Калейдоскоп

Мисти просыпается в каком-то тёмном пространстве с тяжёлым, затхлым воздухом, какой обычно бывает в закрытых помещениях. Дёргает носом, пытаясь прогнать забившуюся в него пыль, шевелит… пытается руками. И собирает всю себя, чтобы не закричать в панике и сохранить более менее ясную голову. Раз. Она похищена. Два. На голове — плотный старый мешок. Три. Её руки связаны, и можно только царапать ногтями гладкий камень. Четыре. Она в пещере. Пять. Похитили не её одну, потому что левое плечо плотно прижато к чему-то тёплому и мелко дрожащему. Шесть. Слышится низкое ритуальные пение на языке, похожим на… на испанском языке. Семь. Пение хоровое и мужское. Мисти вдыхает полной грудью, но кашляет от того, что лёгкие наполняются затхлостью. Замирает. Пение не прекращается. Зато тепло перестаёт дрожать. — Эй… Ты слышишь меня? Девушка шепчет слова спешно, с мягким акцентом. Перепуганная, еле держащая себя в руках. — Да. Как тебя зовут? — Кэнди. — Мисти. Ты знаешь, где мы, Cadbury? — Нет, я… не знаю. Только помню, что шла из университета… Она вновь дрожит, и Мисти слегка наклоняется, проверяя, получится ли положить голову на плечо, чтобы хоть как-то успокоить физическим контактом. Пение набирает силы, и Мисти с досадой думает, что раньше такое пение её нравилось. Оно завораживало. — Пожалуйста, успокойся. Ты сильная, ты справишься. Мисти не знает, что говорить в данной ситуации, но понимает чётко — чужая истерика съедает собственную со всеми костями. Некстати появляются собственные воспоминания: парковка, через которую было решено срезать путь, боль в затылке и яркие-яркие апельсины, рассыпавшиеся по серому асфальту. — Я… я… сильная, да. Мне говорил об этом Дерек. И Джессика. И Сильвия. Я справлюсь. — Умница! Как давно ты очнулась? — Не более десяти минут назад… кажется. Пение… начиналось. — Ты не слышала ничего другого, Cadbury? — Нет… ничего. Только его. Затихающее тяжёлой, гнетущей нотой. Мисти напрягается, дыхание спирает от страха. Немеют руки и ноги. Этот момент может стать последним в её жизни. — НЕ-Е-ЕТ, ПРОШУ ПУСТИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ОТПУСТИТЕ МЕНЯ! Мисти кривится от резанувшего слух писка и удара о камень пещеры, холода, проникающего сквозь плотную ткань мешка. И замирает от ужаса, осознавая. Нет, нет, не может этого быть. Просто не может. Это нереальность. Кошмар. Да, кошмар, очень реалистичный кошмар. Или она уснула под ужастик и рукой случайно прибавила громкость на пульте. Да, точно. До кучи пролила сок, который тщательно выжимала несколько минут к ряду… Но Кэнди кричит, громко, обезумев от ужаса… пение возобновляется, тихое, монотонное, и раздаётся ясный голос, сильный, внушающий, какой бывает у вождей и пророков. Голос говорит по-испански. Кэнди лишь жалобно мычит. Мисти жмурится. Это все не с ней. Она спит на мокром диване со включённым телевизором, в дверь, должно быть, стучаться, ругаясь соседи, потому что ночь и слишком громкий звук. Она не здесь. И пытается обмануть саму себя. Она жалкая. Человек говорит воодушевленно и на испанском языке. Пение эхом отражается от стен пещеры. Шаги. Взмах стали. Пронзительное мычание Кэнди. Мертвая тишина. Промокает носок правой балетки. Что-то тёплое. Кровь. Кровькровькровькровькровькровь Острый запах железа, сырость, бьющий в глаза непривычный свет. Глухой стук упавшего тела. Грубые руки на плечах и прикушенная губа. Она еле переставляет ноги и едва не спотыкается о Кэнди. Мёртвую и с перерезанным горлом. Холод алтаря прожигает спину через тонкую блузку. Ткань промокает в остывающей крови. Перед глазами — яркое пламя факела, затемненное капюшоном лицо с волевым подбородком. Искривленные в усмешке тонкие губы. — Ужас до немоты? — Желание спалить тебя нахер. Её никто не держит, и Мисти подскакивает, харкая в оскал желтоватых зубов. Наблюдает, жадно вглядываясь, улеглась послушной жертвой обратно. Внутри — пьянящее чувство триумфа. Мужчина усмехается, стирает плевок рукой во множестве колец, и этой же рукой бьёт по щеке наотмашь, до крови царапая кожу. Хватает другой за растрепанные чёрные волосы, у самых корней, и тянет на себя, поднимая голову, заглядывая в глаза, злой, яростный. Мисти шипит гадюкой. — Понравилось, высокомерный ублюдок? У него суровое лицо и тяжёлый, пристальный взгляд. Ему около сорока пяти. Он властолюбив и очень опасен. Читает что-то в её глазах, и делает повелительный взмах рукой. Мисти падает.

