Обреченные

Лир с силой тряхнуло вверх, но что‑то плотное вокруг талии и плеч, врезавшись в тело, удержало ее, как заботливые руки. В голове до сих пор стоял туман от отравления усыпляющим газом, и зрение никак не хотело проясняться, как бы усиленно та ни моргала и не оглядывалась по сторонам; однако уже было понятно, что она не в тюрьме. Ее замутило. От накатывающей вейвлетами тошноты спасало лишь частое дыхание. Слышались знакомые голоса, но их смысл, так же, как картинка окружающей действительности, словно закрутился в тугой клубок, и разобрать, что происходит, было практически нереально. Помимо всего прочего, в ушах стоял рокот, и нечто неприятно давило на череп, словно воздух превратился в чугунные тиски, норовя раздавить голову Ройс в кашу. Наконец пелена стала немного рассеиваться. Лир смогла увидеть, где находится, и мимолетная мысль, сверкнувшая в голове, прокричала: «Лучше бы это была тюрьма!» Но это был шаттл, под завязку заполненный заключенными. Слева виднелась вертикальная железная лестница, ведущая к люкам, разделяющим этажи. Сиденья в два уровня по кругу. В иллюминаторах мечутся звезды. Челнок потряхивало, всех присутствующих кидало на своих местах из стороны в сторону, и каждый такой раз по помещению прокатывалась волна вскриков. Лир стала вглядываться в лица в попытке найти Оливию. Их тюремные номера стояли друг за другом – скорее всего, девушка должна быть совсем рядом. И это было так. Русая увидела дорогие сердцу кудри, что растрепались больше обычного и здорово выделялись на фоне других причесок. Лоусон сидела поодаль – их разделяла та самая лестница, которую Лир отметила мгновение назад и за которой каким‑то чудом умудрилась не сразу заметить «кенотаф расческе и плойке». Когда их взгляды встретились, девушки, поддавшись навстречу друг другу, кое‑как преодолели расстояние между сиденьями и крепко взялись за руки. В приглушенном освещении на правой руке Оливии сверкнуло что‑то серебристое, сразу бросившееся в глаза. Кучерявая – Лир знала точно, – не любила носить что‑то, кроме отцовских часов и одного‑единственного кольца на большом пальце, поэтому было не совсем привычно видеть подобное «украшение», вызывающее зрительный дискомфорт. Ройс сморщилась и поспешила осмотреть свою руку. Только сейчас она почувствовала, как под корпусом железного браслета, покрывающего все запястье, в ее кожу вонзилась по меньшей мере дюжина маленьких игл, дарующих незабываемое ощущение боли, которая больше была похожа на онемение, но от этого не становилась менее раздражающей. Девушка оглядела остальных ребят: на всех – одинаковые браслеты и одинаково растерянное выражение лица. Никто из заключенных не понимал, что происходит. Но вот Ройс, казалось, не столько удивлена, хоть и испуганна не меньше. Она сильнее сжала влажную от стресса ладонь подруги. Лир знала: этот день настанет… Только вот почему так рано? Русая предполагала, что они с Олли успеют выйти из тюрьмы до того, как все случится. Она ошиблась? Дело в том, что подворовывать медикаменты для себя они стали только год назад – с тех пор, как мама Оливии заболела. До этого они совершали набеги на разные производственные отделы совершенно по другой причине. Они работали на местную обменщицу Джо Фростик, ласково называвшую их своими птичками, и доставали ей все, что прикажет, взамен получая всякие полезности: например, лакомства или, в редких случаях, марсы. Правительство о том, разумеется, ни сном, ни духом, а обменщиков на весь Ковчег – раз, два и обчелся. По свежим данным, ведут такой бизнес лишь двое: работенка‑то опасная. К ним, в основном, приходили в моменты, когда другой надежды не оставалось. Иные не боятся воровать, но большинство даже чихнуть не способно в сторону Свода Законов. Они обращаются к обменщикам и, заложив что‑то из своих вещей, надеются, что заказ будет выполнен в ближайшее время. Лир с Оливией заключили партнерство с Джо, когда еще даже квадратные уравнения в школе не проходили – словом, непозволительно рано. Женщина сразу разглядела потенциал, и подруги остались в штате. За всю свою «карьеру» они вытащили приличное количество самых разных артефактов. Тогда девочек не особо радовали жизнь и устои на Ковчеге, что перечили их юношескому представлению об утопии, и они верили, что делают доброе дело – помогают простым людям, так что совесть их никогда не мучила. Только спустя два года, когда шестнадцатилетний мозг вздумал задавать морально‑этические вопросы, к ним начало приходить осознание, что не все добытые ими вещи могут использоваться во благо. Подруги даже хотели расторгнуть «контракт» с Фростик, но та, не желая терять опытных работниц, пригрозила им скорейшей расправой. Делать было нечего, и пришлось подчиниться. К тому же именно в тот момент Оливия шокировалась новостью о материнском недуге – как ни крути, а воровать придется. И так кстати, что Джо, какой бы змеей ни была, предоставляла защиту, ведь ее официальный статус – один из двенадцати капитанов, составляющих личную гвардию Канцлера… Вся система Ковчега прогнила от носа до кормы. Как и девушки. Бесспорно, лучшие из худших. Обычно они пробирались в засекреченные секции после отбоя, перемещаясь по вентиляции, успевая втиснуться в окошко между бесконечными патрулями, что велись по четкому, постоянно меняющемуся графику, известному только легавым. Доступ к такой информации, не сложно догадаться, был из первых рук… Подруги выучили наизусть всю сеть воздуховодов, перед заданием подолгу торчали над отсеком видеонаблюдения, чтобы до миллиметра отследить радиус действия камер и иметь возможность орудовать в слепых зонах. Плюс был в том, что их двое. Так работалось проще. Все до одного дела выполнялись безупречно, без зацепок и улик, за что Джо их и уважала, с усмешкой отмечая, что никто в ее «авиарии» не задерживался так долго – «пташки» то и дело улетали в космос. Лир и Оливия только нервно посмеивались, гадая: насколько же у обменщицы большая клетка? Девушки не знали, кто еще участвует в операциях помимо них. Джо никогда не называла имен. Итак, два месяца назад Фростик наказала подругам отправиться в отдел механики. Однако тогда все пошло не по плану: в нужном отсеке даже глубокой ковчеговской ночью оказались люди. Ведущий инженер Джейк Гриффин и кто‑то еще, оставшийся в тени, – Лир его не разглядела, – бурно, но тихо выясняли отношения. Любопытство захлестнуло Ройс, чему Оливия была совершенно не рада. Кучерявая, беззвучно ругаясь, в намерении от греха подальше убраться, вцепилась в подругу и попыталась увести ее вглубь шахты, однако русая не поддалась. Ну кому не будет интересно, какие секреты скрывает мистер Гриффин – примерный семьянин и весь из себя «Мистер Исключительный»? Среди целого разговора девушка отличила всего несколько фраз, прежде чем Лоусон остервенело схватила ее за ногу и оттащила от решетки люка: «Я проверил все и не стал бы привлекать тебя, друг мой, если бы данные не требовали внимания. Ты сам предоставил мне этот отчет! Мы и раньше с таким сталкивались, согласен – небольшие аномалии... если анализировать каждый сектор отдельно». — он эмоционально тыкнул в нескольких местах на блестящий экран тонкого планшета. — «Но, посмотри на другие структуры, собери все воедино…» — мистер Гриффин потер ладонью лицо. — «С такой серьезной динамикой мы еще не работали! Сбои растут по экспоненте. Если ничего не предпринять… Надо срочно собирать ребят!» В тот день девушки не вернулись в мастерскую механиков: они пробрались в свои комнаты и решили, что задание подождет до следующего раза. Произошедшее обсуждалось единожды, и то затем, чтобы Оливия надавала Лир оплеух за сование носа не в свое дело – ее саму перешептывания в темноте не интересовали, – так что Ройс совершенно законно не рассказывала об услышанном, уместно сказать, сильно ее напугавшем. Время неумолимо шло. Они с кучерявой, как ни в чем не бывало, занимались своими делами, а на Ковчеге все было по‑старому, и Лир вовсе постаралась забыть о неудавшейся вылазке, как о страшном сне. И с каждым днем ей казалось, что все действительно было лишь ночным кошмаром. И эта мысль утешала. Недолго. А потом… потом кошмар начал воплощаться в жизнь. Джейка казнили, его дочь Кларк посадили в тюрьму. Скоропостижно скончался Вице-Канцлер Смит – святой человек, воистину славный! Не минуло и полумесяца, как Оливия и Лир по глупости попались в медицинском отсеке. Джо, безусловно, могла их спасти, но ее помощи стоило ждать только в случае выполнения задания, а в тот раз подруги воровали исключительно для мамы Олли, что изнывала от нестерпимой мигрени уже пару дней. Кучерявая в отчаянии не стала ждать приказа от Фростик, как делала обычно: где‑то раз в четыре недели они стабильно пользовались чужими запросами на препараты – так удавалось прихватить необходимое для себя. Но в этот раз девушки решились на самостоятельный штурм медзапасов… Было ли дело в усилившейся охране или в их собственной неосторожности – искать виноватых теперь бессмысленно. Они с треском погорели – вот что главное. В общем, все навалилось разом – событие за событием. А когда в тюрьме к обычному скучному расписанию внезапно добавились уроки «трудового воспитания», где преступников аудировали по оказанию первой помощи, ремонту, шитью, поведению в экстренных ситуациях и навыку коллективной работы, – Лир забеспокоилась и навострила уши. Особенно, когда самолично увидела выступление Джахи на интерактивной доске в карцерном классе. Телониус напомнил, что им осталось болтаться в космосе всего сотню лет, и теперь каждое поколение – «включая ныне живущих любого возраста» – обязано осваивать эти азы. Уверовали все. Даже гибкий ум Олли не заподозрил подвоха – в ее состоянии и не такое можно было принять как данность. Но для Ройс отчетливо запахло ложью – будто кто‑то придумал аккуратную историю наспех, чтобы объяснить необъяснимое. Да, уроки вскоре могли пригодиться всем – особенно если поломка, о которой говорил Джейк, действительно масштабная. Власти предусмотрительно готовились к худшему, не поднимая панику. Все правильно. Все логично… Но где‑то глубоко внутри, под слоем рациональных фактов, шевелилось тревожное предчувствие. Ройс начала искать ответы. Днем заводила дружбу с надсмотрщиками, по воскресеньям и на ежедневных занятиях втиралась в доверие к подросткам, совала свой острый нос везде, где только можно, подмечая каждую мелочь. Ночью она забиралась на стол у входа в свою камеру – только здесь, в тонкой полоске света, пробивавшейся из коридора, она могла делать заметки в блокноте – скромном подарке одного из симпатизировавших ей охранников. «Если эта реалия – «Тайна особняка, покрытого мхом», значит, я – Нэнси Дрю». — воодушевлялась девушка. Меньше чем за дюжину дней она пришла к шокирующей истине: все, кто будет находиться в тюрьме в установленную Советом дату, отправятся на Землю в целях минимизации потребления ресурсов. Таким образом колония снизит нагрузку на поврежденные системы и сможет устранить недочеты. Сутки за сутками ее мрачное предположение подтверждалось. Становилось даже смешно: как настолько очевидные вещи не замечают другие? Хотя, если уж довольно подозрительные «курсы юных скаутов» никого не смутили, о чем вообще можно говорить? Ройс даже тогда не поделилась с подругой тайной: у кучерявой и без того котелок набекрень. К тому же для переживаний повода не было – по собранной информации отправка заключенных должна была состояться аж в октябре; к тому моменту они обе уже будут на свободе и смерть обойдет их стороной. Можно только отдаленно представить, в каком Лир была ужасе: все произошло куда раньше предположенного – на дворе далеко не октябрь, а май! Паника... Паника. Паника! Внезапное осознание. Действительность треснула. Случившееся больше не абстрактное расследование – не буквы на бумажке, не причинно‑следственные цепочки в ее голове, не гипотетическое «кто‑то», а конкретное «я». Это то, что последовательно разворачивалось на самом деле. Они с Оливией – часть программы по сокращению населения. Они обе, как и оставшиеся девяносто восемь человек, посланы умирать. Все, что оставалось, – принятие. Яркая вспышка озарила корабль. Лир прищурилась, невольно выпуская руку Оливии. Прямо напротив