сказал Лайош. Не самый осмысленный ответ, зато прекрасно сочетался с таким же несколько несвязным диалогом с Горьяном и уж тем более с «допросом». Венгрия едва заметно помотал головой: он решил не думать о произошедшем, чтобы не начать паниковать еще сильнее. Ему и без того жилось на данный момент плохо: один-одинешенек на территории враждебного государства под присмотром беспощадного воплощения этого самого государства, не имеющий доступа ни к какой информации о происходящем на родине или о своих приятелях, оставшихся где-то севернее Печа. Хотя стоило признать: ему здесь было все еще лучше, чем на востоке, хотя и хуже, чем в Будапеште при непрекращающихся боях. Подумать только, ему было неплохо в Будапеште! А ведь как сильно он не любил этот католическо-еврейский город всегда, как искренне радовался переносу столицы — пускай и временному — в Дебрецен! Но сейчас он был бы готов отдать всё ради возвращения на родную землю, пускай даже и в город на Дунае!       И ведь не знал Лайош, что, когда спустя немногим более десяти лет он приедет в Будапешт снова, исход будет похожим — в один холодный и промозглый октябрьский день ему вновь будет суждено оказаться на больничной койке, избежав смерти только из-за своей нечеловеческой сущности — ведь как обидно бы было погибнуть по воле обыкновенного венгерского стража порядка!

***

      Едва ли на македонской стороне комнаты было что-то интересное. Не то чтоб у Горьяна не было таких явных увлечений, как у Данило, но все же любимая им радиотехника мало могла повлиять на облик их жилища. Для этого была отдельная мастерская — Черногория подумал, что нужно еще постараться о ней не забыть, как и о находящемся рядом гараже, хотя Ацо, если учитывать его интерес к технике, обязательно захочет туда заглянуть и поностальгировать. Что ж, его право.       Петар вновь бегло осмотрел содержимое шкафа, но он был почти пустой.       — Джордже, должно быть, все вещи увез уже когда приезжал к нам после всего, — сказал Александар, будто бы прочитав мысли черногорца.       — Он разве сюда заходил? — Черногория закрыл дверцу шкафа, на мгновение глянул Сербии в глаза, а затем вышел из комнаты, продолжая говорить. — Я думаю, что нет. Если даже мне эта комната навевает воспоминания, то что уж говорить о человеке, который тут полвека прожил.       Петар глянул на наручные часы: время уже перевалило за полдень, а они еще не то что не нашли ничего стоящего, если не считать фотографии ладиной жены, так еще и настроение себе испортили ненужными воспоминаниями. По крайней мере Черногория именно так себя и чувствовал.       Ему казалось, что, как только они дойдут до своей комнаты, что-то произойдет. Это что-то будет очень плохое — Петру как раз ночью приснился не знаменующий ничего хорошего сон, так что он даже не сомневался, что произойдет нечто неприятное, но чувствовал, что неприятно будет только лично ему. Он даже догадывался, в чем было дело: в этом доме жил совершенно другой Петар, с другими убеждениями и мыслями, а с тех пор прошло много лет, и Петар изменился — об этом ему даже Словакия еще говорил, а Словакии он верил. Хотя что уж говорить, если даже обещание сюда приехать, которое он дал как раз Ладиславу четыре года назад, как будто дал другой человек, потому что сейчас Петар ни за какие деньги бы не согласился на такое, потому и оттягивал этот момент. Но все же данное Ладе обещание надо было сдержать, ведь это был совсем не тот человек, которого Петру хотелось бы подвести. Словакия ведь не просто названый родственник, чувствами которого можно пренебречь при необходимости, а нечто в сотни раз более значимое.       Возможно, Черногория за свою жизнь менялся слишком уж часто, потому от предыдущих поступков веяло словно бы другой, чужой жизнью, столкновение с которой выбивало из колеи. «Пожалуй, — подумал Петар, — сегодня нужно просто с этим смириться. Как и с ночными кошмарами, в которых, полагаю, поднятые сегодня воспоминания еще долго будут мелькать».

