Обреченные

В камере было темно и почти тихо, безмолвие вокруг нарушалось только едва различимым гудением – это Ковчег дрейфует по орбите среди бесконечности и звезд, рассекая пространство. Оливия сидела на кровати, спустив босую ногу на железный пол. Ее кучерявые волосы густой кроной обрамляли осунувшееся и побледневшее порядком лицо, но с какой‑то извращенной стороны ей это даже шло. Девушке, по обыкновению своему, было невыносимо душно в четырех стенах – тюремная кофта отвратительно‑голубого цвета валялась в дальнем углу койки. На обшарпанном, царапающемся матрасе, по правде сказать, сидеть – то еще удовольствие, но, кроме кушетки с похожим на ежа тюфяком, стола да маленького санузла, состоящего из туалета и раковины, в камерах ничего не предусмотрено. Впрочем, как в любой другой тюрьме. Матрас колючий, пол холодный. Все ощущения от заточения практически не изменились с того дня, как она попала сюда, а вот сил ненавидеть все это уже не было. На Ковчеге разговор с преступниками короткий. Совершив что‑то серьезное, тебе дорога одна – в космос. Однако, если ты несовершеннолетний, твое дело пересмотрят в восемнадцать, и есть еще шанс вернуться к нормальной жизни. Почти нормальной. Перед законом оправдаться можно, перед гражданами Небесной обители – вряд ли. И все же, как не пойти на криминал, когда долг и честь призывают к бою, хотя должны отговаривать? Люди нарушают законы по разным причинам: по глупости, слабости или злобе. Но бывают и такие, как Оливия: она воровала лекарства для матери. Врачи не могли дать женщине больше, чем предписывалось на одного человека, а без препаратов маме снова начинало становиться хуже, весь прогресс реабилитации сходил на нет, и только то, что добывала дочь, помогало ей держаться. Если бы в медицинском отделении сочли, что пациентка безнадежна, ее, как преступницу, выкинули бы за борт – чтобы не потребляла ресурсы, нужные другим членам колонии, способным трудиться на благо общества. Всем было бы безразлично, что шанс на поправку еще есть: нужно лишь немного подождать и снова разрешить женщине принимать таблетки. Нет, подобных доводов мало. Наверняка за всю историю не существовало закона более жестокого и непоколебимого, чем закон Ковчега, благодаря которому человеческий род процветает вот уже девять полных поколений с роковых событий Последней Войны. Любое отступление от правил, даже на первый взгляд незначительное, было равноценно покупке билета на казнь. Где‑где, а в замкнутом пространстве космического корабля нет ни малейшего шанса совершить «идеальное преступление». И все же Оливии долго удавалось обводить докторов вокруг пальца. Консилиум не спешил с выговором: маме, как им казалось, становилось лучше без посторонней помощи. А в это время девушка вела ожесточенную борьбу со смертью. Надежда была. Даже тогда была. Теперь ничего не изменить. Уже около месяца Оливия находилась в тюрьме и не знала, что происходит за ее пределами. Посещения в эту забытую Богом дыру не приветствовались: подростки с момента заключения и до суда считались канувшими в Лету – они не могли увидеться с близкими. Может быть, так действительно лучше для всех? Стоит только вообразить, как Оливия, дочь профессора Элисон Лоусон, сидит напротив нее, видит материнское разочарование и пытается одними только глазами донести ей истинную подоплеку своих действий – и становится дурно… Стало дурно и сейчас. Поэтому, в попытке обуздать сознание, обреченная занималась своим, пожалуй, любимым делом – мертвым взглядом смотрела, как с трубы под потолком капают маленькие мутные капли – словно метроном, отсчитывающий то недолгое, оставшееся ей время. Да, ненавидеть сил не было – до тошноты, до изнеможения, но она принципиально ненавидела все, начиная от правого угла камеры и заканчивая левым; ненавидела людей, заточивших ее, а еще ненавидела Ковчег, каждый его болтик. А вот что ей действительно пришлось по душе, так это убивать минуты в рассуждениях о том, что она не в силах была изменить, а затем пытаться сбежать от этих мыслей, после чего повторяя обряд по кругу. Глупая игра, наскучившая, но, по иронии, не позволяющая сойти с ума. Неожиданно приглушенный звук из‑за стены прервал ее размышления. Сначала могло показаться, что это бессвязный набор постукиваний, чередующийся с поскреживаниями и паузами, но это только на первый взгляд и для кого угодно, но не для Оливии. «Сегодняшний паек – прям умереть можно!» Улыбка тронула губы девушки. Саморазрушение, по большей части, – занятие для развлечения. Она тут не первый день, чтобы искренне скорбеть о заднице, в которую попала. Все, что было можно выплакать, выплакано уже давно: внутри ни отчаяния, ни боли, только всепоглощающая злость и страх. Мысли, трепавшие ее мозг назойливыми колючками, отступили и укрылись глубоко внутри. Оливия решила: они пробудут там до отбоя, а уж перед сном она вдоволь их передумает! Практически не шевеля остальным телом, Лоусон легко подняла руку, откинула с лица копну кучерявых медно‑каштановых волос и коротко постучала в ответ – как раз в тот момент, когда дверь камеры пронзительно запищала и в просвете показались двое надсмотрщиков. Девушка невольно сглотнула, разглядывая привычно‑избыточную амуницию посетителей. У каждого охранника по два электрошокера на поясе, дубинка, наручники, рация, свисток – тонкая металлическая трубка, от звука которой закладывало уши и темнело в глазах. Панцирные жилеты, плотные перчатки… Как будто приказ не усмирять детей, преступивших закон, а сдерживать натиск диких зверей. Один из охраны вошел в камеру и с напускным суровым видом принялся дотошно осматривать помещение. Лоусон