них, в центре, располагался столб с маленькими телевизорами. Экраны немного поморгали, улавливая частоту, а затем на заключенных во всей своей красе стал взирать Маркус Кейн. С его левого плеча ниспадал короткий небесно-голубой полуплащ с темно-алой полосой струящейся ткани – атрибут власти, передающийся от правителя к правителю, неизменный с самых первых лет существования Ковчега, оттого потрепанный и рваный. Он еле держался на слабой металлической застежке броши в виде шестикрылого орла – символе их космической обители. Многие удивленно оторопели. Кейну не положено давать официальные объявления! Да и надеть канцлерский плащ, не занимая соответствующую должность, – созвучно измене… Этот суровый мужчина давно прославился «больным ублюдком», еще когда был вхож в Совет, как простой чиновник – чрезмерно норовистый и жестокий даже по меркам колонии. Телониуса ненавидели, но Маркуса… было не меньше пяти сотен причин желать его смерти. Что бы ни произошло дома, ныне власть сменила извозчика. Лир это не понравилось. Они с Оливией угрюмо переглянулись, а затем вновь обратились к телевизорам. Грудь нового Канцлера выпячивалась, как у петуха, что хвалится оперением. Полуплащ колыхался, а затертая брошь тускло блестела. Может, на Джахе это и смотрелось величаво, однако Кейн выглядел как король бомжей. Ни восторга, ни трепета его образ ни в ком не вызвал. Послышались выкрики, первая половина которых состояла из оскорблений, а вторая – из напутствий, чтобы новоиспеченное Небесное Величество шло куда подальше. Мужчина никак не отреагировал: видимо, звук из шаттла на орбиту не передавался. Маркус гордо улыбнулся и с тошнотворной важностью начал: «Заключенные Ковчега, слушайте меня! Вам дали второй шанс! И как ваш Канцлер», — он едва не подпрыгнул от удовольствия при упоминании своего поста. — «Я надеюсь, что вы понимаете: это шанс не только для вас самих, но и для всех нас. Для всего человечества!» — подростки, что до этого не стеснялись в выражениях, примолкли и внимательно слушали. — «Мы отправляем вас на Землю! Мы не знаем, что ждет вас там. Если бы шансы выжить были велики, мы бы послали других. Честно говоря, мы отправили вас, потому что жизнь преступника ничего не стоит». По кораблю вновь прокатилась волна ругательств. Лир услышала, как кто‑то очень отчетливо выкрикнул: — Такой же козел, как твой папаша, Уэллс! Она и подумать не могла, что младший Джаха тоже в числе Сотни, ведь ни разу не видела ни его, ни, к слову, Кларк, о заключении которой прекрасно знала. Их обоих никогда не выпускали из камер. Странно. Боялись, что «золотым детишкам» навредят опасные преступники? Нелогично. Охрана не допустила бы подобного: напротив, стражники едва ли позволили бы кому‑то лишить их возможности самим потешаться над привилегированными узниками. Зато здесь, на борту, те становились легкими мишенями. Присутствуй они на «социальном взаимодействии», у них был бы шанс установить хотя бы поверхностный контакт. К отпрыскам богатых семей, угодившим в тюрьму, остальные заключенные относились с презрением. Поначалу и к Лир, Оливии и Санни было немало претензий, однако девушкам удалось ненадолго заставить остальных забыть, что их ежедневный расход марсов порой превосходил двухнедельный заработок обитателей станций с восьмой по двенадцатую. Между тем Кейн невозмутимо продолжал: «Вам простят все преступления, а личные дела уничтожат. Место посадки было выбрано не случайно. До Последней Войны внутри горы Везер находилась военная база. Ее запасов хватит для того, чтобы три сотни человек могли жить в течение двух лет. Продовольствие уже непригодно для употребления, но в ее стенах все необходимое: одежда, инструменты, спальные места, медицинское оборудование и, что самое главное, защита от окружающей среды. Гора Везер – это жизнь, и вы должны немедленно найти те припасы! Если наши лучшие ожидания подтвердятся, мы скоро прилетим к вам. Сейчас же ваша главная задача после приземления – остаться в живых!» Свет в шаттле начал нервно помигивать. Корабль тряхнуло настолько сильно, что на мгновение из всех вылетел воздух. Давление вновь подскочило, многие схватились за головы, у некоторых даже пошла носом кровь. — Спокойно! — сильно, насколько могла, закричала Лир. — Мы вошли в атмосферу Земли. Держитесь крепче! Все едва ли не синхронно сжали ремни безопасности. Русая схватила Оливию за руку и одними только губами прошептала: «Я с тобой». Освещение мигало, плазмы трех телевизоров взорвались и разлетелись на кусочки, отовсюду сыпались искры, кое‑где отлетали провода и хаотично метались по кораблю, словно разъяренные змеи. Все заволокло едким дымом, из‑за которого у ребят начался приступ надрывного кашля. Корабль будто сжимало со всех сторон, прессуя в железный комок. Ленты фиксаторов даже через плотную одежду продавили на теле множество гематом, но лучше так – в какой‑то момент страховка одного парня вовсе оторвалась. Он, истошно крича, подлетел под самый потолок, и при столкновении – Лир была уверена, что ей не показалось, – хрустнули кости. А затем парнишку начало мотать туда‑сюда, как тряпичную куклу. Он уже никак на это не реагировал – его руки и ноги болтались ниточками. Ройс крепко зажмурилась, пытаясь не смотреть на мальчишку. Остаться в живых?.. Если так, то их тщетная борьба начнется явно не с момента приземления, как выразился Маркус, а во время этой адской мясорубки. Мертвец, летающий из стороны в сторону, – прямое тому доказательство! Лир в своих убеждениях могла понять все: начиная от решения Совета избавиться от них и заканчивая тем, что Ковчег недоговаривал истинные мотивы. Но как можно столь хладнокровно издеваться над ними? Пусть другие в неведении, но она знала, что все, сказанное Кейном, – ложь. Призрачная надежда, призванная отвлечь их, дать хоть какой-то смысл напоследок. Они здесь для одной цели. Умереть – через минуту, неделю или месяц, не важно – чтобы жили остальные… Только вот загвоздка в том, что небытие всегда будет тем самым эфемерным «не я» и «не сегодня». Даже в принятии само существо Лир искренне не признавало, что подобное может случиться с ней и Оливией. И пока девушка мысленно соглашалась с судьбой, душа молчаливо сдаваться не собиралась. Крики смешались со взрывами и включившейся сигнализацией, разрывающей перепонки. Жуткая мысль – посадочное оборудование вышло из строя, и поэтому сработала сирена, – не давала покоя. Девушка распахнула глаза, впиваясь взглядом в лицо подруги, не желая концентрироваться на, возможно, уже приближающейся гибели. «Если сейчас... Хоть бы это было быстро!» Еще один сильный удар подкинул всех вверх. Свет погас. Звуковые передатчики пшикнули и замолкли. Корабль больше не трясло. «Живы?» Ройс облегченно засмеялась, чувствуя, что теряет сознание. «Живы!» ★★★ Лир с трудом разомкнула веки, внеземными усилиями удерживая в своем желудке остатки ужина. Она совсем ненадолго выпала из реальности, а когда пришла в себя, громовые раскаты работающих двигателей уже постепенно сходили на нет. Вскоре в кромешной тьме слышались только неровные дыхания заключенных. Прошло еще несколько мгновений, прежде чем корабль снова ожил: лампы заморгали и кое‑как включились вновь – заработало резервное питание. Подростки стали неуверенно перешептываться, словно забыли, как это – говорить в полный голос. — Кажется, — хрипло отозвался кто-то за спиной Лир. — Приземлились! — Ты очень наблюдателен… — прозвучали сдавленные смешки откуда-то справа. Воздух наполнился звоном отстегивающихся ремней и пыхтением, с которым дети разминали собственные тела. Ройс медленнее, чем хотелось, освободилась от пут и только сейчас обернулась на Оливию, руку которой выпустила, когда лишилась чувств. Кучерявая, понуро опустив голову и плечи, стояла у своего места. Стоило русой оказаться рядом, как та без слов кивнула в сторону пострадавшего. Его тело в неестественной позе лежало в нескольких шагах, прямо у колонны с разбитыми напрочь телевизорами. Лир одернула подругу, вставая перед ней и заслоняя мрачное зрелище. — Все будет хорошо. — соврала девушка, убирая кудряшки Лоусон за уши. — Посиди пока, ладно? Я пойду гляну, что с ним. Дождавшись легкого кивка, Лир приблизилась к парню одновременно с другой пассажиркой. Они обе склонились над ним, перевернули на спину, оглядывая, как будто его не швыряло туда‑сюда, и была надежда, что мальчик живой. Ройс подняла взгляд – в глазах мелькнуло узнавание. Выглядела Гриффин печально: впалые щеки, нездоровый оттенок кожи, исхудавшее лицо – какое‑то пустое и безжизненное, а костлявые руки тряслись. Смерть отца явно подкосила ее. — Кларк, он жив? Блондинка вздрогнула, ее пальцы заскользили по шее мальчишки в поисках пульса. Ничего. Она суетливо начала непрямой массаж сердца: прижалась губами к его губам – раз, второй, третий. Ритмичные надавливания – снова и снова, – пока не раздался тихий, жуткий треск – как сухая ветка под ногой. Это были ребра. Лир резко схватила Гриффин за запястья, отводя ее руки в сторону. — Прекрати! — тихо, но твердо сказала русая. — Хватит! Будь он еще тут… Мы бы что-то… придумали. Но сейчас… Даже если получится, я не хочу, чтобы он очнулся таким… — Слышите? — напомнила о себе Оливия, вскакивая и устремляя взор в находящийся в полу люк. Лир не сразу разобрала, что она имеет в виду – в ушах стоял звон. Только напрягшись, она подметила, что внизу с каждой секундой все бурнее скандировалось: «Открывай». Лоусон словно очнулась от ступора и кинулась к лестнице, уже на полпути выкрикивая: «Стойте!» Гриффин и Ройс, обменявшись молчаливой тревогой, бросились за ней, нехотя оставляя погибшего. Конечности не слушались: кажется, гравитация на Земле несколько отличается от той, что генерировал Ковчег. Там, по ощущению, было двигаться менее трудоемко. И как все так скоро спустились на первый этаж с таким‑то сопротивлением? Нижний ярус отличался от других: огромная дверь до самого потолка, несколько скудных иллюминаторов и довольно просторное место, в котором поместилась плечо к плечу сотня человек. «Уже девяносто девять…» — только и успела жалостливо подумать Лир, когда ее разум возразил: «Все же сто. Это еще кто?» — Тише‑тише! Не толпитесь! — приказал парень, что стоял у массивных ворот. Он в успокоительном жесте выставил руку вперед, которой даже не коснулся первого ряда ребят, но они, повинуясь ему, не сделали больше и шага. Он излучал силу и уверенность, поэтому его послушались… А может быть, все просто видели торчащий из‑за пояса пистолет. Одно из двух. Лир заметила его сразу, еще спускаясь по лестнице, в то время как Оливия уже вовсю пробиралась сквозь толпу, расталкивая подростков. Он был непохож на остальных: выглядел куда взрослее, очень высокий, крепкий, широкоплечий, с черными волосами, аккуратно зачесанными назад, и с только‑только пробивающейся щетиной на острых скулах. А еще в глаза сразу бросалась его одежда: такую носили только охранники. Ройс на секунду замешкалась, засмотревшись на парня, за что получила по голове ботинком Кларк, которая спешила следом за ней. Пришлось продолжить спуск, пока блондинка не свалилась на нее, чего доброго. — Идиот! Не вздумай открывать чертову дверь! — заорала Оливия на юношу в форме, надрывая связки и бесстрашно тыча ему пальцем в грудь. — Мы даже не знаем, что там! Воздух может быть ядовит. Нужно для начала проверить и… — Зат-кнись! — только брезгливо отмахнулся он, небрежно растягивая слово. Толпа захохотала. — Если он ядовитый, выскочка, напоминаю: нам некуда деться. Мы все равно умрем, когда земной кислород просочится в корабль. Так что не вижу смысла откладывать неизбежное и опасаться воздуха, воды, грязи и всего остального. Особенно учитывая наличие в нашей веселой компании таких, как ты. Лучше поскорее отравиться, чем выдерживать подобное соседство. — раскатистый смех с новой силой задребезжал в помещении. Лир подбежала как раз вовремя, чтобы предвосхитить дальнейшие роковые контраргументы подруги. Она едва пересеклась взглядом с парнем – всего на сотую долю секунды, – но этого хватило, чтобы невольно встать в ступор от его удивительно пронизывающих зеленых радужек. Потребовалось усилие, чтобы отвести взгляд. В толпе снова началась суматоха: заключенные нетерпеливо толкались и