Неминуемо

Этот момент должен был наступить рано или поздно. Как бы не хотелось признавать, шаг за шагом часы приближались к обнадеживающему времени, а обведенный черным маркером в календаре день вот-вот будет зачеркнут. Постепенно смотреть на него и ожидать чуда стало привычкой. Заламывая пальцы, обжигаясь горячим чаем, выслушивая громкий смех в трубке телефона – он не отрывал глаз от цифры, не понимая, почему та все никак не исчезала. Она обязана пропасть. Иначе и быть не может. Но двадцать шестое марта наступило. А Акааши, как оказалось, совершенно не был к нему готов. Вплоть до окончания Национальных никто в команде лишний раз не вспоминал о приближении экзаменов. Рождество, долгие встречи после тренировок, совместные походы в кафе и в храм. Увлеченные мигом юности, старшеклассники не следили за часами или календарем, как делал это сам Акааши. И поначалу удавалось сохранять лицо нейтральным, иногда получалось смеяться вместе со всеми и вестись на поводу их глупых предложений, но счастье не вечно. Мгновение оборвалось тогда, когда он был меньше всего к этому готов. — Прости, Акааши, но до конца учебного года придется тебе справляться с ним самому, — заявил в какой-то день Коноха, использовав какой-то больно преувеличенно насмешливый тон, — Мы с остальными третьегодками переговорили и решили, что лучше покинем клуб пораньше. Не охота завалить экзамены из-за тренировок. И они ушли. Попрощались, как и полагается, сделали вид, словно глаза не стояли на мокром месте, и закрыли за собой дверь в спортивный зал. Ушли все, кроме Него. Иногда Кейджи думал, что Бокуто лучше всего было бы отправиться следом. Ему ведь тоже сдавать экзамены, поступать, заниматься делами своей новой жизни, где ему совсем нет места. Но тот продолжал находиться рядом, звал вместе обедать, улыбался и целовал в висок, сжимая в медвежьих объятиях. Часто случалось такое, что Акааши неосознанно доходил с ним вплоть до чужого дома. И тогда его конечно никто никуда не пускал, толкал в спину к двери, отпаивал чаем и поспешно неловко прибирался в спальне, пока сестры не забывали всячески поддеть своего младшего. В семье Бокуто второгодка всегда чувствовал себя нужным и важным, не замечал, как вечереет и созванивался с родителями, сообщая об очередной ночёвке у «семпая». И в такие дни они не спали до глубокой ночи, смотрели в потолок, переплетая вместе пальцы, и говорили о максимально отвлеченных вещах. — Как думаешь, пегас это больше птица или лошадь, а? — Конечно же это лошадь, Бокуто-сан. — Куроо тоже так сказал! Но как же крылья?! И сегодня, в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое, Акааши снова лежал в чужой постели. Одетый в любезно предоставленную пижаму и отогретый теплыми объятиями, он до последнего делал вид, что ничего не изменилось. Что его совсем не волнует так не вовремя подобравшееся событие. Но порой Бокуто не нужны были слова или какие-то действия. Ощущал, наверное, на ментальном уровне, как нередко бывало у самого Акааши по время матчей. — Кейджи, — тихо донёсся зов рядом. Обычно не случалось такого, что по тону Бокуто становилось неясно его настроение, и потому сказанное немного взбудоражило второгодку. Конечно Акааши знал, что не сможет долго обманывать окружающих, строя из себя кремень, но... Вот уже как минута нового дня. Сегодня третьгодки выпускаются. Именно сегодня полюбившаяся ему повседневность изменится, станет чужой и неизведанной. Ему придется стать капитаном, а рядом не будет столь необходимой поддержки – ни вечно поддерживающих и одновременно издевающихся менеджеров, ни нахальных и преданных Конохи с Сарукуем, ни энергичного и позитивного либеро с хмурым блокирующим, ни... — Кейджи? — повторяет Бокуто, приподнимаясь на локтях, чтобы взглянуть на притихшего парня. Но ему нечего было ответить. Акааши