уже никак не реагировала на эту рутину, лишь скучающе подняла ногу, когда мужчина добрался до койки, чтобы заглянуть под нее. Раньше кучерявая раздражалась, возмущалась и язвила: между их визитами всегда проходит несколько часов, в камере все по‑старому! Зачем эти бесконечные проверки? «Какое оружие?» — шипела она. — «Оторванный стульчак? Вонючий носок? Не храню я ничего запрещенного, откуда бы? В себя придите! Да хоть до трусов меня прошманайте – ничего не найдете! В пекло Ковчег! В пекло Канцлера! Пропадите вы пропадом!» Что ж… На деле же эту строптивость первых дней заключения, которую Оливия, не стесняясь, выказывала, оперативно усмирили. Теперь злость приходилось сдерживать, дабы острота языка доставляла меньше проблем. Над заключенными и без лишних поводов издевались, били и унижали, отрицая их человеческий статус. Если бы Совет разрешил устраивать побоища между детьми ради «хлеба и зрелищ», охранники, наверное, хлопали бы в ладоши от щенячьего восторга. Но внеземная цивилизация, при всей своей бездушности, до таких радикальных методов увеселения еще не снизошла. Пока что. — Мисс Лоусон, сегодня советую не воротить нос. — сказал смотритель, завершив обыск. — Какого хрена ты с ней фамильярничаешь?! Мисс Лоусон… — пробасил его спутник, который втиснулся в камеру следом за компаньоном. — Всего лишь вонючая варкаловская потаскушка, что решила: закон не для нее писан! — он швырнул контейнер с едой на стол справа от девушки. — Смотри на меня, девяносто первая, когда я с тобой разговариваю! У тебя ровно десять минут. Не успеешь поесть – будешь пенять на себя, раз мозгов нет! — усмехаясь, бросил охранник, решительно ретируясь. Направляясь к другой комнате, он наверняка мысленно дожидался ответного язвительного комментария, на который, все знали, девяносто первая более чем способна. Но, к его глубокому разочарованию, шатенка снова промолчала – и тем лишила изверга излюбленного удовольствия. Мучить детей, прикрываясь «правилами», – вишенка на торте в тюремном дежурстве. Оставшийся мужчина печально вздохнул, вышел следом и захлопнул дверь. Зубы заскрипели. Оливия ненавидела, когда к ней обращались по номеру. Тем не менее вспышка гнева помогла телу прийти в движение. Кучерявая отлипла от стены и зажала голову между колен, разражаясь тихим громом самых разномастных ругательств и проклятий. Постепенно нервозность уходила. Сидеть дольше нельзя – иначе и вправду придется который день мучиться голодом. Аппетит всегда пропадал, стоило лишь подумать об арестантском питании. Еда на Ковчеге не могла сравниться с той, что раньше взращивалась на Земле. Запасы, которые их предки увезли с собой на лайнерах и что хоть как‑то напоминали нормальную пищу, давным‑давно закончились – лет двести девяносто назад, а то и больше. Вся провизия теперь производилась на космических фермах. За три века пребывания в небе люди многому научились: вкус у продуктов стал вполне сносным, но это никоим образом не касалось пайков, которыми потчевали тут. Лоусон даже в шутку составила меню на неделю с соответствующими названиями – такими, как «Неведомое хрючево», «Болотная дрисня», «Суп‑труп» и тому подобные позиции, максимально точно передающие как внешний вид, так и гастрономические качества. Рецепт этих «кулинарных изысков» был до смешного прост: взять все, что не пригодилось – или, вернее сказать, не доелось – в колонии, и перетереть в почти однородную массу. К слову, правительство не стеснялось этого факта – напротив, превращало его в идеологию. Изменщики Ковчега не заслуживают ничего лучшего. Пленные должны быть благодарны уже за то, что их не оставили голодать! Выживание – это привилегия, а не право. С легкой брезгливостью Оливия начала приподнимать крышку пищевого бокса. Она уже месяц опасалась, что субстанция рано или поздно оживет и набросится на нее. В памяти тут же всплыл случай с морковным пудингом: она как‑то раз спрятала его от мамы‑сладкоежки, желая полакомиться после занятий, но благополучно забыла о его существовании. Через пару недель кучерявая обнаружила… Пуддинг не просто испортился – он эволюционировал! Еще немного – и каюта перестала бы принадлежать семье Лоусон, пришлось бы переезжать, а лучше – сжечь все к чертовой матери. Контейнер клацнул, раскрываясь. Шатенка замерла над миской, вглядываясь в содержимое. Свежий салат, каурма, от которой поднимался пар, тост с хрустящей корочкой, щедро вымазанный тыквенной пастой, настоящие ломтики яблок… Желудок свело в предвкушении, но ложка зависла на полпути ко рту. Слишком идеально. Лоусон недоверчиво опустила столовый прибор, попыталась отодвинуть контейнер, но нос уловил запах – пряный, насыщенный, почти гипнотический. Один вдох – и разум поплыл. Она ела быстро, жадно, и каждый кусочек сопровождался мыслью: «Теперь понятно, при чем тут «умереть» – это же до смерти вкусно!» Бокс опустел в считаные минуты. Даже оставшийся на стенках соус был собран пальцем. Когда последние капли исчезли без следа, Оливия блаженно прикрыла веки, вспоминая давно забытое чувство насыщения. «Они что, перепутали тюрьму с каютой Канцлера?» — разыгралось воображение. — «Или… а, в прочем, плевать». ★ ★ ★ А день понемногу налаживался! Сегодня заключенных ждал еще один обязательный пункт нового расписания – «социальное взаимодействие». Так совет здравоохранения, незадолго до поимки Оливии, остроумно назвал час в неделю, который подростки проводили в Общем Зале. Мол, это убережет их рассудок от распада в одиночных камерах – ведь тех, кого не казнят, предстоит вернуть в общество. В более ранние годы жизни колонии в тюрьме было не протолкнуться: обвиняемых держали по несколько