***

Комната, куда её приводят, минуя блеклые полупустые стены огромного замка, безликая и пустая. В ней одно маленькое окно под самым потолком и голый пыльный пол, на который двое мужчин в чёрных балахонах грубо толкают её, закрывая за собой тяжёлую железную дверь на последней нотой щелкнувший замок. Мисти обдирает ладони при падении и зацепляется джинсой за кривую ржавую трубу, торчащую между плит. Как результат — кривая дыра на колене и злостное раздражение, услужливо выместившее страх и панику от незнакомого, замкнутого пространства и очевидного факта заточения. — Напыщенный ублюдок, чтоб ты сдох на своём треклятом алтаре! Ругается сквозь плотно сжатые зубы, наскоро прощупывая кожу. Ободрана, но кровь не выступает. — Сегодня без заражения. Мрачно усмехается и отползает в самый чистый по виду угол. Ноги не держат, пережитое рвотной желчью собирается в желудке. Хочется взвыть и вцепиться в волосы. Но она только сгибается, впиваясь пальцами в рубашку так, что рискует оставить дыру и там. Отвратительноотвратительноотвратильнобудьпроклятублюдокрелигиозный Понятия о том, что делать — нет. О цели её заточения лишь смутные догадки, перебирая которые, приходит к пониманию, что они скорее всего правдивы до тошнотворной мерзости. Ведь объяснить, почему её не убили на алтаре, как собирались сделать, а притащили в комнату по приказу «мессии» по-другому не получалось. И понимание того, что сделать ничего нельзя, осознание собственного бессилия злило до прокушенной губы, охрипшей от внутренних криков души и мерзкого привкуса крови на языке. Мисти одна. В огромном замке, наполненном фанатиками. Лишенная прошлой жизни и путей возвращения. Уставшая, напуганная, голодная. Мисти ничтожно мала.

***

Дверь открывается с тяжёлым скрежетом, подчёркивая важность вошедшего. Мисти, сжавшаяся в комок, удерживающая ускользающие частички тепла, едва разлепившая раздраженные от пыли глаза, знает его. Хотя с удовольствием стёрла бы ублюдка из памяти и с лица земли. — Здесь холодно, не правда ли? Псевдодоброжелательно с псевдоулыбкой. Мисти с силой сжимает собственное запястье, притягивает ноги как можно ближе к себе. Ногти впиваются в кожу, как блеклый взгляд в неё саму. Молчит, вскидывая в голову. Надеется, что не псевдохрабро. — Только страх развязывает тебе язык? Останавливается в паре шагов, цепляя глазами кусок ткани на трубе и грязную, голую коленку. Мисти интересно, подберёт ли он полу накидки, если решит сесть перед ней на корточки. — Так и будешь молчать? Мисти поднимает голову, зло, с раздражением смотрит в ответ, растягивает саднящие губы в ухмылке. И плюёт. Попадая на широкий рукав чуть выше локтя. Удар следует тут же, сильнее, грубее, по той же щеке, раздирая запекшуюся кровь на старых царапинах, оставляя новые. Но Мисти улыбается, пачкая пальцы. — Подумай над своим поведением. Бросает он уже у порога, и дверь захлопывается оглушительно громко. Мисти приваливается головой к шершавой стене, смеётся, плачет, улыбается. больно

***

Сон приходит через долгие полчаса размышлений и накатывающих волн отчаяния. Мисти обрабатывает царапины слюной, чтобы хоть как-то успокоить сознание. Кладёт голову на согнутую в локте руку, вторую — на талию. Последнее, что видит перед глазами — запертую дверь. Мисти кажется, что проходят сутки её заточения, и идут вторые, хоть точно сказать ничего она не может. К ней больше никто не приходит, и тишина в пустой комнате начинает неумолимо давить на мозг. Как и скованное от жажды горло, урчащий от голода живот, первые признаки естественной нужды. Медленно поступает огромная волна истерики, грозящая накрыть её целиком и задавить толщей воды. Мисти дышит на счёт. Концентрируется, чтобы сохранить ясность ума. Сесть — нет сил и смысла, так что она продолжает лежать на холодном полу. Может, это все-таки разновидность осознанного сна? Осознанный кошмар, из которого она просто не знает, как выбраться. И в центре него — тёмная фигура паука, загнавшего её в липкую паутину отчаяния и исчезающей надежды на спасение. Мисти закрывает глаза. Солёные слезы жгут незажившие царапины. Умереть от заражения крови с каждым проведённым здесь часом кажется всё более заманчивой идеей.