выкрикивали разные советы, как поступить с дверью и с Оливией, если она не перестанет мешать. Лир готова была поклясться, что слышала Уоллера с его коронным: «Мисс «неприветливая физиономия» снова лезет, куда не просили!» Все происходило так быстро! Ройс казалось, что она забывает моргать и дышать. После размеренного и стабильного распорядка дня в тюрьме было крайне странно оказаться в подобном хаосе, который… — Беллами?! — раздался крик с лестницы. Октавия на секунду задержалась на перилах, с неверием оглядывая парня, а затем бросилась к нему со всех ног – так, что даже не пришлось расталкивать остальных: все сами расступились. Лир, пользуясь моментом потерянного к ним внимания, отвела Оливию немного в сторону и с немым вопросом: «Какого Дьявола ты делаешь?» — уставилась на подругу. Та ответила ей не менее выразительным взглядом: «А ты что, не понимаешь?» — словно все было очевидно. Молниеносным ураганом мимо них пронеслась Окти, налетая на юношу и крепко сжимая его в объятиях. Загадкой оставалось то, как она умудрилась не повалить того на пол. Беллами даже не качнулся, будто был гипсовой статуей, встретившейся с гонимым ветром пером, а не человеком, поймавшим сорокакилограммовую девушку. Лир, Оливия и все остальные молча, в замешательстве, уставились на эту сцену. От подруг не ускользнуло то, что связывало этих двоих: они были ужасно друг на друга похожи – темные волосы, зеленые глаза, нахальная улыбочка. Да они же как будто… Ну конечно! Сомневаться в родстве не приходилось. За короткое время знакомства девушки мало что узнали об Октавии: брюнетка не любила говорить о себе. Однако кое‑что все равно не скрыть – у нее есть старший брат. Дело громкое. Их мать бросила вызов Ковчегу, нарушив демографический закон. Зачать ребенка без разрешения Совета – уже немыслимо! А родить второго – нарочно не придумаешь! Если бы Октавия стала первенцем, а женщина, ее носившая, – несовершеннолетней, возможно, удалось бы избежать наказания: высокий статус труда, привилегированная станция, «удачный» ген из разряда «хроническое отсутствие поноса» или иная ересь – все могло сыграть роль в пересмотре дела, будь у уроженки Мии хоть что‑то из этого. Увы, в жизненном лото ей не повезло. Правда, раскрытая вовремя, не спасла бы нарушительницу от процедуры медикаментозного вмешательства или – в случае промедления, – скальпеля хирурга. Но женщина скрыла беременность – и книга ее судьбы в дальнейшем, безусловно, оборвется на резком, беспощадном слове: «казнь». Тогда тоже можно было прийти с повинной: раскаяться, разрешиться от бремени в больнице, а не с кляпом во рту в темной каюте, а потом смиренно проследовать на «эшафот». Сестру Беллами в таком случае не отправили бы в тюрьму – ее передали бы на попечение семье, лишенной права на размножение. Такие случаи были, но очень давно. Лир не была уверена – ходили сплетни, что около века назад одна толстушка с Миры даже не поняла, что беременна, пока в один прекрасный день медики не сообщили ей радостную новость. Прерывать было поздно, а ее вину не установили: Кейти – вроде так ее звали, – ответственно пила пилюльки после появления на свет первого сына и, если вдруг ей приходила жеребьевочная повестка на осмотр, исправно проходила обследования. Толстушка родила прелестного розовощекого мальчугана, которого отдали в приемную семью, а саму ее помиловали. Но мать Октавии прятала дочь от чужих глаз. Пятнадцать долгих лет неповиновения, насмешки над системой Ковчега. Пятнадцать лет! Почти антирекорд Ковчега… Подростки теряли терпение, и вот уже в который раз все заполнилось шумом, отражающимся от стен. Звуки сыпались разом, дети перекрикивали друг друга: «Хватит нюни распускать!» — «Открывай уже сраную дверь!» — «Надоело!» — «Потом наобжимаетесь!» — это лишь малая часть того, что Ройс различила в разноголосом ансамбле. — Закройте рот! Я год не видела брата! — дернулась Октавия, готовясь кинуться на всякого, кто сделает в ее сторону хоть одно неаккуратное движение. Заключенные разразились еще большим гневом: «Это Беллами Блейк?!» — «Крысы!» — «Как дела у мамаши?» — «Незаконнорожденная!» — это лишь малая часть того, что Ройс в принципе не хотела различать. Вновь накатила странная тоска по тюрьме – месту, где причины задержания известны, но не обсуждаются. Где вспыльчивые арестанты, несмотря на бурлящие эмоции, зачастую не решались устраивать открытые стычки. Печаль по месту, где во время общих сборищ все жаждали только одного – забыть, где находятся и почему; хотели всего на час в неделю стать… обычными подростками. Лир не могла винить тех, чья злоба была оправдана. Некоторые из них потеряли матерей на хирургическом столе во время ликвидации нежелательной беременности. Контроль рождаемости на Ковчеге был строг: принимались все меры предосторожности, но, как известно, даже сломанные часы два раза в сутки показывают верное время… Да, миссис Блейк тоже потеряла жизнь. Однако любой из тех, кто лишился материнского тепла, отдал бы все за возможность провести с мамой пару месяцев, не то что пятнадцать лет. Почему же Октавии это было дано? Чем она лучше? Мгновение – и, если бы Беллами не удержал сестру, она бы попыталась разорвать обидчиков на куски, нисколько не переживая за неравное соотношение сил. — Успокойся, Оти! — юноша прижал девушку к себе еще сильнее в тот момент, когда в ход пошли ноги, так и норовившие ударить неудачника, подвернувшегося под них. Лир и Оливия благоразумно отошли от брыкающейся брюнетки. Хоть они и не сделали ничего плохого, под раздачу могли попасть как за здравствуйте. — Октавия! Нет! С сегодняшнего дня они будут помнить о тебе другое! — О-о, и что же?! — Ты будешь первым человеком на Земле за последние триста лет! Октавия мгновенно просияла, а Лир с Оливией переглянулись: «Дипломатично». — молча прокомментировала Лир. «Неплохо для такого идиота». — нехотя подтвердила Оливия. Блейк опустил руку на рычаг – все разом затихли. Ужас и любопытство гремучей смесью наполнили ребят, поэтому, когда Беллами привел механизм в движение и дверь загудела, Сотня затаила дыхание. Дверь начала со скрежетом открываться: со всех сторон повалили клубы белого дыма – давление полностью нормализовалось. Тут же донесся удивительный запах, незнакомый и дурманящий. Дышать этим воздухом – восхитительно! У Лир закружилась голова: столько всего она чувствовала, но не могла дать описания. По легкому трепету пальцев Оливии в своей ладони она поняла, что они испытывают одно и то же. Створка полностью опустилась, и первое время сложно было что-либо различить – так ярко за пределами корабля! А затем стали очерчиваться стволы могучих деревьев и ковер высокой лоснящейся травы. Светило солнце, дул легкий ветерок, где‑то вдали слышалось журчание воды. Лир не успела вдоволь насытиться открывшейся картиной – ей ежесекундно овладели далекие от эстетического наслаждения мысли. Она задумалась о том, как много предстоит сделать, не имея ничего, кроме теоретических знаний, полученных за жизнь, и немногочисленных, по ее мнению, умений. Девушка с любопытством разглядывала растительность и вспоминала чертежи и схемы изготовления орудий труда, пыталась отыскать в памяти, с какой стороны растет мох и где искать съедобные коренья, но, как на зло, из‑за стольких впечатлений мысли путались, сбиваясь в клубок змей, поедающих друг друга. Русая решила, что разберется со всем этим чуть позже. Как минимум, есть дела поважнее. Например, похоронить парня, умершего при посадке. Да, именно этим она и займется, как только все разбредутся кто куда. Октавия делала неуверенные шаги по образовавшемуся из двери трапу. Ее волосы разлетались на ветру и словно бы плясали, переливаясь и отсвечивая темным золотом в солнечных лучах. Беллами, как и несколько мгновений назад, предупредительно выставил руку в сторону, не позволяя никому из заключенных ненароком испортить его сестре момент. Но это было и не нужно. Все настолько оказались ошарашены увиденным, что не стали бы двигаться, даже если бы их принудили силой. С каждым шагом Окти все смелела, грудь вздымалась под глубокими вдохами. Ее ноги коснулись дерна, и она победно обернулась, озарив всех самой счастливой улыбкой, какую никто никогда не видел на ее лице: — Земля снова наша, сучки! Беллами засмеялся. Подростки подхватили волну веселья и все, словно лавина, громко крича, ринулись в проем двери, желая скорее вступить на Землю своими собственными ногами, ощутить, какая она – упругая и непохожая на пол, устилающий Ковчег. Подростки улюлюкали и пели песни, танцевали среди деревьев и бегали по траве, смеясь, цепляясь ногами за корни, падая, поднимаясь, но не переставая держать на своих лицах восхищения. Они все извазюкались в грязи, трогали дрожащими руками все, что в них попадалось, и ни на секунду не умолкали. Странный контраст между звонкостью «пришельцев» и величественным, незыблемым присутствием планеты сложился в лаконичный, емкий эпиграф, не обремененный ничем остальным: «Они здесь». ★★★ В стороне от всеобщего ликования, единственные, кто не стал участвовать в этом празднике жизни, оставшись стоять рядом с кораблем, были Оливия, Лир, Кларк и под шумок прибившийся к ним Уэллс. Все четверо уже вдоволь нарадовались приземлению и теперь озабоченно изучали окружающую их местность. На лицах выражались смешанные чувства. И так как они, казалось бы, единственные, кто переживает о будущем Сотни, Оливия решила, что их что‑то да связывает, поэтому отважилась подать голос, обращаясь не к Лир, а ко всем сразу: — Что ж, если мы до сих пор не корчимся, значит, с воздухом все в порядке. — шатенка скривилась в сторону спины Блейка, закатывая зеленые глаза и тихо, с недовольством, бурча. — Но могло быть и иначе. — она выдохнула, раздувая щеки, и продолжила уже громче. — Нам бы понять, где мы? — Да, я как раз хотела идти за картой. — отозвалась Кларк. — Уэллс, пойдем со мной, тебе следует присесть. Я чуть позже осмотрю твою рану, а пока сделаем жгут. — блондинка юркнула в проход корабля, уводя хромающего мулата с собой. Джаха тоже не совсем успешно пережил посадку, раскурочив голень от колена до щиколотки. Они оставили подруг одних, за исключением оравы подростков, что продолжали носиться, как в одно место ужаленные. Это раздражало. Оливия недовольно повела губой и уставилась в небо в попытке увидеть маленькую серебряную точку – космический корабль. Дом. Но все было тщетно. — О чем думаешь? — Ройс, как обычно, не знала, куда деть руки. Она будто бы между делом сорвала травинку и начала разрывать ее на мелкие кусочки, пробуя на прочность. Ее пальцы тут же окрасились в салатовый цвет вытекающим из травы соком. Девушка, отложив работу на секунду, облизнула подушечки, подводя итоги своей находки. — Пряная! Можно варить чай! — и тут же вернулась к занятию. — О том, что сказал Кейн в своем обращении. — Оливия, игнорируя открытие подруги, отвернулась от неба и, скрестив руки, теперь наблюдала за заключенными, постукивая ногой. — А их как будто это вовсе не заботит, как многие другие вопросы, которые должны возникнуть у нормальных людей! Ты погляди на них! — Не хочу тебя разочаровывать, но ты – душнила, — расхохоталась Лир. — Отстань от ребят, дай порадоваться! Пусть балуются. Хоть немного отвлеклись от поползновения перегрызть друг друга в первый же миг. — с улыбкой продолжила она, шурша лентами травы, собирая нечто похожее на маленькую корзинку. — Да и чем они сейчас помогут? Мы не знаем, куда идти. Когда разберемся, тогда и будем всем докучать. Пока они все равно не способны воспринимать информацию, хоть убейся. — Они никогда не способны воспринимать ее! Не знаю, как у тебя, но моя группа на «трудовом воспитании» за глаза обзывала преподавателя узколобым аборигеном! — разочарованно дернулась Оливия. Как обычно, хватило незначительной толики, чтобы девушка вспылила. — Меня восхищает твоя вера во всяких отбросов, но умоляю, хотя бы в чрезвычайной ситуации засунь ее куда подальше! — кучерявая выхватила травяное плетение, вцепилась Лир в плечо, разворачивая ту к себе и смотря в упор. Русая удивленно застыла. — Нам нужно найти гору Везер как можно скорее. У нас нет времени на забавы и безрассудство, понимаешь? Пожалуйста, задумайся о том, что с этими