человек в помещении. Но с каждым новым столетием нарушающих законы становилось все меньше. Многие либо не решались «грешить», либо учились это делать профессионально, и процент квартальных задержаний значительно урезался. Ныне каталажка, рассчитанная на двести человек, ежегодно пополнялась лишь на пятую часть, так что все заключенные имели прекрасную возможность расположиться в отдельных «номерах». Снова запищала дверь. Пора. Лоусон бодро натянула ботинки, укуталась в кофту и подошла ко входу, где ее уже ждал один из многочисленных надсмотрщиков, которому она, чуть грубее, чем полагалось, всучила пустой контейнер. Охранник чертыхнулся, но ничего не предпринял. Кучерявая даже не успела задуматься о его сдержанности, потому что камера осталась позади: яркий свет, не церемонясь, ударил в глаза, и они заслезились от резких лучей, которые не проникали в помещения, где содержали малолетних делинквентов. В голову врезались сотни непривычных голосов: разговоры служащих и веселые перекрикивания подростков под ритмичное попискивание дверей. Все это скорее радовало, чем действовало на нервы. Заключенных редко собирали всех вместе. Общество, слабо говоря, не самое приятное, но, может, в чем-то верхушка оказалась и права – все лучше, чем до самой смерти пялиться на четыре стены и сменяющиеся рожи надзора. Правда, кроме «социального взаимодействия», совсем недавно в распорядке дня также неожиданно появились еще и лекции по «трудовому воспитанию». Но группы – крошечные, контроль – жесткий: за любую вольность следовал немедленный нагоняй. Разговоров там не велось – дети лишь слушали, кивали и мечтали, – а это что-то да значит, – поскорее вернуться в камеры. Иного резона покинуть свои «логова» им не выпадало. Отделение тюрьмы было выстроено по принципу полой сферы: полузастекленные коридоры опоясывали его на разных уровнях, поэтому с любой точки можно было видеть двери других камер и то, как по дорожкам, подобно крови, тянущейся по венам, сновали люди. Внизу, на самом дне, расположился просторный Общий Зал – место, куда им предстояло попасть. По пути Оливия отрешенно следила за тем, как остальных подростков группами ведут к главному лифту и как на большом экране, где обычно давал объявления Канцлер, гордо красуется число «100». Ровно столько преступников сейчас ждет пересмотра своих дел. «Здорово, вчера же было девяносто девять! Возрадуйтесь, празднуем возможную гибель еще одного ребенка!» — подумала кучерявая, откровенно веселясь. Настроение на удивление было чудесное у всех: охрана никого не скручивала и даже не применяла электрошокеры, как делала обычно, и, что еще милее сердцу, не призывала к удушливой тишине. Подарочек им всем на «юбилей»? Словно бы в согласии с мыслями, до ушей девушки донесся мелодичный и даже завораживающий голосок Санни Лу, идущей от нее примерно в шагах двадцати и напевающей старую‑престарую песенку: «И лететь по белому свету, став одним движением ветра…» По своему обыкновению, ее хрупкое тело не просто маршировало в толпе с остальными, а плавно двигалось, пританцовывая, как колосок пшеницы в поле: «Лететь куда‑то вдаль… И не думать, как приземлиться…» Оливия улыбнулась и набрала темп, чтобы поравняться с бывшей (и, по злой шутке судьбы, нынешней) соседкой, с которой они до заключения жили в смежных каютах. Космические «квартиры» выходили на разные коридоры, но имели одну общую стену. Лоусон часто слышала, как из‑за железной перегородки доносится пение, и иногда вовсе откладывала любое занятие, чтобы минутку повальсировать под приятный перелив голоса. — Привет, Ноготок! Давненько не слышала, как ты поешь. Как твои дела? — прозвище прицепилось к Санни еще лет шесть назад. Оливия тогда только‑только переехала с родней на другую станцию и перевелась в связи с этим в местную школу. В первый же учебный день ее класс повели на экскурсию по фермам. Кучерявой больше всего понравились маленькие оранжевые цветочки календулы, в простонародье называемые ноготками, и после этого, увидев Лу, гуляющую по их жилому отсеку, она сразу вспомнила о малышках‑рыжиках. Так и повелось. Сама Санни по этому поводу никогда не возражала и на тринадцатый день рождения подарила Лоусон самодельное украшение: на тонкой проволоке стройным хороводом пестрели оранжевые цветочки из бисера. Оставалось только гадать, сколько марсов она потратила, чтобы раздобыть материалы. «Когда тебе исполнится восемнадцать», — сказала в поздравлении девочка. — «Сделаю тебе другой, только настоящий». Оливия не поняла, что она имела в виду, но от всей души выражала благодарность. Вообще, эта необычная девушка с пламенными локонами была у многих на слуху. Во всяком случае, если брать в расчет только подрастающее десятое поколение. Обычно про таких людей говорят «не от мира сего», и Санни была ярким представителем подобного определения. Ее часто можно было застать в лабиринтах Ковчега за довольно‑таки странными занятиями. Один раз Оливия видела, как Лу, неразборчиво шепча, гладила напольные панели. А в другой – подняв руку высоко над головой, что‑то растирала между пальцев. Когда сборище подростков, рассмеявшись, спросили у нее, что она делает, та заявила, что воздух какой‑то вязкий. — Оставив все то, что жаль… — протянула Ноготок, бессознательным взглядом обращаясь к Лоусон и умолкая, разглядывая лицо той, словно наблюдала не за собеседником, а за героем телевизионного шоу. Иными словами, отстраненно‑потерянно. — Здравствуй, Оливия. Все чудесно. — она мило склонила голову набок и сморщила веснушчатый нос. — Тебе нравится цвет хаки? — Вроде да… — кучерявая, недоумевая, оглядела окружение, выискивая какой‑то предмет