не хотел, чтобы все менялось. Пока одним он говорил, что изменения – часть жизни и взросления, сам себе лицемерно не мог доказать того же. — Кейджи, — имя с уст любимого человека звучит наиболее волнующе, чем когда-либо, и парень медленно открывает глаза, встречаясь с совиным внимательным взором на себе. Рядом с лицом неожиданно оказалась и рука, без лишних слов убирающаяся влагу с бледного лица связующего. Акааши такой слабый перед ним. — Если ты расстроился из-за пегаса, то я готов принести официальную клятву, что никогда больше не буду считать его птицей, — Бокуто наклоняется ближе и плавно перебирает черные пряди лежащего рядом парня, улыбаясь едва-едва, одними уголками губ. И именно в них Акааши видел правду – Бокуто не менее горько, чем ему самому. Ошибкой было считать его глупым и неспособным распознать чувства в ответ. Интересно, есть ли у него «список слабостей Акааши», отображающий в себе всевозможные варианты проявления эмоций от связующего? Очень вероятно. — Ты опять много думаешь, — вдруг хмурится совиное лицо, и между бровей прилетает щелбан – ох, сил приложено мало, но рука доигровщика не зря бьет куда надо. — Не деритесь, — наконец подает хриплый голос Акааши, потирая ушибленной лоб. В ответ Бокуто немедленно расплывается в улыбке, оставляя короткий поцелуй на щеке парня. — А ты не дуйся. Я не люблю, когда тебе грустно. Мне тогда тоже становится грустно. — Ну так не грустите. — Вроде умный, а дурак! Кейджи! — возмущенно задыхается Бокуто и забирает ладонь Акааши в свою, переминая пальцы. Старая привычка после матчей, когда связующий не мог даже бутылку держать из-за пульсирующей боли. — С чего это я дурак? — А то это! Говорю же, надумал всякого. Решил наверное оборвать все связи, посчитав, что раз многие выпускаются, то дружбе конец и мы больше никогда не увидимся. Глупости короче. И это было прямое попадание. Акааши даже как-то теряется, не ожидая, что все мысли написаны у него на лице. Совершенно забыл о влиянии их отношений в обе стороны, а не только в одну. Пускай встречаются они недолго, но с самого первого дня, когда тогда ещё обыкновенный первогодка переступил порог волейбольного клуба, все изменилось. Жизни перевернулись с ног на голову, а любимым делом стало лежать в мягкой постели и обсуждать друг с другом вселенские секреты. — Разве это не наиболее логичный вариант? — пробуется сказать Акааши, но его моментально прерывают, не давая больше и слова сказать. — Еще скажи, что собрался меня бросить! И... Нет. Кейджи не собирался. Но если бы это сделал Бокуто... — Кейджи, прекрати, пожалуйста, — тон меняется на мягкий, спокойный, и скоро на месте позднего удара появилось фантомное тепло любимых губ, — Не знаю, что мне делать с твоей дурной привычкой думать слишком много, но все будет хорошо. Я постараюсь и стану самым крутым волейболистом к тому моменту, как ты выпустишься, мы обязательно будем жить вместе в классном доме и каждый месяц видеться с ребятами. Ой, нет, давай лучше каждые два, а то тебе быстро надоест! Акааши как-то слышал от товарищей по команде, что многие называют его воздействие на эмо-режим Бокуто глупым словом «акаашитерапия». Но кажется они просто не подозревали о существовании «бокутотерапии». — Вы правда так считаете? — вопрос до смешного детский и нелепый, но с уст срывается быстрее, чем тот успевает подумать. И Бокуто снова улыбается, снова целует, снова пышет безграничной уверенностью, которой ему так чертовски не хватает. — Конечно. Иначе и быть не может. Я ведь люблю тебя. Акааши улыбается в ответ и перечёркивает двадцать шестое марта в календаре. Двадцать седьмое, первое, двенадцатое и девятнадцатое. Слезы, капитанство, новый номер на спине и долгие, долгие вечера за закрытой дверью на мягкой постели. Точно. Все будет хорошо. Он ведь тоже любит его.