полудурками нам предстоит бороться за жизнь, а все, кто кинулся выполнять наказ Канцлера, – мы четверо! — Оливия всплеснула руками. — И это я еще не говорю о внезапно всплывшем Кейне, как и о абсурдности происходящего! Лир, очнись! Мы на гребаной Земле! Тебя вообще хоть чем‑то можно удивить? — Да! Например, тем, что ты не пребываешь в шоке от всего этого… — осторожно заговорила Ройс. — Ну, а ребята… Просто поверь: чтобы в их нынешнем состоянии заставить хоть кого‑то прислушаться к голосу разума, мне нужно раздеться до гола и начать жонглировать шишками, иначе никто слушать не будет. Если бы Маркус был умней, дал бы видеообращение именно в таком формате, и мы в это самое мгновение уже бы дрыхли на военных койках в стенах Везер! На свете еще не появилось такого человека, что, также как Лир, был способен одной забавной фразой потушить пламя раздражения Оливии. Кучерявая повеселела, успокоилась и согласилась с тем, что бить тревогу пока рано. Кто знает, может, они вообще все умрут через пару часов? В норму девушка пришла как раз кстати, потому что Кларк вернулась, неся в руках пожелтевший от времени сверток бумаги. Они развернули его прямо на трапе и прижали найденными рядом с кораблем камнями, чтобы не скручивался. Девушки некоторое время изучали схему местности. Гора Везер уже была кем‑то заботливо обведена красным маркером для удобства. Оставалось понять, где именно приземлился их корабль. Со всех сторон гору окружал лес – такой же, что сейчас красовался своим величием вокруг них, – да и на карте, кроме красного кружка, не было никаких других «заботливых» обозначений. Лир победно хмыкнула, тыкая пальцем в карту: — Вот! — девушки непонимающе уставились на нее. — Ручей! Я слышала его, когда мы еще только приземлились. — все трое прислушались, но кроме криков молодежи на десятки метров вокруг ничего было не разобрать. Лир потерла пальцами переносицу, словно бы вспоминая, затем обернулась, глядя на лес позади себя, и после вновь обратилась к карте. — Когда мы стояли у выхода, журчание раздавалось слева, – вон там. — она указала большим пальцем за спину. — Хорошо! — Оливия почесала подбородок и перекрутила непослушные волосы в низкий пучок, но одна особо буйная кучеряшка все равно упала ей на лицо. — Если действительно так, то мы пребываем где‑то на этом отрезке. Ручей на юге. — бормотала она про себя. — Можно рискнуть, направившись на северо‑запад. — она кивнула на часть леса, располагающуюся справа по диагонали от корабля. — Согласно карте, мы выйдем к обрыву, с которого будет видна гора. Возможно… — кучерявая очертила ногтем тонкие обозначения на листе. — Вот эти штрихи вроде значат, что земля обрывается, а эти – равнина. Они не стали откладывать дело и поспешили в указанном направлении. На протяжении всей дороги лес как будто вовсе не менялся, разве что затихли голоса заключенных, и на секунду Оливия побоялась, что они не смогут найти дорогу к лагерю. Но карта в руках Гриффин обнадеживала и вселяла уверенность. Шли примерно минут пятнадцать. Ройс редко двигалась рядом с девушками: мельтешила то там, то здесь, иногда появляясь, иногда снова исчезая, но нисколько, судя по всему, не страшась заблудиться. Лоусон же то и дело впадала в панику, если не слышала подругу больше чем через десять сердцебиений. Некоторое время спустя лес наконец‑то стал редеть и вскоре вовсе сошел на нет. Две пары ботинок с мягкого мха ступили на твердый камень обрыва. Стук каблуков непривычно громко отдавался в округе. Им очень повезло оказаться так близко к цели: ребят могло занести гораздо дальше. Девушки остановились у самого края, но впереди, кроме резко уходящей вниз земли, вдаль простирающейся долины в низине и неба, градиентом переходящего от голубого в белый, ничего видно не было. — Не понимаю! — растерянно сказала Кларк, опускаясь на большой валун и свешивая с края ноги. Ее тело охватила судорога, а лицо болезненно исказилось. — Она должна была быть тут! Не испарилась же она?! Может, ты что‑то не так посмотрела? — Гриффин побледнела. — А вдруг никакого бункера нет вообще? Вдруг данные неверны и его тоже разбомбили?! Что же мы будем делать? Оливия, подозрительно прищурившись, продолжала смотреть в странное белое небо у самого горизонта. Объяснение вертелось на языке, но закоулки памяти отказывались подкидывать варианты. Ройс, которая до этого носилась где‑то позади, в одно мгновение материализовалась рядом с кучерявой, чем напугала ее до икоты, и тоже уставилась вдаль: — Это туман. — спокойно заявила она. — Вон, наверху. Глядите! Оливия присмотрелась и увидела верхушку темного силуэта, растворившегося в небосводе. Гора Везер была именно там, где они предполагали – далеко на западе. Но в это же мгновение стало понятно, что добраться туда будет задачей нелегкой. С обрыва, пусть даже большая часть скрыта погодным явлением, хорошо просчитывалось огромное расстояние, что отделяло их от припасов. Ее мысли оборвал раскатистый смех Кларк, которая скрючилась на своем валуне: — Серьезно?! — задыхаясь и хрюкая, прохрипела девушка. — Нет, мы, конечно, думали, но… Эти тупицы и правда высадили нас не на ту гору?! ★★★ К сожалению, «конфетно-букетный» период с Землей длился недолго. По возвращении к шаттлу девушки заметили, что подростков как подменили: то там, то здесь слышались стоны, некоторые валялись ничком, не в силах подняться. Симптомы проявились массово и неожиданно – как будто за время отсутствия «ответственного трио» группа подверглась воздействию какой‑то лихорадки. Лир нахмурилась, цепляясь взглядом за ярко‑красное пятно на рубахе одного парнишки. Мальчик, сжавшись комочком, сидел на траве, всхлипывая и тяжело дыша, а Санни, изредка отмахиваясь от непослушной челки, лезущей ей в глаза, нежно гладила того по макушке. Увидев Гриффин, она улыбнулась: — Марки, а вот и Кларк. Скоро тебе станет лучше! — заявила девушка с непоколебимым утверждением, хотя у тех, кто видел Марки, закрадывались сомнения на этот счет. Слишком уж плохо он выглядел. В ответ на сказанное раненый лишь вымученно растянул уголки губ. Возможно, не будь рядом Лу, он бы крыл благим матом движимое и недвижимое, но то ли нежелание тратить силы, сотрясая понапрасну воздух, то ли банальное воспитание не позволяло ему это делать – как факт, юноша мужественно терпел агонию. — По‑моему, мы поспешили с поисками Везер, вам так не кажется? — протянула Ройс, тревожно считая маявшихся болью. Десять, двадцать, двадцать пять. Сердце пропускало удар всякий раз, когда она подмечала очередного пострадавшего. Страха добавляли бурые пятна, проступающие на ткани одежды детей. Кто‑то додумался прижимать их пальцами, иные же не знали, как поступить. Скорее всего растерянность от непривычной боли притупила инстинкты. На Ковчеге люди редко подвергались угрозе… Жизнь текла размеренно и безопасно, а «гладкий и стерильный» космический корабль не предоставлял декорации, подобные земным, чтобы на каждом шагу человека предостерегала опасность. Аварии случались, но касались лишь специалистов; драки и убийства были относительной редкостью. Лишь вольные преступники, еще не попавшиеся властям, порой попадали в передряги. Однажды на задании Ройс рассекла руку торчащим прутом. Последствия могли оказаться серьезными – об этом не стоило и говорить, но подруги среагировали быстро и слажено. Русая вернулась в каюту, расковыряла край металлической опоры кровати и приложилась к нему. Затем, собравшись с духом, со всей силы шлепнулась рядом с койкой и взвизгнула. Прибежавшие на крик родители с гувернантками незамедлительно вызвали врача. История сложилась сама собой: Лир встала ночью, не удержалась на ногах из‑за дремоты и поранилась о спинку койки. Алиби выглядело притянутым за уши, но Жемчужине Варкалы безоговорочно поверили. Пока ее «штопали», Оливия методично уничтожала улики, протирая поверхность собственными носками, которые символично так и остались в тоннеле – вздернутые на острый штырь. В любом случае Ройс была уверена: дюжая часть заключенных никогда не сталкивалась с собственной кровью, покидающей тело. — Думаю, нашим ребятам нужна помощь. И поскорее… — продолжила она, натыкаясь взглядом на Окти, болтающую с братом поодаль от них. Было не похоже, что молодым людям пришлось бороться с недомоганием. Лир, к удивлению, облегченно рассияла. — Зато Уэллса сразу подлатали! — буркнула Оливия слишком громко для того, чтобы присвоить этой реплике статус «про себя». Русая, отвлекаясь от разглядывания Блейков, осуждающе шикнула, но тут же была прервана скачущим голосом еще более побледневшей Кларк: — Она права, Лир. Я облажалась! — девушка, сунув скрученную карту за пояс, вытерла набежавший на лоб пот и пару раз выдохнула, что‑то обдумывая. Судороги, набегавшие на нее временами, усилились и достигли своего апогея в тот момент, когда ее появление заметили не только Марки и Ноготок. Ребята взывали к ней: кто мог идти, начинали стягиваться вокруг Гриффин, а те, кому повезло меньше, лишь жалобно смотрели в сторону единственного на Земле медика. — А что, собственно, происходит? Все же было нормально! — Лоусон скептически изучила лагерь и блестящий в солнечных лучах корабль. Могло случиться что угодно. — Радиация все же начала разъедать кожу?! — озвучила она вслух лежащее на поверхности предположение. — Как знала, надо было сидеть в лайнере! — Почему тогда с нами все хорошо? — вставила свои пять марсов Лир. — Это не радиация. — угрюмо отозвалась Кларк, решительно направляясь в сторону шаттла, – непонятно, спеша страдальцам на помощь или сбегая от огромной ответственности. Оливия моментально последовала за ней, в то время как Лир и Санни немного замешкались позади, помогая Марки улечься в «восстановительное» положение. — Закончился эффект от шока. — бросила через плечо блондинка. — Поэтому всем плохо. Под воздействием норадреналина люди могут совсем не ощущать боли. Бывали случаи, когда человек спокойно проходил несколько метров на переломанных ногах! — она резко обернулась, почему‑то совершенно растерянная. — Я должна была вспомнить об этом сразу, а не сейчас! Но, клянусь, даже не подумала… Стоит гормону вернуться к норме, и тело начинает испытывать общее истощение: апатия, дрожь, подавление иммунной системы… — Спокойно, Кларк, у нас не урок биологии! — Лоусон подхватила волну паники и слегка повысила голос. — Что с этим делать‑то?! Просто скажи, с чего начать! — кучерявая поправила пучок на голове, приводя себя в «боевую» готовность. — Давай, соберись! Кларк, ну же! Ройс почти нагнала девушек, когда ей на плечо опустилась легкая ручка Санни: — Словно злая ирония. Ведь число семь всегда приносит удачу… — заметив, что все обратились к ней, она широко распахнула глаза и затрясла руками. — Отбросив мораль… Хороший знак! Все трое уделили ей примерно полторы секунды вопросительного и, как обычно, ничего не разумеющего молчания, а затем, сломя голову, кинулись решать острую проблему до того, как она превратилась в катастрофу. ★★★ Она, бесспорно, любила брата. Не могла дать себе отчет в том, почему вечно злится на него, но любила так, как никого на свете. Даже к матери у Октавии остались не настолько смешанные чувства. Аврора относилась к дочери не более чем к одушевленному пакетику с травкой. Материнской привязанностью это точно назвать нельзя. И все же женщина подарила ей жизнь… Но какую? Жизнь во мраке под палубой секции «Б» на станции Мия – самой бедной и жалкой из всех. Казалось, даже фонари в коридорах источают ледяной свет, навевающий тоску. Окти видела их всего раз – как видела и соседнюю от них станцию Рас‑эль‑Хайму, и убранство Зала Единства, – но этого было достаточно, чтобы понять простую истину: они с семьей пребывают на дне. Мия не выделялась изысканной отделкой: стены не украшались привезенными с планеты бра, а на полу не лежало ни одного персидского ковра ручной работы, что было привычным для других, более состоятельных частей их космического дома. Помимо всего прочего, на Мии базировались тюрьма и фабричный сектор переработки – не самые престижные направления для профессионального развития. В общем, можно было бесконечно находить минусы в своем существовании – ровно так же, как отмечать плюсы. У Блейк было много времени, чтобы перерыть в голове