мутно‑зеленого цвета, но так и не нашла. Санни пожала плечами и покрутилась вокруг себя, слегка неуклюже для пятнадцатилетней девушки: — Это хорошо! Хаки… — она задумалась. — Он как пыль под моей койкой. Но на Земле смотрится иначе. Почти как трава после дождя, пожухлые листья, замшелые камни… Нет. Все же мне милее янтарный, теплый… Как глаза нашей Авроры! — Это еще кто? — Лоусон, вновь недоумевая, вопросительно вздернула брови, косясь на информационный экран. — Это она попала в тюрьму сотой? — Ты ведешь себя странно, Оливия! — Лу поджала губы. — Говоришь так, будто вы не дружите всю жизнь. — А‑а… — протянула шатенка. — Ты имела в виду Лир? При чем тут тогда Аврора? — Какая? — Ты сама только что назвала это имя! — Оливия пыталась сдержаться, чтобы не начать хихикать над их бессмысленным диалогом. Ноготок уверенно качнула головой, отрицая: — Неправда! Я изначально сказала «Лир»! Но, знаешь, имя Аврора действительно красивое. Ей подойдет… Очень милое создание. — Лу долго смотрела себе под ноги, а потом снова начала напевать песенку, забывая о существовании кучерявой. Лоусон ухмыльнулась. Она уже давно перестала искать смысл в том, что говорила соседка. Впрочем, многие знающие Санни реагировали так же: они потешались над ее забавными и зачастую нелепыми высказываниями – ровно так же, как и испытывали перед ними некоторую робость. Странности всегда вызывают у людей опасения. Особенно такие. ★ ★ ★ Их группа прибыла одной из последних, поэтому в Зале собрались почти все. Стоило Оливии переступить порог лифта, как она тут же оказалась в сопровождаемых громким смехом крепких объятиях, что вышибли из нее весь воздух. Это застопорило движение остальных; охрана будто бы в сердцах недовольно ругнулась. «Чудно́. Да что это с ними сегодня? Иной раз за такую глупость и пинок под зад получить было можно!» — Полегче, а то задушишь! — Оливия оживилась при виде подруги и, скорчив гримасу, щелкнула ту по носу. — Потерпишь! Я ужасно соскучилась! Целую неделю, как доисторические люди, общаться через стену – настоящее мучение. Может, все же под шумок сделаем в стене дырку? — тут же, поспешив освободить проход, смещаясь немного вглубь, затараторила Лир. — У меня уже костяшки сбиты. Гляди! Совсем меня не ценишь. Еще одного месяца мои пальцы точно не осилят. — она глянула Оливии за плечо и приветливо помахала рукой. — Салют, малышка‑Лу! — Ноготок, пойдешь с нами? — тоже оборачиваясь в сторону Санни, спросила Лоусон. Девушка задумалась и уныло надулась: — Нет. Сегодня слишком хороший день, чтобы расстраиваться. — рыжик смахнула челку с глаз и исчезла в толпе подростков. Оливия тем временем оглядела подругу: все те же теплые карие глаза, отливающие золотом на свету, тот же острый нос, который та с усердием потирала, недовольная, что его тронули, все те же длинные русые волосы и самая очаровательная улыбка. Даже окружающая тюрьма не омрачала ее лица – казалось, что она в любом месте как у себя дома, а заключение – не более чем захватывающая игра и новые впечатления. Единственное, что ее по‑настоящему заботило: после задержания ей присвоили номер «девяносто», и они с Оливией не пересекались на лекциях и не имели возможности вдвоем идти до Общего Зала раз в неделю в период «социального взаимодействия». Если бы не их безупречное владение азбукой Морзе, Ройс, наверное, еще в первый же день действительно проковыряла бы дырку в стене, что разделяла их камеры. Она всегда была чересчур общительная, энергичная и до безумия иногда раздражающая – но искренне любимая. Русая еще в первые две недели успела перезнакомиться чуть ли не с половиной заключенных и с не меньшей половиной охранников, некоторые из которых настолько прониклись, что охотно болтали с ней о том о сем на скучной службе. Стоило ли говорить, что девчонке меньше всех доставалось за всякие провинности? У надсмотрщиков, какими бы уродами они ни были, словно не хватало духу покалечить это веселое и дружелюбное существо. Однако кое‑кто переходил все границы человечности… В общем и целом, Лир была одной из немногих людей, про которых Оливия могла сказать, что по‑настоящему любит. — Станция «Лир» вызывает «Олли»! — русая потрясла подругу. — Очнись, пошли скорее! — она повела ту за собой, ухватившись за и без того растянутую футболку кучерявой. — Сэм не сможет и двух слов связать, чтобы отогнать этих стервятников от колоды с картами! Учти, еще одна сборка пазлов грозит мне скуковым приступом! — Ах, прям как мне в тот раз, когда ты заставила весь час выслушивать в чем различие между Коронатавром и Горгозавром! — Оливия закинула руку русой на плечи и притянула к себе, направляясь к излюбленному столу почти в самом конце зала, параллельно почесывая ту по затылку свободной ладошкой и не обращая ни капли внимания на ее тщетные попытки вырваться. Девушки пробирались к цели между снующими заключенными – каждый хотел успеть выбрать себе компанию и занятие по душе. — Вспомнила? — поинтересовалась Лоусон, в шутку продолжая цепко держать подругу подле себя, зная, как та того не любит. — Во-первых, не «Коронатавр» а «Карнотавр»! Разные вещи! — зашипела девушка и забрыкалась пуще прежнего. — А во-вторых, с удовольствием расскажу еще раз, если не отпустишь! — Не умирающая классика: отпущу, если пообещаешь не рассказывать. Ни-ког-да… — Оливия засмеялась, на секунду расслабляя хватку, и Лир, наконец, победив ее руку, вырвалась на свободу, победоносно показывая язык и торопливо удаляясь. Мгновение, ее силуэт оказался на пару-тройку метров впереди. Она первая подбежала к столу, по пути ловко обогнув нескольких ребят, плюхнулась на дальний незанятый стул и сразу начала бурно