***

      — Итак, слушай меня сейчас очень внимательно, — Горьян положил остатки ваты на место и повернулся к сидящему на кушетке мальчику, настолько беззаботно рассматривающему комнату, будто не он полчаса назад упал с дерева едва ли не вниз головой. — Если вдруг сегодня, завтра или еще когда у тебя заболит голова, нога, рука, или если тебя тошнить будет — ты идешь ко мне. Сразу же! Понял?       — Да, дядь Горьян, — ответил ребенок.       — Хорошо. Теперь еще одна важная вещь, — македонец подошел к мальчику и наклонился к нему поближе. — У меня есть для тебя очень ответственное задание. Ты справишься?       Глаза мальчика вмиг заблестели.       — Да!       — Тогда слушай. Внимательно следи за своей матерью. Если она хоть слово скажет о том, что у нее что-то болит — ты в тот же момент бежишь ко мне. Даже если это будет ночью. Даже если она или отец скажет тебе, чтобы ты этого не делал — ты все равно бежишь со всех ног сюда. Если дверь будет закрыта — стучись в окно до тех пор, пока меня не разбудишь. Все ясно?       — Если с мамкой что-то случится, я бегу к тебе! — подытожил малыш. Горьян улыбнулся.       — Все верно. Ну, а пока иди домой. Уже совсем стемнело.       Македонец прошел к выходу и открыл дверь. В этот момент его ослепил яркий белый свет фар. Горьян положил мальчику руку на плечо и заслонил его собой. В их селе машин с такими фарами отродясь не было, а кому не из местных могло прийти в голову на ночь глядя приезжать сюда? Впрочем, появление чужаков было еще подозрительнее.       — Обожди минуту, — скомандовал Македония. Мальчик остался на месте, а Горьян выглянул из-за двери. Глаза чуть больше привыкли к свету фар, и теперь можно было разглядеть не только машину — пускай Горьян не разбирался в технике, даже он знал, что машина новая и, следовательно, чрезвычайно дорогая, — но и стоявшего возле него человека, черты лица которого, увы, скрывала темнота.       — Горьян Крстеский? — спросил человек. По голосу можно было понять, что это был мужчина лет двадцати пяти-тридцати.       — Что вам нужно? — спросил Македония, не стараясь быть вежливым.       — Есть дело, — сказал мужчина по-сербски. Впрочем, Горьян расслышал необычный акцент. Точно не белградский. Как-то похоже разговаривал иногда отец, если не говорил с этим же белградским акцентом. Боснийский? Может быть.       — Подождите.       Македония повернулся, прикрыв дверь, и взял из стоявшего рядом комода пистолет. Затем обратился к мальчику.       — Беги быстро домой. И помни, что я тебе сказал.       Македонского ребенка никогда не пугало огнестрельное оружие, поэтому и поведение Горьяна странным мальчику не показалось. Он выскочил в приоткрытую дверь и побежал в сторону центра села. Горьян проводил его взглядом, пока ребенок не скрылся из вида, затем посмотрел на стоявшего возле машины человека. Тот подошел ближе.       — Может, поговорим внутри? — спросил мужчина. Теперь, когда он стоял перед Македонией, Горьян наконец мог его разглядеть. У него было весьма красивое немного угловатое лицо, длинный нос, темные глаза с длинными ресницами и густые брови. На голове — модная шляпа, из-под которой выбивалось несколько прядей темных жестких волос, а одет мужчина был в длинное серое пальто с меховым воротником. Руки незнакомец держал на виду, поэтому Горьян убрал палец со спускового крючка пистолета — хотя оружие далеко не откладывал, не доверяя этому человеку.       — Не думаю, что мы знакомы.       — Лично мы не встречались, конечно. Но я тоже сын Стефана, — незнакомец протянул руку в приветствии. — Петар Джуришич. Черногория.       Македония пожал руку, но у него все еще оставались подозрения.       — Неужели Данило не упоминал обо мне? — спросил черногорец, заметив замешательство Горьяна. — Когда он гостил у нас, он часто говорил о тебе.       — Да, кажется, он писал о тебе в каком-то письме. Хорошо, заходи.       Петар снял шляпу и прошел в помещение. Горьян закрыл за ним дверь и неловко сложил руки за спиной.       — Я вряд ли могу оказать тебе традиционное южнославянское гостеприимство, сам понимаешь, — тихо сказал македонец, наблюдая за черногорцем, пристально изучавшим обстановку импровизированной больницы. На это замечание Петар кивнул.       — Да, мне этого и не нужно. Ты же тут работаешь, в конце концов, а я заявился на ночь глядя без предупреждения. Но должен признать, у тебя здесь уютно — насколько это слово вообще может относится к больнице.       — Спасибо, — Македония счел эти слова простой вежливостью. Он все смотрел на Петра и, с одной стороны, тот действительно подходил к описанию, которое ему давал Данило, но с другой… Было в нем что-то странное, нетипичное для того, как Горьян себе представлял черногорцев. В то же время отец тоже был в некоторой степени черногорцем, и тоже вел себя очень нехарактерно. Строго говоря, представления Македонии о черногорцах были сформированы исключительно книгами — преимущественно турецкими, — а также скудными рассказами Шючюри, Данило или Лютфи-паши, и всех их едва ли можно было назвать беспристрастными рассказчиками, да и их описания очень различались. Албания признавал в черногорцах в каком-то смысле «родственную душу», и, похоже, это был единственный народ, который воинственный Шючюри действительно уважал из-за черногорского военного искусства. Босниец был чуть более скептичен: он отмечал дружелюбие и радушие черногорцев (и самого Петра в частности), но признавал, что страна живет слишком уж бедно, а отсутствие хоть какого-то прогресса критикуется даже ее собственными жителями. Османская империя, лично сражавшийся в Черных горах еще в те времена, когда его имя не содержало приставки «паша», считал черногорцев сбродом совершенно диких и необразованных, но очень буйных славян.       Петар же пока ни к одному описанию не подходил.       — А как ты узнал, что я здесь живу? — спросил Горьян, которому этот очевидный вопрос только пришел в голову.       — Откровенно говоря, найти тебя было действительно непросто. Да и случилось это почти случайно. Мне нужно было кое-что знать об этом селе, а в последнее время тут только и говорят, что о враче Горьяне Крстеском и его разногласиях с этим вашим… — черногорец неопределенно махнул рукой. — Кулаком.       — Тодоровским?       — Да, именно с ним!       Македония вздохнул. Никто и никогда еще не называл фактического «главу» их села кулаком, но это слово казалось довольно подходящим, пускай Горьян и не был так хорошо знаком с коммунистической идеологией — ему это было ненужно и неинтересно.       — Затем оставалось лишь уточнить у Данило твою фамилию, и вуаля — сразу стало ясно, что доктор Крстеский — это воплощение Вардарской Македонии.       — Да, все верно… Ой, э, можешь сесть на стул возле той тумбы, а то немного странно мы тут стоим, — Горьян все еще не знал, куда деть руки, да и помещение явно не подходило для приема гостей. Оставалось только говорить. — Данило, да… Мы с ним давненько не виделись.       — Правда? Насколько давно?       — Лет двадцать. А сейчас я даже толком не знаю, где он живет. А он вряд ли знает, где живу я.       — А, он прозябает в Бихаче.       — Лучше уж Бихач! Он, думаю, побольше моего Трна будет.       — Как человек, который тоже происходит из подобной вукоебины, как и твой Трн, полностью согласен. Пока мы сюда с товарищами добирались из Битолы, я успел проклясть все местные дороги — то есть их отсутствие.       — От черногорца это серьезное замечание, — сдержанно улыбнулся Македония.       Черногорец закурил сигарету, а Горьян не решился говорить о том, что этого делать вообще-то нельзя в таком помещении. Несколько минут они молчали. Горьяну казалось, что он, принимая гостя, должен что-то сделать, но Петар ничего не говорил, так что македонец неловко стоял, прислонившись к столу, и ждал, что произойдет.       — Тебе не интересно, как у Данило дела? — спросил Черногория, выдыхая дым. Македония нахмурился.       — Интересно, конечно. Вот только…       — Что?       — Отец же запретил нам встречаться друг с другом. Боюсь, до него дойдет молва о том, что в маленькое македонское село приезжал черногорец на дорогой машине. Догадаться, кто и к кому приехал, для него будет плевым делом.       Черногорец усмехнулся.       — Поверь, у него пока что есть более насущные дела. Вся страна гудит в предвкушении поездки короля на французские земли, и отец тоже этим занят.       — Если ты так уверен… — Македония пожал плечами.       Еще минуту братья не произносили ни слова. Затем, докурив сигарету, Петар все же взял слово.       — Ты, должно быть, спрашиваешь себя, зачем же я тебя разыскал и приехал. Вероятно, мне не стоило злоупотреблять твоим гостеприимством, но я не смог отказать себе в удовольствии, извини, — под пристальным взглядом Горьяна Петар грациозно поднялся со стула и принялся величественно ходить по комнате. — А ведь вообще-то я приехал по важному вопросу. Скажи, ты бы не хотел заработать денег?       Македония удивленно улыбнулся, надеясь, что вопрос был задан в шутку. Однако по всей видимости Петар говорил серьезно.       — Если ты общался с людьми здесь, ты прекрасно знаешь, что я даже за свою работу денег не беру, а довольствуюсь только едой, которую мне могут предложить.       — Да, конечно, — черногорец демонстративно обвел взглядом комнату. — Заметно. Старая мебель, современных лекарств нет, расходные материалы в дефиците, да еще и врач, судя по внешнему виду, питается преимущественно святым духом. Разве я неправ?       Македонию уязвил этот комментарий, но он решил не подавать вида. В конце концов он и сам знал, что все сказанное было правдой.       — Да, но у местного населения денег просто нет. Неужели я должен помогать только тем, у кого есть деньги? Тогда я буду лечить только Тодоровского и его семью…       — …А если учитывать, что после смерти своего прошлого ребенка Тодоровский тебя на дух не переносит, то делать тебе тут вообще было бы нечего. Нет, я не говорю ничего о том, что ты должен брать с них деньги.       — А что же тогда? — резко спросил Горьян, больно задетый упоминанием о смерти ребенка Тодоровского. Совесть македонца была чиста, и он знал, что в тот момент сделал все возможное, но было просто слишком поздно, зато объяснить это крестьянам, до этого события смотревшим на Горьяна, словно на посланного Богом спасителя, было почти невозможно. За сорок долгих лет в доме Османской империи Горьян привык к предрассудкам консервативного мусульманского общества, но по приезде в район реки Црна выяснилось, что Константинополь был натурально столицей прогресса по сравнению с необразованной Битолой и округой. Лишь одной неспасенной жизни было достаточно, чтобы упасть в глазах македонских крестьян с постамента, на который они же и возвели.       — Не надо быть таким нетерпеливым, — заметил Петар изменившимся в сторону недовольства голосом. — Если тебе совсем неинтересно, я пойду.       — Подожди, подожди, — сказал Македония, когда черногорец уже было надел на голову шляпу, словно действительно собираясь покинуть помещение. — Извини, я просто утомился за день, и нервы сдают, сам понимаешь. Продолжай, прошу.       — Так-то лучше. Меня, видишь ли, очень интересуют местные природные особенности, а если говорить конкретнее — обширные маковые поля. Это ведь Тодоровского все?       Горьян кивнул, догадываясь, на что намекал Черногория.       — Мак ведь — крайне полезный ресурс. Думаю, долгие годы при дворе Лютфи-паши тебя этому научили.       Македонцу не понравилось, что тон голоса черногорца изменился, словно тот разговаривал не с ровесником, а с кем-то намного младше себя. Однако сказать об этом Горьян все же не решался: Петар создавал впечатление человека, который может глубоко обидеться на подобное.       — Ты хочешь производить опиум? — спросил Горьян вместо этого. Петар издал надменный смешок и помотал головой.       — Нет, эта ниша уже давно занята турками и русскими, а спорить с ними я не хочу. Нет, опиум — банальность, он уже давно приелся обществу, хотя налаженное его производство мне на руку, ведь мое дело — героин.       — Героин? — Македония нахмурился. — Я не очень с ним знаком.       Петар достал из кармана сверток из коричневой бумаги и протянул Горьяну. Тот медлил и с недоверием посмотрел черногорцу в глаза.       — Держи. Ты же хотел узнать, что это такое.       — Может, как-нибудь в другой раз. Здесь же больница, и вдруг этот «героин» попадет куда-нибудь не туда?       — Как хочешь, — черногорец пожал плечами и спрятал сверток обратно в карман. — Мы производим героин из опиума, потому я и приехал сюда.       — Но производство опия контролирует Тодоровский.       — Вот именно. Тодоровский связан с русскими, однако в последнее время у них проблемы, а их политические идеи едва ли можно назвать безопасными.       — Ты собираешься предложить ему променять русских на тебя?       — Скорее перекупить. Уж чего-чего, а денег у меня достаточно, как ты мог заметить. К тому же у русских проблемы с транспортом, а у меня есть связи в нашем черногорском порту, так что мы сможем поставлять товар по морю.       — Но какова моя роль? — спросил Горьян, чувствуя, как подступает усталость после долгого дня. — Я не умею синтезировать опиум, ничего не смыслю в торговле…       — От тебя это и не требуется, — взгляд у Петара стал какой-то холодный, хотя говорил он все так же. — Ты нужен, чтобы помочь убедить людей в деревне на нас работать.       Все меньше нравилось Македонии это предложение. Он считал себя человеком с чистой совестью, очень этим гордился и ни за что не хотел бы этого достоинства лишиться, спутавшись с подозрительным черногорцем. С другой стороны, ему действительно были нужны деньги, хотя бы ради того, чтобы не зависеть от воли жителей деревни и чтобы иметь возможность модернизировать свой скромный медицинский кабинет, закупать необходимые расходные материалы и лекарства.       — И каким образом я должен это делать? — спросил Горьян.       — Очень просто. Местные ведь от тебя зависят, и хотят они этого или нет, но им приходится обращаться за медицинской помощью именно к тебе. А ты взамен — конечно, лишь в том практически невероятном случае, если они откажутся нам помогать, — будешь их убеждать в неправильности их решения.       Горьян подумал, что это он, должно быть, не так что-то понял. Чтобы принять подобное предложение, да даже для того, чтоб его вообще сделать, нужно было совершенно не обладать сочувствием или хоть какой-то человечностью, что от Петра, который, кажется, всю жизнь провел именно в окружении обычных людей (хотя македонец и мог что-то перепутать в рассказах Данило и Ацо), ожидать никак было нельзя.       — Ты хочешь, чтобы я их шантажировал? — в надежде получить опровержение своей догадке, спросил Горьян, однако Петар утвердительно кивнул. — Это сумасшествие. Я не могу так делать. Я приехал не для того, чтобы деньги зарабатывать, а для того, чтобы людям помогать, а ты заставляешь меня этим пренебречь? Да еще и ради такого дела, ради того, чтобы ваш героин калечил судьбы людям, как это делает опиум.       — Ну нет так нет, — удивительно спокойно и без какого-либо спора сказал Петар и, сняв на мгновение шляпу, кивнул в знак прощания. — Я надеялся, что мое содействие поможет тебе обрести независимость хотя бы в пределах Трна, а ведь дело-то не пыльное. Местные жители героин не станут потреблять — они просто не смогут себе его позволить, а вот богатые представители европейской богемы были бы совсем не против. Им и без того уже нечего терять.       — Ты меня не убедишь, — твердо ответил Македония. — Я не хочу никому делать зла даже косвенно. Не для этого я здесь.       — Что ж, воля твоя. Если вдруг передумаешь, найдешь меня у Тодоровского. Доброй ночи.       Петар открыл дверь и вышел на улицу. Македония проводил его взглядом, пока он сел в машину, и когда автомобиль отъехал от дома и умчался в сторону другого конца деревни, Горьян вздохнул и закрыл глаза.       Он на протяжение долгих дней ничем особенным не занимался, и сегодняшний ночной гость совершенно выбил его из колеи. Во-первых, Горьян, конечно, хотел познакомиться с остальными своими братьями, но уж точно не таким образом, потому что Петар произвел на него крайне негативное впечатление, которое к тому же не сочеталось с описанием Данило. Македонец подумал даже о том, что что-то не так во всей этой ситуации, какое-то странное неправильное ощущение у него возникало в связи с ночным визитом. Во-вторых, Горьян совершенно не был готов ставить сегодня под вопрос свои принципы и человечность, что черногорец вынуждал его сделать, но хотя бы доставляло радость, что македонец не согласился на эту авантюру, однако осознание, что и без него весь черногорский план будет работать, ударило по его надежде на лучшее.       Впрочем, Горьян сам выбрал себе подобную судьбу: жить на самом краю цивилизации, где до него не смогли бы более дотянуться длинные руки большой политики. Ограниченность области для маневра с лихвой компенсировалась относительной безопасностью и самой редкой на Балканском полуострове вещью — стабильностью.       — Надо было хотя бы расспросить его про Данило, — сказал Македония сам себе, осознав, что судьба брата его все же больше волнует, чем жизни тех, кто будет производить или потреблять очередной наркотик.