каждый. Несмотря на все это, Беллами был для нее воистину кем‑то особенным. Из‑за него ее пятнадцать лет протекли в обожании и крайне относительном счастье, и из‑за него же нынешний год отпечатался в памяти как самый разрушительный, перечеркнувший все прочее. Но она любила его. Только вот не могла осознать, какой частью своего рассудка – той, что была до смерти матери или после. А данный ракурс очень многое менял. Так или иначе, между ними все ползла и ползла трещина, которую в свое время не успела залатать Аврора. А быть может, она сама стала причиной ее появления – сказать сложно. Железно представлялось ясным только одно: Октавия ненавидела свою жизнь, хотя пыталась искать хорошее. Недавно, всего на секунду, ей показалось, что бренность оставит ее. Это была секунда, когда Кейн вещал с экрана телевизора. Девушку ждет чистый лист! Разве не прекрасно? Но это иллюзия. Беллами был тут. Как назойливое тиканье часов, без которого нельзя уснуть, как согревающий, но слепящий луч солнца. — Как тебе удалось пробраться на шаттл? — спросила она, игнорируя желание вновь кинуться к нему в объятия и затем разбить кулаки о до боли родное лицо. При этом неважно, в какой последовательности будут совершены действия – они все равно не смогут передать тот смузи из эмоций, переполнявших ее. — Долгая история. — поджал губы брат, кривясь от наверняка мерцающих в голове колючих воспоминаний. Он некоторое время собирался с духом, а затем размеренно завел монолог. — Весь год я пытался обжаловать твое заключение. Обращался к людям, что раньше жали мне руку, но теперь смотрели лишь с презрением, и умолял их помочь. Девада вовсе не подняла взгляд, когда столкнулась со мной в своем кабинете. Будто я пустое место, — Беллами раздраженно рассмеялся. — Я драил там пол. Октавия слушала молча, ковыряя заусенцы на пальцах и зубами отрывая их до мяса – извечная привычка, помогающая успокоить нервы. Девушка слышала, сколько боли плещется в сказанных Блейком словах, знала, как много всего было связано с Девадой и ее пресловутым кабинетом. Когда‑то Беллами мог входить туда без приглашения. Давно, словно в другой реальности. — Она сказала, что тебя отпустят через три года, как полагается по закону, и сделать ничего нельзя. — продолжил юноша уже безэмоционально. — Я почти смирился со своей беспомощностью, но на меня вышел один человек. Эндрю Мартис. — брат сделал паузу, пытаясь понять, не говорит ли что‑то Октавии это имя, но она пожала плечами, не переставая терзать и без того измученные ногти. — Забавный придурок с очень влиятельными друзьями… Меня убедили, что мои проблемы решаемы, нужно только оказать услугу. У нас с Эдом был план, но он сорвался. Пришлось готовить новый, и только поэтому мы узнали, что тебя с преступниками отправят на Землю. Тогда наша сделка потерпела изменения. В общем, я должен был… сделать кое‑что. Взамен на «билет». — Что ты опять натворил? — Октавия не могла отделаться от плохого предчувствия, как не могла заглушить в себе пожар злобы. Блейк была юна, но не наивна и, вопреки возрастанию вдали от социума, сформировалась далеко не глупой. Она понимала: для их воссоединения на стол выскочили все козыри, человек перед ней пошел ва‑банк, ухватился за хвост удачи, как утопающий за спасательный круг. Только вот она не просила об этом. Его поступок лишний раз подливал масла в огонь топки сложного механизма, толкающего края раскола дальше друг от друга, образуя пропасть. — Ничего такого, о чем тебе стоит думать, — отмахнулся юноша, явно нервничая. — Но я не смогу остаться с Сотней. Я здесь только чтобы защитить тебя до прилета наших людей. — А что потом? — процедила Октавия, уже не скрывая раздражения. — Я уйду. — И в чем смысл геройства, если ты в итоге бросишь меня? Может, стоило вообще ничего не предпринимать? — Я должен все исправить, — виновато отвечал тот, даже не пытаясь защититься от ее угрожающего штурма. — Проконтролировать… чтобы ты начала новую, спокойную жизнь. — Исправить? — вскрикнула Октавия неожиданно, но тут же оглянулась, опомнившись, не желая привлекать внимание заключенных, и продолжила тише, почти шипя. — Не думал, что в попытке залечить прошлые раны ты только добавишь новые? — она рыкнула, по‑детски топнула ногой и развернулась, чтобы уйти. — Пожалуйста, Оти! — только и вымолвил Беллами, протягивая руку в пустоту за ее спиной. Ей не хотелось испытывать натянутую атмосферу на прочность. Хотелось в кои‑то веки побыть одной, отвечать лишь за себя, не боясь навредить оплошностью кому‑то другому, как было на протяжении всех ее недолгих лет. Хотелось не видеть человека, которого любила и ненавидела одновременно. Хотелось, чтобы ее оставили в покое, не напоминая о прошлом, не бередя незатянувшиеся порезы на душе, в глубине которой Октавия надеялась – всего на малое мгновение надеялась, – что все случившееся останется на пожелтевшем перевернутом листе ее истории. В чем смысл лишать ее всего этого, если затем все равно придется уйти?! «Уйти?» — Погоди‑ка… — Блейк обернулась, испепеляя юношу взглядом. — Почему ты вынужден покинуть Сотню? — парень молчал. До умопомрачения раздражающе молчал. — Расскажи мне! — принудила Октавия. Безуспешно. — Беллами, расскажи мне немедленно, или я врежу тебе! — Я не смогу вовлечь тебя во все, — извиняющее выражение его лица разоружило девушку, заставило отставить угрозы. Она выпрямилась, как струна, но не перестала глазами призывать того к ответу. — Стоит колонии прилететь, меня тут же казнят, — аккуратно и словно бы с нежеланием отозвался Белл. — У меня два выхода: либо изгнание, либо смерть. Я бы взял тебя с собой, Оти, но у меня хватает здравого смысла, чтобы понять, что это – безумие. Ты не заслуживаешь быть отщепенкой, не заслуживаешь, как дикарь, мотаться со мной по свету. Оставить тебя в должное время – единственный способ сделать все правильно. Опустошающее чувство безысходности проломило ее самообладание окончательно. Слезы хлынули непрерывным потоком. Девушка бросилась вперед, смыкая руки вокруг Блейка. Ей надоел его альтруизм, его рвение защитить ее, желание угодить, ставшее роковым в итоге. Но впасть в панику от нависшей над ним казни Октавия была не способна. Ведь все же она любила брата. — Не плачь, умоляю! — парень слегка потряс сестру и убрал с ее щеки прилипший локон. — Я ни о чем не жалею. — Если ты знал исход, Беллами, почему ты, черт возьми, тут?! — речь смазалась в неразборчивое бухтение. — Было бы лучше, если бы ты остался дома! Прилетел бы со всеми, как полагается! — Октавия всхлипнула и с усилием толкнула того в грудь, наступая. Их тела с каждым ударом и с каждым шагом отдалялись от полянки перед шаттлом. Оказавшись дальше от любопытных глаз за забором из огромных стволов деревьев, девушка продолжила хлопать ладошками с большим энтузиазмом. Беллами не мешал ей, не пытался остановить, и вскоре Окти иссякла. — Изгнание или смерть… Неужели ничего нельзя изменить? — проскулила она, потирая отбитые пальцы. Ей казалось, для Беллами всегда не было ничего невозможного. Если он хотел чего‑то достигнуть, примерял на себя венец Цезаря: «Пришел, увидел, победил». Но что, если это она? Та самая невыполнимая задача из миллиона успешных? — Нет, я не верю! — прерывая молчание, решительно заявила Блейк. — Я уже взрослая, могу за себя постоять! И за тебя… если потребуется. Даже если нужно будет бросить вызов всему проклятому Ковчегу! Мы всегда так поступали! — слова сыпались и сыпались без остановки, резво и бойко, пока не проскользнула слабина. — Я не хочу тебя терять, Белл… Расскажи мне… — Это только моя ноша. Всегда была. — отнекнулся брат, сохраняя вышколенное спокойствие. Когда он так делал, невозможно было понять, о чем он думает. — Но… — заикнулась девушка, однако ее мгновенно прервали: — Тише... — Блейк наклонился к ее уху, шепча скорее символично, ведь на пять метров вокруг не было ни души, и их не могли ни прервать, ни подслушать. — Ладно, я что-нибудь придумаю. Обещаю. «Ты и в прошлый раз так сказал». — пронеслось в голове у Октавии за мгновение до того, как ее вновь задушили слезы, не позволившие разомкнуть губы, чтобы сказать это брату в лицо. ★★★ Оливия с довольством смотрелась в одну из панелей на третьем этаже корабля и пыталась обуздать растительность на своем затылке, чтобы создать прическу под стать новому образу. Как бы странно это ни звучало, все заключенные отключились в тюремной форме, а очнулись вполне при параде. Значит, их готовили: доктора осматривали подростков на различные заболевания, устанавливали браслеты, замеряли жизненные показатели, затем одевали, усаживали по местам, невесть что еще делали с их бесчувственными телами – и все в этом роде. Возможно, их даже помыли перед вылетом, что не могло не радовать, хоть и казалось мерзким. Лоусон не задумывалась обо всем этом, пока случайно не увидела свое отражение в корпусе шаттла. Смутило, что наряд – не ее вовсе. Она буквально впервые его видела. И, к огромному счастью, тряпки, красующиеся на Сотне, были весьма неплохи. Оливия нашла всего одну дырку на штанах и пару потертостей на утепленной белым мягким мехом джинсовке цвета хаки, в которую безвозвратно влюбилась. С большой долей вероятности ткань повредилась при посадке; в остальном – хороший и свежий комплект. Даже черная майка из плотного материала села ей идеально по фигуре. Подумать только! Им в дорогу собрали целые вещи! Такого от правительства девушка не ожидала, ведь Ковчег всегда настаивал на том, что преступники не достойны ни говна, ни ложки. В общем, выглядела Оливия хорошо. Можно сказать, расцвела за короткое время пребывания на свежем воздухе. Пришлось смириться: данный чудесный эффект – всего на несколько дней, ведь жизнь без шампуня станет настоящим испытанием. И это еще речь не заходила о зубной пасте! Какое же это было наслаждение – наконец присесть, вытянуть ноющие ноги и просто вдохнуть полной грудью после нескольких часов непрерывной работы. Сначала «ответственное трио» и Уэллс долго, упорно рвали ткань на лоскуты: рукава, штанины – все шло в дело. Жгуты, повязки… Один пациент, второй, третий – они перебегали от одного к другому, как живой смерч, торопливо заматывая раны. Кларк успела дать краткий инструктаж, объясняя раз за разом свои действия, и на двадцатом заключенном восемь рук уже работали слаженно, почти без слов. Лоусон в какой‑то момент стало даже как‑то жаль портить столь классные вещи ребят, и ее несказанно радовало, что сама она не пострадала и джинсовка останется в презентабельном виде. К слову, лихой части Сотни тоже приглянулось одеяние, так что пришлось побороться за право оторвать кусок от одежки Брагг и других «модниц», наотрез отказавшихся содействовать своему же лечению. Когда самое сложное осталось позади и кровь больше не лилась реками, «квартет быстрого реагирования» принялся за «костоломство». Кларк вправляла подросткам руки, ноги, носы и шеи, в то время как Лир, Оливия и Уэллс крепко держали бедолаг и услужливо поддерживали чудодейственным словосочетанием: «Не ссы». Завершением стали осмотры тех, кому просто было плохо: ни алых пятен, ни неестественно вывернутых ступней, а самочувствие все равно паршивое. Помочь таким, кроме воодушевляющего похлопывания по плечу, было нечем. В целом, подводя итоги, оказалось: у страха глаза велики. Сотня синяков и гематом, тринадцать вывихов, тридцать шесть ушибов, двадцать два пореза осколками с учетом колотых ран, всего один перелом и шесть незначительных ударов током от телевизионных проводов. Травмы были не так плачевны – большую их часть удалось решить здесь и сейчас. Перспективы на поправку более чем радужные. Уэллс прогнозировал максимум две‑три недели до полного восстановления детей, кроме неудачника, умудрившегося сломать руку. Только у двух заключенных состояние оценивалось как критическое. Их устроили на первом этаже шаттла, подальше от солнечного света и шума. Гриффин совсем тихо, так, чтобы изувеченные не слышали, сообщила Оливии и Лир, что без сильных антибиотиков подобные ранения гноятся и влекут за собой заражение крови. Но, чтобы Лоусон не думала, что это плохая новость, блондинка поспешила развеять ее мелкие тревоги. Во время посадки сильно повредился резервуар, где хранились аптечки, и все – противовирусные драже, антиаллергенные сыворотки, универсальные антидоты и антисептики – попросту превратились в сгусток пыли и пластика, вперемешку с расплавленным металлом. И вот это была уже по‑настоящему плохая новость. Ясно было только одно: чем быстрее они доберутся до Везер, тем проще им будет, но выдвигаться прямо сейчас – самоубийство. Это понимали все. Дырки да царапки подростков должны хотя бы немного схватиться. А что насчет двоих в тяжелом положении? Нужно сооружать носилки, чтобы они выдержали длительный переход. Да и тащить несколько миль багаж – их немногочисленные ресурсы, – дело не самое приятное. Лир выразила неуверенность в том, что перемещаться в Везер сразу – хорошая идея. «Вдруг там вообще ничего нет и придется плестись назад?» — сомневалась она. Оливия яростно призывала к здравому смыслу: «Возможно, процветающие тут дикие животные для нас что, шутка?» Кларк переживала, что белковой пасты и ломтиков сушеных фруктов, собранных взрослыми для них на первое время, надолго не хватит. «Надобно выступать, пока есть силы!» — настаивала она. Все трое ревностно отстаивали свою точку зрения, но, когда Уэллс задавал резонный вопрос: «Что мы в итоге решаем?» — ни одна из них не могла дать связный ответ. В итоге, спустя еще полчаса мытарств, Ройс предложила пережить сегодняшний день тут: обвыкнуться, успокоиться, смириться с прибытием на Землю. Гриффин моментально включилась, раскидывая поручения. Сама она продолжит следить за покалеченными. Уэллс мог бы натаскать дров для вечернего костра. Оливии досталось отправиться к ручью, чтобы принести воды. Лир выпала сортировка ресурсов. Лоусон не понравилось, как их дружная компания потихоньку начинает делиться на предводителя и ведомых. Особенно когда предводителем под шумок заделалась Кларк. Не то чтобы девушка винила младшую Гриффин за ситуацию с матерью, но небольшая неприязнь была: ведь та являлась дочерью Эбигейл – главного врача Ковчега и по совместительству советницы Канцлера. Именно Эбби подписывала смету о чрезмерном потреблении препаратов мамой Оливии. Да, Кларк тут была ни при чем, но ее стремление выдвинуть себя во главу бесило. Лир, заметив злобу подруги, лишь предостерегающе подняла бровь, а затем, в шутку по‑военному отсалютовав, с извиняющейся улыбкой пообещала блондинке выполнить данные ей наказы. На этой натянутой ноте все разбрелись заниматься своими делами. Оливия закончила причесываться и нехотя направилась рыться в корабле в поисках каких‑нибудь емкостей. Что ни этаж – мрак и бардак! Ковчег не отправил детей с пустыми руками: под сидениями были припрятаны ящики со всякой нужной всячиной. Только вот у взрослых ума не хватило закрепить контейнеры как следует. Жесткая посадка перевернула все вверх дном – там и тут валялись вещи. Лоусон мысленно пожалела Ройс, которой предстояло навести чистоту. Не скрывая своего недовольства, она бродила по помещениям, стаскивая найденные бутылки, термосы и банки. Унести их в руках в одиночку было нереально – пришлось изворачиваться. Девушка оторвала от разбившихся телевизоров несколько ненужных, но прочных проводов и приладила их к фляжкам, дабы для удобства перекидывать те за спину. А затем, еще раз улыбнувшись своему отражению, вооружилась первым десятком бутылей и направилась на улицу. Прошло около пяти часов с момента приземления, а положительных сдвигов до сих пор не наблюдалось. Никто, кроме «фантастической четверки», не возымел желания заняться чем‑то полезным. Единственное отличие от первых минут – заключенные, чему была очень рада Олли, больше не могли гарцевать, как Сивки‑Бурки, и теперь отдыхали в тени деревьев, рассевшись по всему периметру лагеря. Девушка злобно скрежетнула зубами: «Их раны не настолько масштабны, чтобы лодырничать!» — подумала она. — «Взять бы и на зло не приносить ничего! Не нанималась в обсуживающий персонал! Но, они, гляди, издохнут от жажды, не соизволив поднять пятую точку!» Именно поэтому ее раздражали все они, точнее, их поразительное бездействие. Если бы не просьба Ройс временно не наседать на ребят и не их помятое состояние, кучерявая уже накинулась бы на подростков с осуждениями. Но ладно уж, пусть отдыхают, пока ее терпение не лопнуло. А, как известно, Лоусон не славилась силой воли. Девушка еще немного поворчала про себя и уверенно направилась в сторону ручья. Ее саму уже начинала мучить жажда. И немудрено! Она ведь скакала вверх тормашками, спасая их тушки, а не прохлаждалась, как некоторые! Желание освежиться и привычная агрессия пересилили всякие отголоски страха потеряться или быть съеденной. В перспективе путь не заковыристый – иди себе прямо. Да и феерическая посадка шаттла наверняка распугала всю живность на мили вокруг, если, конечно, таковая имеется. Еще когда они с девочками шли к обрыву, Оливии казалось, что лес норовит выставить под ее ноги все свои корни и камни, чтобы она непременно запнулась и распласталась, как лепеха. Теперь же, с каждой минутой, проведенной на Земле, по бугристому ландшафту ступалось все легче. Обувь ей досталась удобная, мягкая, на небольшом каблучке – как раз для длительных переходов. Оставалось дело малое: научиться ходить. Чем дальше Оливия отдалялась от лагеря, тем лучше ей становилось. В лицо дул легкий ветерок, донося различные сладкие и свежие ароматы. Кучерявая подняла руку и стала любоваться: на нее падали теплые солнечные зайчики, пробивающиеся сквозь крону, от чего кожа словно бы светилась миллионами искорок. Душа трепетала, тело рвалось в пляс от восторга, а вот сердце загорелось вполне объяснимой злобой на тех людей, что уничтожили все это в жалкой борьбе за власть – или за что они там боролись три века назад? Оливия понимала: ей повезло как минимум больше, чем людям первого поколения, которые, наблюдая за гибелью Земли, улетели и умерли в космосе. И больше, чем людям после них, обязанным выживать со знанием, что лишь их далекие потомки смогут вернутся... Но она хотела бы жить тут всегда, заглядываться своей кожей на свету, а не ютиться семнадцать лет в железном гробу. А ведь всего несколько дней назад она и не мечтала, что окажется здесь… Да, Оливия определенно была счастлива, что попала в число Сотни. Пусть теперь будущее еще более смятое, чем прежде: дома она хотя бы знала, сколько ей отмерено. Но это мелочи. Одно только беспокоило сильнее всего прочего: ныне их с мамой разделяет не камера тюрьмы, а несколько десятков тысяч километров. Девушка надеялась, что совсем скоро Элисон спустится вместе с колонией, обнимет свою дочь и наконец‑то узнает, что все было ради нее. Ее ребенок не преступник, а лишь отчаявшийся человек, ищущий выход из ситуации любой ценой… Оливия боялась даже думать о том, что с ней будет, если ее надежды так и не сбудутся, если мама так ее и не простит. ★★★ Лир стояла посреди леса и плела маленький веночек из диких цветов, что царствовали тут неизвестно сколько после ядерной войны. В нескольких сантиметрах, воткнутая в землю, расположилась ее новая «подружка» – лопата, с которой девушке пришлось изрядно попотеть. Но, как бы трудно ни пришлось, не похоронить этого парня было нельзя. На Ковчеге никто никогда не устраивал похорон – во всяком случае, таких, как делали предки до Последней Войны. Всех умерших колония просто выбрасывала в открытый космос. Обычно после «утилизации» тела семья погибшего шла в Зал Единства, где религиозный деятель помогал им справиться с болью утраты. От почивших ничего не оставалось, кроме парочки вещей и траура тех, кому они были небезразличны. Вот и весь «праздник». Лир не присутствовала на таких сборищах. Деда умер, когда она еще была совсем ребенком, лет двенадцати, – и ее не взяли на этот обряд, а других родственников она и не застала. Ей и Оливии вообще повезло больше, чем многим: что у одной, что у другой оба родителя живы, а это крайняя роскошь. До сегодняшнего дня девушка не видела смерть в лицо, но что‑то подсказывало, что встреча эта не последняя. И если уж они на Земле, необходимо возобновить традиции. Ройс не стала далеко ходить, устроив импровизированное кладбище всего в нескольких метрах от задней части корабля. Она заботливо оттерла мхом с тела мальчика кровянистые, уже засохшие пятна, подготовленную ямку у изголовья украсила цветами и сделала подушку из свежей травы. Когда Лир укладывала парнишку на дно могилы, он больше, чем когда‑либо, казался маленьким ребенком: лежит, как на перине, и мирно спит под шепот колыбельной листьев. Его темно‑пшеничные волосики перестали блестеть, и кожа потеряла розовый оттенок, став бледно‑голубой. «Укрывать» его стало самым тяжелым для нее испытанием: каждое движение лопатой будто бы бороздило не землю, а ее грудь. Закончив грязную работу, девушка теперь переводила дух за более приятным занятием – переплетала в композицию охапку разноцвета. Иногда она бросала взгляд на свежую могилу и следила за тем, как блестящие дождевые черви, которых она недавно потревожила, испуганно прячутся от солнечных лучей поглубже в дерн. Хороший знак: червячки в зараженной почве не водятся. Не зная привычных слов прощания, Лир позволила говорить сердцу. По-особому – так, как мог заслуживать только ее народ: «От звезд – к Земле. От Земли – к звездам. Мертвым – покой. Живым – память». Все это она ровными строчками выцарапала на корме. Следующее, что она написала, было только имя: «Дрейк». Ройс не знала его лично – только видела в тюрьме, а как зовут, и вовсе услышала краем уха от одного из заключенных. Мальчишка при жизни был необщителен, держался особняком. На насыпь опустился венок. Русая, окруженная печалью, не хотела возвращаться к остальным и решила немного посидеть здесь, подумать. Она удобно расположилась, прижавшись спиной к кораблю и разместив рядом с собой подругу‑лопату да стопку вещей, предусмотрительно снятых с умершего. Ковчег остался позади. Для каждого заключенного началась новая глава жизни. Однако, Ройс чувствовала, как что‑то ледяное и колючее скребется внутри. Сначала это было почти незаметно. Не мысль – скорее пауза между ними. Как будто там, где еще недавно гремел страх и гул чужого мира, вдруг стало тише. И в этой тишине начало проступать что-то иное. Лир медленно провела пальцами по холодной земле рядом с собой, не отрывая взгляда от того места, где спал Дрейк. Если бы от них хотели избавиться, разве не проще было бы казнить – быстро, без лишних хлопот? Зачем снабдили хоть какими‑то припасами? Пусть скудными, едва ли достаточными, но все же… А Уэллс и Кларк? Этих двоих никогда не пустили бы в расход. Почему же они оказались здесь, среди «отбросов»? Отчего преступников отправили сейчас – так поспешно? Зачем отслеживающие браслеты? «Стоило ли так заморачиваться ради тех, кого назвали обреченными?» — вопрос мелькнул и не исчез. Он остался, повис, будто ждал, когда на него обратят внимание. Слишком простой, чтобы дальше игнорировать. Лир нахмурилась и подалась вперед. Внутри разрасталось вязкое напряжение – словно сгущающийся туман. Ее охватило смутное предчувствие чего‑то неизбежного, пока бесформенного, но уже надвигающегося. Как будто все на поверхности, нужно только расшифровать анаграмму. — Хей, Лир… — шепнула Ройс в сомнениях к самой себе. — Что происходит? Девушка уставилась в небо в поисках ответа, но плывущее по нему молчаливое светило лишь опалило ее золотыми лучами. ★★★ В небольшой низине, скрытый папоротниками и низкорослыми кустами, разлился, деля лес на две части, маленький, но очень бойкий ручеек. Солнце красиво блестело на струящихся озорных потоках, отражалось от мелких камешков на берегу, отчего создавалось ощущение, что над ручьем кто‑то рассыпал миллионы блесток. Журчание убаюкивало и навевало спокойствие. Вблизи ручья стояла прохлада, которая так нравилась Оливии. По примерным подсчетам девушки, согласно ее биологическим часам, сейчас было чуть больше десяти часов утра, но утренняя свежесть уже ощутимо покидала лес, сменяясь духотой весеннего пригожего дня. На равнине, скорее всего, гораздо жарче, и кучерявая была благодарна, что их не высадили на скалистые вершины прямо под солнцепек. Да и в том, что на Земле сейчас весна, сомневаться не приходилось. На Ковчеге, совершенно так же, как это делали всегда, отсчитывали дни по обыкновенному