забалтывать собравшихся, воодушевленно поддержавших беседу. За столом располагались все те же знакомые лица – друзья по несчастью, мальчик и девочка, с которыми подруги тесно познакомились, к сожалению, только в тюрьме. Ребята дружелюбно поздоровались с Лоусон, когда она присела рядом с Лир, и все они принялись за игру, ведя при этом обычную «светскую» болтовню. — …а еще люблю вторники и четверги! — довольно обозначился Сэм Улли, доставая засаленную колоду карт и мучаясь с замятой упаковкой. Все согласно закивали. — Тоже заметили, что в эти дни на сменах преимущественно стажеры или мелкие солдафоны? — Много новобранцев… Мне кажется, Ковчег усилил охрану. Главные прочесывают корабль, пока молодняк сторожит тюрьму. — отозвалась темноволосая девочка рядом с Сэмом. — Это вы здесь все недавно – не видите разницы. А я кукую тут уже год. Только в минувшем месяце попались больше пятнадцати человек! Когда такое было? Уверенна, это из‑за того, что после Смита Вице‑Канцлером стал Кейн. — А то Джахи нам не хватало! — поддержала Оливия, машинально тасуя и раскладывая колоду, которую Улли на мгновение отложил, чтобы приподнять ножку шатающегося стола и подставить под нее край своего ботинка. — Потрясающий тандем! Один – безвольный трус, что не может даже в сортир сходить без одобрения Совета. Второй – жестокий самодур, вообще ни с чьим мнением не считающийся! Господи, куда катится колония?! — Оливия, тише! — предупредила Ройс, опасливо косясь на охрану, что глазела на них, как на рыбок в аквариуме. — И в чем я не права?! Так считают все. Никто не обосрется, если услышит вслух общие убеждения! Смит имел мудрую голову на плечах и никогда не был кровожаден! Если бы он… — Хороший был человек! — перебила Лир, растягивая свои карты веером. — Но он мертв. Хватит об этом! Лоусон, протестуя, с шумом выложила две карты в центр, Ройс защитилась, затем, «нападая» на девчонку напротив, – брюнетка озабоченно цокнула, покрывая масть за мастью, пока Сэм не подкинул козырь, который она не смогла отбить – пришлось повержено надуть губу и забрать все себе. Юноша, не отвлекаясь от быстротечных переходов, хохотнул, продолжая разговор: — Зато жизнь становится такой интересной! Сегодня нас покормили по‑человечески, и меня, к смятению моей помятой гордости, выводили из камеры не за шкирку! Думаю, Маркус хочет подлизаться к нам – сегодня его первый «месячный» день рождения с перстом Вице‑Канцлера. — Не обольщайся, дурачок. Маркус и подлизаться? — оспорила Лоусон, обдумывая ход. — Все куда драматичнее: он дает нам глоток воздуха, чтобы потом с наслаждением его отобрать. Постоянная жестокость приедается. Это не эффективно. И скучно. Куда интереснее наблюдать, как надежда рождается – и умирает в один миг. — Н‑да, уверен, так и будет. — мрачно подытожил Улли. — Завтра Кейн введет какой‑нибудь тупорылый указ об истреблении рыжих, и вам не придется терпеть мои шутки и таинственную болтовню Санни. — Лучше бы провел реформу о запрете бакенбардов! — заметила Оливия, не желая больше нагонять тоску. — В его исполнении это выглядит так, как будто волосня из ушей лезет. За их столом раздался взрыв хохота. Смех еще не успел стихнуть, но прежде чем кто-то успел рассказать еще что‑то… — Здарова, олухи! Как ваше «ничего»? — все присутствующие разом обратили взгляд на подошедшего к ним парня. Он небрежно оперся о край стола, широко ухмыляясь. — Не знаю, как вас, а меня уже тошнит от этих старперских настолок. Социальный час как никак, давайте социализироваться. — Адам… — закатила и отвела глаза Оливия. Этот индивид – последний, кого она бы хотела видеть в такой распрекрасный день. — Я тоже тебе не рад, чокнутая. — медовый блондин грубо подвинул не особо возникающих ребят и уселся на освободившийся краюшек стула аккурат напротив Лир и Оливии. — Ну так что, недалекие? Вы способны как-то веселиться или мне поискать другую компанию? — вопреки словам, он ловко собрал разбросанные по столу карты, оставшиеся выхватил из рук четырех друзей и запихнул все в коробочку, которую, не глядя, швырнул на рядом стоящий стеллаж. Сделал он это с таким лицом, будто бы не имел ни капли понятия, что ведет себя как мудак. От его наглости у Лоусон зачесалось под ногтями. — Нам до того, как ты объявился, было ужасно весело. Будь любезен, уползи отсюда нахрен! — Оливия выразительно посмотрела на товарищей, ища поддержки в попытке выгнать засранца восвояси. Никто не пылал счастьем от его присоединения к компании, но и выражать недовольство не собирался. Все знали: если вступить в перепалку с Уоллером, тихо разбежаться не выйдет, а поднять шум – значит навлечь на себя негодование охраны. — У тебя есть, что нам предложить? — подняла одну бровь Лир, пытаясь с первых минут задать непринужденный тон. Адам лишь усмехнулся и развязно развалился на сидении, подвинув ребят еще больше: — Я придумал классную игру! Называется «Я знаю». — лукаво начал он. — Например, если я расскажу правдивый факт из вашей жизни, вы загибаете палец, если попаду мимо – то я, соответственно. Все предельно просто. Тот, кто не загнет ни одного, – победил. Тот, кто загнул первым все пять, должен исполнить любое желание. Как тебе? — парень положил руку на стол открытой ладонью в призывающем жесте. Русая прищурилась, что‑то обдумала и вытянула свою. Мальчик с девочкой неохотно, но доверчиво последовали ее примеру, а Оливия воздержалась, однако незаметно пнула подругу по ноге, как бы говоря: «Зачем?» — на что Лир только дернула ресницами: «Поиграем – и он отвалит». Уоллер расплылся в ухмылке: — Здорово! Ройс, раз ты инициатор, вопрос к тебе! — промурлыкал он. — Вы с мисс «суровая физиономия» лучшие подружки, так ведь? — Адам пробежался взглядом от одного лица к другому, на мгновение задержавшись на Оливии. Та только возмущенно сверкнула глазами – ей не понравилась его бесовская улыбочка. Подобно ухмыляются не просто так. — Это общеизвестный факт, умник! — запротестовала Лир, но палец все же загнула. — С таким же успехом я могу сказать, что ты – Адам Уоллер, окрещенный так в честь деда по линии матери, хотя бабушка настаивала на благородном «Альберт». И, уверена, к большому твоему счастью, ей не удалось убедить семейство в звучности этого имени. — Оливия прыснула, за что получила ненавистный взгляд водянисто‑голубых глаз Адама. Лир хмыкнула. — Твой отец Эдвард работает в отделе жизнеобеспечения… — она задумалась. — Он обожает мыльные оперы и до ужаса ненавидит, когда к нему обращаются «мистер Уоллер». Я права во всем. — Зачем за один! — блондин сконфуженно присвистнул. — Не все обо мне, но факт из жизни, согласен. Слушай, есть на Ковчеге кто‑то, в подноготной бабки которого ты еще не успела порыться? Русая пожала плечами, а внимание Адама поспешно направилось в сторону девушки справа от него: — Октавия? — брюнетка слегка нагнулась над столом, чтобы видеть вопрошающего лучше. — На маскараде в День Единства вскрылась твоя ужасная тайна. — самодовольство озарило Уоллерское лицо. — Твоя мамаша погибла в этот день. Загибай! Теперь уже Окти стрельнула в него немым укором и стиснула зубы, постаравшись сохранить самообладание. Она послушно засчитала себе «очко», однако все же, не удержавшись, бросила: — Мою мать хотя бы не трахали всем Ковчегом. Адам скривился, но палец загнул. — Ве‑ерно, а меня хотя бы не держали под палубой пятнадцать лет. И знаешь, по документам я‑то существую, а на тебя Ковчег не рассчитывал. Такие дела. Даже интересно, можно ли тебя вообще считать человеком в таком случае?.. — Пошел ты! — Загибай – и продолжим! Сэм! — обратился он к мальчику, подавляя злобу в голосе за наигранной уверенностью, успокаиваясь, видимо, после нелестного упоминания его покойной матушки. — Я мало что о тебе знаю, так что не обессудь. И все же мне известно, что ты, бедолага, безответно влюблен в нашу прекрасную незаконнорожденную Октавию, вот и носишься с ней повсюду. Не дрейфь! Небось обслуживала смазливого братца – и тебе тоже перепадет. Сэм зарделся и, пытаясь выдать все за ложь, закачал головой так быстро, что его лицо смазалось в одно неразборчивое рыжее пятно. Блейк сжала руки в кулаки и то и дело поглядывала на надсмотрщиков, не разрешая себе дать обидчику сдачи самым эффективным способом – силой. Лир печально поджимала губы, кажется, все еще надеясь, что юноша наиграется и уберется прочь. Оливия же тупо следила за парнем, видя, как он упивался ненавистью присутствующих, и гадала, почему он вообще приперся со своей провокационной игрой. Адам прямо излучал удовлетворение, но по нему нельзя было сказать, что все кончено. Юноша явно хотел продолжить и, не давая всем прийти в себя, вновь подал голос: — Валери! — позвал он, ерзая от нетерпения, как будто у него в рукаве была кипа тузов. Девушка с натянутой улыбкой обернулась на него. — Ты и мисс «бука‑злюка» загремели в это место за одно и то же дело, и, насколько я знаю, это из‑за нее ты здесь… Лоусон начало трясти. Как бы ни хотелось признавать, но гаденыш запустил в десятку. Не зря его ехидный настрой насторожил с первых минут. Одно дело – бесконечно культивировать злобу на происходящее по собственной воле, но совсем другое – когда тебя тычут в причины мордой! Чего скрывать, в «злополучный день» девушку взяли не одну. Подруги всегда стояли друг за друга горой: если одна что‑то задумала, вторая по умолчанию была в это вовлечена. Лир принимала активное участие, в том числе и в тайных вылазках Оливии. Справедливости ради, у них был план, как действовать, если повяжут: молчать, все отрицая, и ждать помощи от некой Джо. Однако, по закону подлости, именно в той ситуации женщина никак бы им не помогла – но это уже совсем другая история. Понимая это, Лоусон на эмоциях сделала единственное, что, по ее мнению, могло спасти хотя бы подругу: на допросе честно заявила, что в краже является зачинщицей, в то время как Ройс, следуя договоренности, подобно партизанке, так и не заговорила с детективом, строя из себя дурочку. Наверное, именно это чудесным образом повлияло на ход дела. Расследование дальше проводить не стали, ведь кучерявая дала чистосердечное признание. Тем лучше. Начни охранники капать – нарыли бы такого, от чего отнекаться уже не вышло бы. Так они и оказались в тюрьме. Как бы паршиво все ни складывалось, нужно отдать Лир должное: она сама не пала духом и всячески стала поддерживать Оливию, убеждая: еще повезло, ведь их поймали всего лишь с крупицей того, что они до этого обычно выносили из медицинского отсека, и пара таблеток от головной боли не гарантирует верную смерть. Значит, перспектива выйти на волю есть у обеих. Но не это убивало кучерявую больше всего, а то, что из‑за нее подругу привлекли к ответственности. Из‑за ее неосторожности у мамы теперь ни лекарств, ни дочери. Спасибо Адаму за услугу. Напомнил о том, что и так не забыть. — Мне просто интересно, — между тем продолжал парень, распаляя пламя. — Нет желания отомстить горе‑подруге? Все же, не попади ты в тюрьму, не было бы и так сильно любящих твое общество охранников, которые… — Да как ты смеешь?! — Оливия вздрогнула, как от пощечины. Она знала, что Адам – тварь, каких поискать стоит, но никак не ожидала, что он падет настолько низко. Никто ничего не понял – ни Сэм, ни Октавия, – зато Лоусон прекрасно осознавала, о чем идет речь. Она сама слышала, что