календарю. Сегодня – первое мая две тысячи триста восемнадцатого года, если, конечно, их не усыпляли больше чем на полдня. Ровно через месяц – ее день рождения. День, когда должен был состояться суд. Теперь это так далеко от истины: плохие воспоминания о тюрьме испарялись с завидной быстротой. Солнце входило в полную силу и все выше поднималось по голубому полотну небосвода, пересекая редкие крошечные облака, напоминающие забавные формы. Оливия с непривычки устала с дороги и, скинув с себя теплую джинсовку, разлеглась на ней на берегу, опустив голые ноги в приятную мягкую грязь, что холодила разгоряченную кожу и придавала сил. Высокие ботинки на шнуровке лежали под головой, имитируя подушку. Кучерявая позволила себе отдохнуть и так и не заметила, как провалялась около получаса. Наконец, когда усталость улетучилась, о себе вновь напомнила жажда. Девушка склонилась над ручьем и опустила руки в холодную воду по самый локоть. Ладошки сразу замерзли, по спине пробежали мурашки. Вода на вкус была гораздо лучше, чем дома. Да и что взять с воды, что год за годом фильтровалась по одному замкнутому кругу? Любая жидкость, в принципе, никуда не утилизировалась, а очищалась и использовалась снова. Такова цена выживания. «Пейте, дети, фильтрованную мочу, будете здоровы!» Оливию одолевало сильное желание забыть обо всем, раздеться и окунуться полностью, но она лишь освежилась, смочив лицо, шею и плечи. Она понимала: вопреки «хотелкам», сидеть тут сложа руки весь день нельзя. Поэтому закатала повыше штаны, чтобы не разгуливать в мокрых, зашла в воду, поочередно наполняя бутыли и складируя их на берегу. Да так увлеклась этим занятием, что даже не заметила, как к ручью из‑за деревьев вышел парень и уже некоторое время с интересом наблюдал за ней. Он не окликнул ее и даже в привычной ему манере не обозвал мисс «какое‑то оскорбление» – просто стоял и смотрел, как Оливия корячится, встает в полный рост, направляется к берегу и, замечая прихожанина, от неожиданности с ругательством роняет одну из бутылей прямо в грязь. ★★★ Лир уже собиралась покинуть кладбище: едва поднялась с земли на ноги и еще даже не успела захватить новообретенные вещи, но, услышав треск веток под грубыми мужскими ботинками, обернулась и застыла как вкопанная. Сердце забилось, подобно пойманной в клетку птице, а ладони вспотели. Девушка потрясла головой, не понимая, что с ней происходит, и, видимо, на ее лице отразилась какая‑то смешная гримаса, потому что юноша, подойдя ближе, усмехнулся: — Не бойтесь, — Блейк остановился в нескольких шагах, поднимая вверх пустые руки. — Я без оружия. — Лир метнулась глазами к его поясу, из‑под которого опасно торчала рукоятка пистолета. Парень извиняюще замялся, одергивая футболку. — Имею в виду, что не собираюсь его использовать… Я шел мимо, искал уединенное место, чтобы все обдумать, у нас ведь с вами теперь полно забот. Улетный уикенд нам устроил Ковчег! — брюнет скупо улыбнулся и, не получив ответной реакции, неловко кашлянул. — Прошу прощения за беспокойство, не хотел мешать, но мне просто стало крайне любопытно. Ройс открыла рот, собираясь что‑то сказать, но горло стянуло узлом. Единственное, на что хватило самоорганизации, – это кивнуть. Чем она занималась до «вторжения»? Все словно вылетело из головы! При виде него по телу пробежал странный мандраж – что‑то среднее между трепетом, паникой и страхом. Парень тем временем подошел еще ближе, заслоняя собой солнечный свет, который лучами бился за его спиной, окружая того золотым переливающимся ореолом. — Все нормально? — спросил он, словно обращаясь к человеку, который вот‑вот потеряет сознание. Его рука подалась вперед, и Лир подумала, что она и вправду выглядит неважно, раз Блейк готовится в любой момент ловить ее. Девушка опомнилась и отвернулась, засмущавшись: — М‑м, да! — выпалила она, убирая волосы за ухо и проклиная себя за глупое поведение. — Я просто слишком резко поднялась, и голова закружилась. Со мной всегда так бывает. Низкий гемоглобин. — затараторила первую попавшуюся нелепицу русая. — Погодите, что? Вам лю… Любопытно? — Так вы умеете разговаривать! — безучастно засмеялся Беллами, проводя пятерней по волосам и задерживая руку на шее, разминая ее. — Да, именно лю‑любопытно. — улыбнулся он краешком точеных губ. Захотелось провалиться. Лир сделала короткое движение и засунула руки в карманы куртки, вытягиваясь стрункой. Были люди, что вызывали у нее радость, гордость, недоверие, грусть, тревогу, – но чувство, что сейчас стояло во главе, было не похоже ни на что из этого. Оно не имело определенного названия и почему‑то заставляло ее вести себя подобно клоуну на детском утреннике. Не хватало только афро‑парика и огромного красного носа. Девушка незаметно бросила взгляд на парня. Блейк был похож на главных героев из типичных женских романов, что они с Оливией читали в свободное время. Обходительный, непонятно с чего обращающийся на «вы» и до безумия приятный – настолько, что становилось дурно. Было сложно поверить в то, что именно этот человек всего несколько часов назад разговаривал с Лоусон у двери шаттла так, как не подобает беседовать с дамой. Ройс прищурилась, разглядывая чертового Марти Сью. А они с Октавией действительно похожи. Разве что только детали лица брюнетки более резкие, чем у ее брата. У той маленькое, словно фарфоровое лицо; тонкая линия изогнутых бровей добавляла капельку надменности, лисьи глазки с длинными ресницами завораживали. Беллами не мог похвастаться такой точностью черт, однако его зеленые глаза, такие же удивительные, как у Окти, смотрели пронизывающе – чем странно притягивали. Они оба были красивы. Слишком. Даже как‑то неудобно – разве законно обладать такой внешностью? Лир ощутила знакомый укол зависти, который всегда задевал ее, когда ей приходилось видеть Октавию. На фоне их иссиня‑черных волос, мятных глаз и жемчужно‑белой бархатной кожи она выглядела как‑то серо и блекло. Ее волосы – легкие, почти прозрачные, кварцевые в тени и отливающие золотом на солнце, – как и глаза, таящие бездонность сепии только до момента, пока на них не упадет яркий свет, после чего приобретающие оттенки жженого сахара. Возможно, будь она в солнечных лучах постоянно, она и могла бы приблизиться к Блейкам в очаровательности, однако этого хватило бы лишь на половину их естественной красоты. — Осмелюсь спросить, — внезапно подал голос Беллами, прерывая размышления Лир и тонко намекая ей вернуться с небес на землю. Парень прошелся вперед и присел у земляного холмика, трогая переплетенные между собой цветы. — Погибший мальчишка… Зачем же вы похоронили его? Русая, наблюдая за ним, не сразу поняла, что вопрос обращен к ней, а не риторически растворяется в воздухе. Ее голова склонилась набок, как у кошки, увидевшей разноцветный фантик. Девушке почему‑то захотелось узнать: такие же для него листочки растений на ощупь или он чувствует их иначе? О чем хотел подумать, когда искал безлюдное место? Почему заинтересовался таким простым поступком? Юноша обернулся, чем застал ее врасплох, и Ройс собралась с духом, возвращаясь в исходное положение. — Любой на моем месте поступил бы так же. — часто моргая, механически ответила она. — Всем плевать, — хмыкнул Беллами и поднялся, стряхивая приклеившуюся к колену землю. — Каждому из них, — кивнул он в сторону лагеря. — Ведь никто даже по нормам Ковчега от него избавиться не собирался. — в голосе сквозили пренебрежение и гнев, но лицо ничего не выражало. Поразительно, и как у него это получается? — На Земле это сделать так же легко, как в космосе. Достаточно отнести труп подальше, а звери сделают остальное. Равноценно казням, разве я не прав? Всем плевать. Наверное, впервые Беллами посмотрел на Лир в упор. Некоторое время юноша всматривался, изучая девичье лицо, а затем, качнув головой, отмахнулся от какой‑то мысли, но все же спросил: — Так в чем смысл? В бесполезной трате времени для успокоения собственной совести? Мальчик мертв, конкретно ему все равно. К чему столь сложные ритуалы? Русая нахмурилась: — Извините, но я не считаю это тратой времени. Память важна! И вы правы, это не для него, а для меня! — ее мимика словно балансировала между воодушевлением и надеждой. — Для Сотни. Для тех, кто, возможно, будет после нас… — Лир повела подбородком. — Знание, что он действительно там – все, что от него осталось. И не так, как мы привыкли – не бесследное исчезновение во тьме пространства. Парень внимательно слушал и, как назло, совершенно не собирался отводить глаз, в то время как Ройс искренне старалась избежать подобного, разглядывая камни, деревья, собственные ботинки. Она боялась, что снова начнет запинаться и нести чушь про гемоглобин или еще что похуже. — Устои Ковчега – бесчеловечная, но, признайтесь, вынужденная мера. Будущее может быть иным. Мы сможем стать добрее друг к другу… — она все же посмотрела на него. Блейк был спокоен, только блестящие зеленые радужки выдавали заинтересованность. Молодые люди не отводили взгляда – со стороны могло показаться, что оба застыли. Повисла неловкая пауза. Русая вздрогнула ресницами, будто бы спохватившись: — Хотя нет уверенности, что мы тут надолго – пусть это будет короткий миг, – но я надеюсь мы проведем его с достоинством и честью. Надеюсь, что мы станем лучше и начнем с памяти. Ведь именно память – ключ к бессмертию тех, кого мы… любим. — И вы думаете, мы способны на это? — совсем тихо спросил Блейк. Девушка, покусывая губу, уверенно кивнула в ответ. — Оптимистично. — А вы так не считаете? — переминаясь с ноги на ногу, продолжила тему Лир, не собираясь признаваться себе, что поинтересовалась в какой‑то мере только чтобы он не прервал их гляделки так скоро. — Увы... Вы правы: память – ключ к бессмертию любимых, однако на Ковчеге все ключи потеряны, — тяжело ответил он, уходя глубоко в себя. — А если люди не помнят о любви, значит, остаются воспоминания лишь о смерти. Такая память несет только разрушения. Мы понимаем это слишком поздно, когда цепь крушений смыкает свои звенья одно за другим. Это невозможно остановить, даже если очень хочется. Невозможно сбежать. Ковчег, Земля… Разницы нет. — мысли Беллами витали где‑то далеко, и юноша неосознанно ухмыльнулся им краешком точеных губ, но в этой улыбке было что‑то болезненно‑недоброе. — Людям свойственно ошибаться, и кто‑то может сказать, что это не страшно. Но иногда всего один неверный поступок влечет за собой череду ужасных свершений. И так как противостоять нельзя, остается… содействовать. В тщетной надежде, что рано или поздно нам станет тихо. Уж я‑то знаю… — юноша опомнился. — Спасибо, что утолили мое любопытство. Он отвесил любезный кивок и направился прочь. Ройс невольно вздохнула, когда Блейк проходил мимо. От него пахло выветрившимся одеколоном с нотками мускуса, пахло сажей, смолой и сладкой кожей. Запах терпкий, запоминающийся. Она была уверена, что теперь за ярд сможет услышать его. Девушка отогнала наваждение и встревоженно насупилась. Ей снова стало неспокойно, но сейчас дело было не в парне, а в том, что он только что сказал. Странные речи, учитывая их автора. Человек, не входящий в состав Сотни, неизвестно как пробравшийся на корабль, имеющий оружие… Стоит задуматься и о том, что у других заключенных цели не было – они обречены попасть на Землю. Но вот почему он тут? И как эти размышления не одолели ее сразу, как только она увидела его у двери шаттла? — Мистер Блейк?! — грубее, чем хотела, окликнула Лир. Молодые люди вновь обернулись друг к другу. Девушка смотрела настороженно, словно болтала с коброй. Ей почему‑то привиделось, что эти фразы, как торчащий из‑за пояса пистолет, – угрожающие, но пока не приведенные в действие. Или ей показалось? — Утолите и мое любопытство. Вам не кажется, что человечество устало от разрушений? Из‑за них мы с вами оказались в космосе триста лет назад! Разве это не повод пытаться начать все с чистого листа? Проявлять чуть больше стараний в попытке разорвать порочный круг, о котором вы говорите, а не трусливо содействовать ему. — На что вы намекаете? — Лишь на то, что люди живут в том мире, который сами и строят. Может быть, есть смысл хотя бы попытаться взрастить на этом пепелище что‑то хорошее, а не позволять чертову