иногда происходит долгими вечерами в камере Лир. Как и Уоллер. Поганца поселили в восемьдесят девятой комнате, а парнишку, что жил там до него, казнили накануне заключения блондина. Каждый раз, когда начинала затрагиваться эта тема, русая изворачивалась, уходя от ответа. Это злило. Как можно игнорировать такое? И после всего, что девушка пережила, она остается собой, даже продолжает спокойно беседовать со своими мучителями, словно ничего и не было. Более того, она, как солнце, греет, самозабвенно даря лучик света всем без исключений. Наверное, поэтому она никогда не унывала: разве солнце печалится от того, что кто‑то пытается в него плюнуть? Нет, оно продолжает излучать тепло даже тем, кто этого не заслуживает. Но есть такие личности, которые явно не стоят ни одного самого слабого блика. — Катись к Дьяволу, Уоллер! Хватит! Хреновая игра! Тебе что, делать больше нечего? — не выдержала Оливия и хлопнула юношу по руке, когда он стал тянуться к ладошке Лир, дабы согнуть очередной палец. — Неужели тебе нравится быть таким уродом? — Неужели правда глаза режет? — парень был явно рад, что у девушки не выдержали нервы. — О, стой, погоди! Я что, ненароком задел больное место? Я и не думал вас всех расстроить, ни в коем случае! — он притворно‑испуганно закрыл рот рукой, но спектакль длился недолго. — Или мисс «агрессивная болонка» злится, потому что никто не уделил внимания ей? Что ж, прости, что мы обделили тебя. Твоя очередь, Оливия! — Валяй! — прошипела Лоусон, складывая руки на груди. — Докажи, что ты еще большая мразь, чем мы думаем! — Как скажешь! — скривил губы он. — Ты – бедный, брошенный папочкой ребенок. Такая вся правильная девочка с синдромом отличницы. Но открою секрет, истеричка: всем тут понятно, что на самом деле мисс «я умнее всех» – неженка, которая только много говорит, а как доходит до дела, становится ясно, что ты, в общем‑то, полное ничтожество! Как и вся твоя гнилая семейка… — Адам смотрел на Оливию, как на плесень на кусочке хлеба. — Ах да, совсем забыл: ты – ужасная стерва, которую никто не любит, вечно огрызаешься, как бешеная, и совершенно не умеешь общаться. Я, кажется, знаю, почему ты утянула Ройс с собой на дно. Если бы не болтливая Валери, тебя бы давно здесь смешали с дерьмом. Только поэтому ты готова ходить в тени твоей всеми любимой подружки. Оливия чуть не задохнулась от гнева. Возмездие не заставило себя долго ждать: — Ты прав! — воскликнула она. Лир не успела перехватить ее. Кучерявая встала так резко, что стул с грохотом повалился на пол. Она вытянула руку вперед, сотрясая ей у самого носа Адама, и, к его удивлению, поочередно сжала все до одного пальцы в кулак. — Прав! — уже громче крикнула она, так что на них стали оборачиваться. Отовсюду глазели любопытные зеваки – их очень позабавило, как кулачок Оливии со всей силы обрушился прямо Уоллеру на голову. Послышались смешки и посвистывания. Девушка же, бодро стукнув злотворца по макушке – до того, как он успел схватить ее, – сгруппировалась, вздергивая подбородок: — Зато на меня не плевать как минимум двум людям! Ты не можешь похвастаться даже этим. Вот увидишь, когда тебя, идиота, казнят, о тебе никто не вспомнит. — Оливия заметила, что охрана за стеклянными стенами напряглась, засверкали вспышки шокеров. Нужно было прекращать. — Когда там суд? Через неделю? Так вот, знай: всего семь дней – и ты превратишься в ничто. Лишь в жалкое, никому не нужное воспоминание о глупом, вечно недовольном парне, ущемленном, ведь его мать – самая настоящая… — Оливия усмехнулась. — Шлюха. Это было последнее слово. Девушка резко развернулась и злобно направилась в другую часть зала. Нахмурившись в сторону буквально кипящего Адама – который не рискнул продолжить препирательства только потому, что охрана не на шутку засуетилась, – Лир извинительно кивнула остальным и поспешила за подругой. Они плюхнулись на пол в противоположном от ребят углу. Ройс еще долго наблюдала, как Оливия теребит подушку, и, право, она никому бы не пожелала оказаться на ее месте. — Какой же он идиот! — подушка отлетела куда‑то в неизвестном направлении, и, судя по звуку, нашла своей целью какого‑то бедолагу. Русая поспешила обернуться в ту сторону, чтобы состроить примирительный жест до того, как начнется очередная разборка. — Ненавижу его! — Я знаю, дорогая. Ты ведь все сама понимаешь: он просто увидел, как нам всем хорошо, и решил испортить настроение, вот и все. Как будто первый раз так делает! В этом весь Адам! — Лир, уладив инцидент и убедившись, что все снова потеряли к ним интерес, обхватила коленку Лоусон руками, положив на нее голову. — Правда, я тоже виновата, что подыграла ему. Надеялась, что хоть в этот раз все будет иначе. — Ты слишком веришь в людей. И напрасно! Если нас не казнят, подарю тебе чертов фолиант о когнитивных искажениях! Вместо изучения своих ящериц лучше бы в психологии разобралась! Немыслимо! Они вообще передохли шестьдесят пять миллионов лет назад! — сурово заметила Оливия. Ройс страдальчески застонала: — Динозавры вымерли, так как чувствовали, что скоро появятся люди и придумают философию и электросамокаты. Прояви к ним уважение! Оливия устало улыбнулась. У нее не было права накидываться на Лир. Но если с ней самой все понятно – вернувшись в камеру, шатенка постарается вспомнить вербальный понос Уоллера, хорошенько обдумает слова мерзавца в ее адрес и попытается растолковать их, – то, что касается подруги, та не станет даже на йоту рассуждать о главном. — Все шутишь… Шути, твою мать, дальше! Адам знает об этом! Эта тварь сболтнет всем! Мало бесчинства, так тебя еще и затравят из‑за гнусных сплетен! — буркнула Лоусон, заведомо понимая, что тема останется без обсуждения. Ройс предсказуемо упорно молчала. — Надо рассказать кому‑то из главных, достучаться до самого Канцлера, если на то пошло! Третий раз я косвенно становлюсь свидетелем преступления, на секундочку, в правоохранительном отделении! Оливия не знала ни имен, ни внешности тех, кто причинял Лир боль. На самом деле она даже не была уверена, что их несколько – звуки, доносящиеся из камеры подруги, всегда до ужаса однообразны. Совсем тихие. Вряд ли кто‑то, кроме нее и Уоллера, способен был их различить. Это началось с момента заключения и продолжалось по разу в неделю. Сегодня, к слову, должен быть один из таких дней, когда кучерявая, содрогаясь, не спит всю ночь, вслушиваясь. А когда станет невыносимо, она накроет голову одеялом, пытаясь избежать лезущих в голову образов, но они только усилятся, и до самого утра ее будут мучить кошмары наяву. — Лир, ну почему ты делаешь вид, будто это глупости!? — Потому что мы преступники! — Ройс закатила глаза и укусила ту за коленку, за что молниеносно получила по голове другой попавшейся под руку подушкой. — Задрала! — сдаваться так просто Оливия не собиралась. — Если для тебя это аргумент, тогда… — всплеснула руками кучерявая. — Уоллер безоговорочно прав! Я виновата в том, что ты тут и во всем с тобой происходящем! Знаешь, пойду‑ка я к начальнику тюремной стражи и все ему расскажу! Если не я, так он тебя разговорит! Русая выгнула одну бровь: — Ты вынуждаешь меня начать ругаться. Во‑первых, только додумайся, только попробуй это сделать! Я серьезно. — девушка не ехидничала, не шутила; даже появилось в ней что‑то настолько угрожающее – то ли в лице, то ли в янтаре глаз, – что Оливии пришлось осадиться. А еще впервые задуматься о том, что подруга не спроста молчит и отнекивается. Ройс заметила испуганное согласие Лоусон и продолжила уже с привычной теплотой: — Во‑вторых, мы команда и все делаем вместе. Никто никого не подставлял. — наигранно‑серьезно сказала Лир, выставив вперед указательный палец. — И в‑третьих, повторяю: не слушай всяких дурачков, особенно Уоллера! Он ошибается! — Ройс обхватила ладонями лицо подруги так, что рот сжался в овал. — Я насквозь тебя вижу. Тебя задела его «авторская» характеристика, и именно поэтому ты штурмуешь меня. Он – неуправляем. Я же – под рукой. Вымещаешь злость? А, бинго?! — Допустим, и что? — пробубнила с трудом шатенка, шлепая губами, позволяя Лир вновь заговорить ей зубы. — Забей! Олли, подумай: да, он хотел задеть всех нас, но тебя, как обычно, – особенно. Только в монологе о тебе он коснулся личности. Уоллер точит зуб, неужели не ясно? И вместо того, чтобы принять это как прискорбный факт взаимной антипатии, ты веришь… кому? — она потрясла головой, гримасничая. — Человеку, у которого при виде Оливии Лоусон в попке свербит и срабатывает встроенный детектор негатива? Он щекочет ему одно отверстие, но грязные слова льются из другого! — Ройс звонко рассмеялась, делая голос механическим, подражая колониальным оповещениям. — Факт обнаружен: Оливия Лоусон существует! Ахтунг! Аларм! Превращаю в угрозу национальной безопасности… Оливия прыснула, а русая удовлетворенно закончила: — Нормальный у тебя характер. — Да что ты?! — по‑доброму съязвила кучерявая, прищурив глаза и потирая щеки, которые Лир наконец‑то соизволила отпустить. — А кто всю нынешнюю неделю отчитывал меня за то, что я послала Брагг нахер в прошлое воскресенье? — Бей своих, чтобы чужие боялись. — хмыкнула Лир, искря озорством. — Ладно тебе! Я сделала это только ради приличия. Все знают: Брагг – сучка. — Господи, что я слышу? — помпезно и театрально разошлась Оливия. — Валери Ройс, ты что, сказала слово на букву «с»? Кошмар! Девушки обменялись улыбками и сдавленным смехом. Воистину, дружба познается в тюрьме… — Знаешь, — минуя пару мгновений, с печальным принятием продолжила Оливия. — Я надеюсь, все уроды, что делают нам больно, полетят в космос, и тогда жизнь на Ковчеге станет чуть лучше. И какой бы занудой ты иногда ни была… скрашиваешь существование пока только ты. — сказала Лоусон, крутя на пальце длинный русый локон. Ройс загадочно, но как‑то нервно усмехнулась, чему Оливия не придала значения, приняв такую реакцию за смущение от трогательного признания. Спустя секунду лицо подруги вновь приняло обычное игривое выражение, и она так кстати втянула кучерявую в беззаботный щебет о делах насущных. Остаток часа пролетел ужасно быстро. Раздался звонок, оповещающий, что «социальное взаимодействие» подошло к концу. Подруги по привычке остались сидеть, чтобы не участвовать в тесноте и давке. Все равно их будут забирать по очереди – от первого к последнему; пока до них доберутся, они успеют еще поперемывать кому‑нибудь кости. Но в этот раз что‑то было иначе, чем раньше, и это мгновенно вселило тревогу. Обычно, когда настает время, двери сразу открываются, входят охранники со списком и начинают забирать группы по десять человек – так же, как и приводили в Зал. Однако створки не открылись. Минуты шли. — Может, с механикой проблемы? — предположила Лир спокойно, но в одночасье напрягаясь, стискивая руку подруги и настораживаясь. — Нет! — она вскочила, поднимая кучерявую вслед за собой. Оливия в не меньшей растерянности покосилась на нее и попыталась прочесть в янтарных глазах то, что так ее взволновало. Но Лир уже отвернулась, словно приклеилась взглядом куда‑то вверх, глубоко дыша, не обращая никакого внимания на нервное перешептывание в шеренге заключенных, перерастающее в гул. — Чувствуешь? — выдохнула русая. — Сладкое… Последнее, что увидела Оливия, – как помещение заполняет молочно‑белый дым.