колесу, что не оставит даже руин, продолжать катиться? — Я начинаю подозревать, что вы пытаетесь в чем‑то меня обвинить, — съязвил Беллами, складывая руки на груди. В его голосе пропало дружелюбие, и непробиваемая маска, не выражающая ничего, кроме наигранной скуки, затмила те немногие эмоции, что он до этого показывал. Но Лир видела: они, безусловно, друг друга поняли. Русая, подражая юноше, отыграла наивный скепсис: — Ни в коем случае. Мне казалось, мы просто избавляемся от излишнего любопытства. — Знаете… — парень о чем‑то задумался, но так и не озвучил вертевшееся на языке. Вместо этого он обворожительно улыбнулся, словно куском льда в нее кинул. — Вы очень умны и проницательны, юная леди. Советую вам быть аккуратнее. Горе, помнится, именно от ума. — Сначала вы решили, будто бы я вас беспочвенно обвиняю, но сейчас пытаетесь нагнать страх. Разве это не подтверждение моей правоты? — беззаботно прощебетала Лир, скрывая раздражение. — То есть все же пытались уличить меня? — безвинно вскинул брови брюнет. Было ясно, что он забавляется, строя из себя дурачка. — Довольно загадок! Мы оба очень умны и проницательны для этого. Вы сболтнули, решили, что я не пойму. — единственное, чего Ройс не понимала, так это того, что же заставило Беллами трепаться. — К чему притворство? Сказанного уже не вернуть… Позвольте тоже поделиться советом. — девушка расправила плечи, не в силах остановить поток слов. — Нынешний ваш настрой, боюсь, никогда не принесет покоя ни вам, ни вашей сестре. Чем быстрее вы это поймете, тем яснее увидите, что миром на самом деле правит справедливость. Но для этого нужна храбрость, которой у вас нет. «Что ты делаешь, глупая?! А что, если он псих какой‑нибудь? У него пистолет! Эти факторы в простой математике складываются в твой хладный труп в лесу. Хорошо хоть до кладбища далеко идти не нужно», — испуганно заскулил разум. Блейк лишь поджал губы, видимо, не намереваясь подарить ей соседство с Дрейком. — У нас разные взгляды на понятие покоя, мисс. К тому же вы слишком юны для того, чтобы раздавать советы. И раз вам наскучили загадки, я, как джентльмен, избавлю от них. Скажу прямо: не суйте нос не в свое дело. Вам понятно? — Разумеется, — соврала русая, не решаясь продолжать провокацию. Хотя в душе отпустила смешок: «Если бы не хотел, чтобы кто‑то лез в его дела, не точил бы лясы с первой же подвернувшейся под руку преступницей». — Рад, что мы все уяснили. — сказал Беллами, не желая продолжать разговор, покидая место и оставляя Лир с целой горой вопросов, на которые она уже в эту самую секунду пыталась найти ответ. Минута. Две. Десять. Чертов брат Октавии заполнил всю черепную коробку, как надоедливая песенка из рекламы хлопьев с пчелками. Но вместо того, чтобы подкидывать адекватные мысли, мозг отказывался работать, только и делая, что раз за разом прокручивал для Ройс недавний диалог. Снова и снова. Безмолвно, ведь девушка, к своему ужасу, осознала, что думает не о их разговоре, а о самом Блейке. Зеленые глаза, дышащие ледяной мятой. Очерченная линия губ, высокие скулы, нос с маленькой горбинкой – единственное, пожалуй, несовершенство. Черные волосы слишком аккуратно зачесаны назад. И его запах, что манил ее, как огонек лампы в темноте манит мотылька, ведя его на верную смерть. Лир тяжело выдохнула, соглашаясь с собой, что ее подсознание буквально кричало: «Не лезь! Начнешь распутывать паутину Беллами Блейка, и до добра это точно не доведет». Забавно, но именно этого Ройс захотелось больше всего на свете. ★★★ Оливия еще раз грубо выругалась и с усердием принялась вымывать песок и грязь из бутыли. Ноги от нахождения в холодной воде неприятно заныли, а руки уже начали неметь. Если бы была возможность уничтожить человека взглядом, она бы сделала это, не думая, а потом закопала этого идиота в иле и сказала всем, что он сам поскользнулся, ударился репой и утонул. Учитывая всеобщую к нему ненависть, никто не стал бы сомневаться в ее словах. Даже нашлись бы такие, что при надобности подтвердили бы, что лично видели момент трагедии. — Скажи, тебя в детстве, случаем, не роняли? — не выдержала девушка, вся содрогаясь от обиды и на секунду отвлекаясь от своего занятия. Она злобно посмотрела на парня, который будто бы и не понимал, за что та на него взъелась. — Да нет вроде, — ответил тот, явно позабавленный ее эмоциональными всплесками. — А тебя не учили общаться вежливо? Заметь, чокнутая, не я первый начал дерзить. В ответ на это Оливия только фыркнула, состроив гримасу брезгливости, и продолжила отмывать бутыль. Горсть вредных песчинок никак не хотела промываться с горлышка, оставаясь в спиральной резьбе. Адам так же стоял на берегу, сунув руки в карманы и, не мигая, уставившись на девушку. Он, оставшись в одной серой свободной майке, тоже снял свою куртку, и она болталась, завязанная, обвившись вокруг его бедер. Воздух нагрелся еще сильнее, припекало. Оливия заметила, как у молодого человека слегка покраснели плечи и лицо. Скорее всего – кошмар! – она выглядит так же! На Ковчеге только в летнее время выставляли высокую температуру, но так жарко никогда не бывало. А если учесть абсолютную нелюбовь девушки к теплу и то, что даже в помещении космического корабля та постоянно изнывала от нехватки прохлады, что уж говорить о ее самочувствии на Земле, где через несколько часов, а то и минут, будет адское пекло. Оливия не смотрела на Адама открыто, лишь изредка поглядывала из‑за шторки волос из растрепавшегося и почти распустившегося пучка. Кожа на его шее от жары слегка заблестела от испарины. У кучерявой это вызывало дикое отвращение. «Мерзкий слизняк более приятен, чем Уоллер, да еще и потный», — подумала она. И все же она продолжала иногда посматривать в его сторону, держа того в поле зрения на случай, если он опять решит что‑нибудь вытворить. — Да посмотри ты уже нормально! — засмеялся Адам, делая несколько шагов вперед. Вода ручья коснулась его ботинок. — Я же вижу, что ты подглядываешь, Лоусон. Оливия резко выдохнула через нос и уставилась на него, мысленно проклиная себя, что попалась за таким занятием. Она любила свою фамилию, но в его интерпретации она звучала как оскорбление – слишком уж он растягивал ее и произносил так, как будто это какое‑то смертельное заболевание. — Я знаю, я хорош, — тешился Адам, наблюдая за серьезным лицом девушки, которая оставила попытки вымыть песок окончательно и принялась набирать в бутыль воду, чтобы поскорее с этим покончить и вернуться в лагерь до того, как кто‑то по злому умыслу «случайно» утонет. — Ты ничтожен, Уоллер! — Оливия закрутила крышку и кинула бутылку к остальным, лежащим на берегу. — Ну вот опять! Я тебя не оскорблял, «суровая физиономия». А, нет… — он раскрыл глаза и хлопнул себя ладошкой по лбу. — Вот сейчас оскорбил. Могу продолжить в твоем духе, если хочешь. — Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое! — Оливия топнула ногой, отчего вверх поднялись брызги, окатившие и ее, и парня, который недовольно поморщился, ощутив влагу на теле. — Что ты вообще тут забыл? Ты что, шел за мной? Он осекся, вытягиваясь в нескрываемой насмешке. Оливии захотелось еще раз брызнуть ему прямо в морду, чтобы стереть эту гримасу. — Да кому ты нужна?! — разошелся блондин. — Я слышал, как твоя подружайка упоминала, что в этой стороне есть ручей, и я решил сходить попить водички. Какого же было мое удивление – застать тут тебя в раскорячку. — Адам приложил руку к подбородку и сделал вид, что смотрит на нее, как на какое‑то произведение искусства, оценивая. — Зрелище тошнотворное, если хочешь знать. — Тогда пей и проваливай! — огрызнулась девушка, резко выходя на берег, выбрав траекторию подальше от Уоллера. — Ручей не твоя собственность. Когда захочу, тогда и пойду! — юноша присел на корточки и с наслаждением начал пить, игнорируя пожелание Оливии с успехом подавиться. Девушка даже хотела хорошенько пнуть его, чтобы он опрокинулся, но, все взвесив, решила уносить ноги как можно скорее. Не теряя времени, она высушилась и буквально впрыгнула в носки и ботинки, хватая бутылки и джинсовку, поспешно удаляясь от ручья, по пути распуская и без того развалившийся пучок. Ее сжигало не только солнце, но и огонь ненависти внутри. Теперь, когда прохлада ручья осталась позади, это стало ощущаться еще отчетливее. Идти было больно, ступни промерзли, пока она препиралась с Адамом, стоя в воде. Это тормозило и причиняло неудобство. Нужно было выходить на берег сразу. Оливия неслась через лес по уже знакомой дороге, неловко перепрыгивая через поваленные деревья и сгнившие пеньки. Подгоняло ее понимание, что парень уверенно, быстрым шагом идет за ней. Лоусон прикинула: такими темпами он очень быстро ее настигнет, поэтому, когда Адам почти поравнялся с ней, Оливия, всплеснув руками, резко остановилась и замахнулась на него связкой бутылей. — Что тебе нужно, сраный ты долбозавр? Отстань от меня! — бурдюки оказались куда тяжелее, чем ей думалось, пока те висели у нее за спиной, поэтому рука предательски дрожала от непосильной ноши, и девушка уже была не уверена, что ей удастся вложить в удар достаточно силы, дабы из этого получилось что‑то угрожающее, а не смешное. — Вообще все так круто получается, — начал парень, оглядывая Оливию с головы до ног. — Мы на Земле без присмотра, предоставленные сами себе. Интересно выходит: можно делать что хочешь, и никто тебе не предъявит? Девушка застыла, не дыша, обдумывая сказанное. Ее интуиция орала во все горло, чтобы она из последних сил бежала в лагерь, даже если эта задумка обречена на провал. Нельзя просто так стоять и позволять ему глумиться над собой! — Это угроза? — Это предупреждение. — Адам пожал плечами. — Ты слегка подбешиваешь меня. Мне вообще мало кто нравится. Я просто к тому, что тебе не стоит ходить одной по лесам без своей длинноволосой защитницы. Вдруг кто‑то решит причинить тебе… вред? — парень лукаво улыбнулся, обнажая ряд ровных белых зубов. — Не знаю даже, кому это может быть нужно. К примеру, кому‑то, кого наглым образом огрели вчера вечером… Только сейчас девушка осознала, к чему он ведет. По коже пробежал морозец. — Адам, катись к черту! Я тебя не боюсь! — соврала она. — Зря. — парень шагнул навстречу. Оливия сорвалась и побежала. Бутылки зазвенели, как конская упряжь, ветер зашуршал в ушах, только вот длился побег недолго. Уоллер поймал ее за шкирку, как нагадившего котенка, встряхивая. — Поздно удирать! Ты будешь слушать, потому что я так хочу. Где твоя смелость, Лоусон? Ее нет, не было и не будет. Я ведь прекрасно знаю, какая ты на самом деле. Яблочко от яблоньки недалеко падает. Такая же размазня, как твой отец. — Оливия скривилась от неприятного воспоминания, пряча лицо. Блондин не позволил ей это сделать: грубо сжал ее челюсть, заставляя смотреть на него. — Я буду рад прямо сейчас открыть тебе глаза на еще одну крайне занятную истину. — На какую, дери тебя, истину? — прошипела Олли, пытаясь отстраниться, но ничего не выходило. — Что всем известная Элисон Лоусон не такая святая, как тебе кажется. — сердце девушки пропустило удар, утопая в клокочущем под ребрами оскорблении. При чем тут мама? Когда Уоллер поливал дерьмом ее семью, ей казалось, что он издевается из‑за ее отца, бросившего их самым низким образом. Разве дело не в этом? — Она тварь! Беспринципная и лживая. Зато какая сноровка! Убежден в том, что своей щелью между ног ты пользуешься так же умело, как и она. Если не перестанешь светить своим хлебалом рядом и раздражать меня колкостями о моей матери, которая в сравнении с твоей – божий одуванчик, клянусь, я покажу тебе то, что обычно вытворяла твоя похотливая мамаша. Адам резко развернул Оливию к себе спиной, крепко сжимая ее тонкую шею и не позволяя шелохнуться. — Что ты… Помоги… — паника скрутила внутренности, крик о помощи так и не сорвался с ее губ. Адам удовлетворенно улыбнулся, стальными объятиями держа Оливию. Дышать становилось тяжело, девушка чувствовала, что начинает задыхаться. Слезы градом полились из глаз. Ее затрясло, руки хаотично заметались, пытаясь прекратить мучения, царапая парня по лицу и предплечью, но ему было все равно. Медовый блондин наклонился к ее уху и шепнул: — Попадешься мне в следующий раз, клянусь, вряд ли уйдешь живой.