***

Мисти вскакивает от тяжёлого дверного скрипа и таких же тяжёлых шагов. Две фигуры в чёрных одеждах приближаются к ней, ухмыляются, негромко переговариваясь на испанском языке. Мисти вздрагивает и интуитивно жмется к стене. Страх смерти стремительно хватает за горло и леденит внутренности. Кричит, когда хватают за руки, тянут на себя. Вырывается. В речи фанатиков несколько раз проскальзывает раболепное «Саддлер». Мисти смиряется, позволяет вести себя, едва переставляет ноги. Сил не остаётся, а короткое сопротивление высасывает их практически до нуля.

***

Попадая в светлый коридор с большими окнами, Мисти едва не теряет сознание. Жадно вбирая в лёгкие наполненный кислородом воздух, она чувствует, что глаза начинают слезится, а вместе с тем раздражающую боль — последствия их продолжительной сухости. Мисти едва шевелит ногами, её практически волокут по длинным коридорам, до синяков сжимая плечи, повторяя заезженной пластинкой понятную только им испанскую мантру. Замок наполнен черно-красными фигурами, как гнездо — осами. Мисти заталкивают в яркую комнату, и закрывают дверь. Щелчок замка повисает в воздухе. Мисти не находит в себе сил осмотреть новую камеру, и отползает по мягкому ковру к ближайшей стене. Сознание проваливается в спасительную тьму.

***

— Obstinada мисти сопит, интуитивно прижимается к тёплой и уютной ладони, трётся о неё носом. становится хорошо и спокойно, как всегда, как раньше, когда отец укладывал её спать в детстве Её новая тюрьма гораздо больше походит на стандартных размеров номер в отеле. Отличается лишь красно-золотыми декорациями и общей роскошью обстановки. Бархатистые стены, большая кровать, около которой Мисти уснула, балдахин с золотыми кисточками. Резная мебель и двери с узорами. На комоде у кровати — наполненный графин с водой и пузатый бокал. Мисти подходит к нему осторожно, но пьёт жадно, из горла, обхватив сосуд двумя руками. Ощущая, как часть воды льётся по подбородку вниз на рубашку. Не убили сразу — не убьют и сейчас. Мисти ставит пустой графин спустя несколько минут, чувствуя себя значительно лучше и живее, чем последние… Сколько она здесь? В комнате нет каких-либо часов, и определить прошедшее с момента похищения время не представляется возможным. Есть лишь красные лучи закатного (предрассветного?) солнца, окрашивающие её грязные джинсы и розовую клетчатую рубашку в болезненные, кровавые тона. Мисти шумно выдыхает через нос, осторожным шагом меряет комнату, останавливается у одной из дверей. Не заперта. Ванная комната лишь слегка уступает основной в размерах. Просторная, современные ванна, туалет и раковина контрастируют с тусклыми стенами коридоров и общим убранством. На двери с внутренней стороны — металлический шпингалет.

***

Осматривая себя в зеркале с роскошной расписной рамой, Мисти кривится, проходясь руками по тёмным царапинам на лице, расцветшим на предплечьях синякам, небольшой гематоме на ребрах. Её изучение занимает немного дольше времени, потому что Мисти замечает и результат нескольких дней без еды — раньше ребра не выпирали. Кусает губу, сжимает края раковины, опускает голову и злостно, отчаянно, рычит. Будь проклят Саддлер и его культ! Вода в ванну набирается привычным напором, она не ржавая и не имеет запаха. Мисти сбрасывает верхнюю одежду на пол, и залезает в неё в нижнем белье. Горячая вода щиплет раны, и быстро окрашивается в грязно-серый цвет, но Мисти сидит, бездумно подперев целую щеку ладонью, уставившись в никуда. Мыслей, идей, надежды — ничего этого нет. Лишь злоба, отчаяние, страх и осознания собственной беспомощности. Соль на открытых ранах.

***

Мисти кутается в стащенное с постели покрывало, слишком большое и широкое, чтобы не волочься хвостом по полу, обняла себя руками, открыла решетчатое окно и смотрит вниз на обманчиво-мягкую зелень травы. От ванной комнаты до окна — неровная дорожка грязных капель, целая лужа таких под ногами в неотстирываемых балетках. Озеро — у расписной двери, на которую она повесила мокрую рубашку. Небольшая дрожь в руках. Спутанность и загнанность мыслей. Дверь открывается ожидаемо, как и вырастающий на фоне её фигуры тёмный силуэт. Мисти задаётся вопросом, подскользнется ли на каменном полу, и сможет ли разбить себе череп. — Я рад, что тебе уже лучше. Голос завораживает, сильный, вкрадчивый. Но Мисти не наслаждается чайной ложкой мёда в полной бочке дёгтя. — Закрой окно, к ночи здесь становится холодно. Мисти поворачивается, смотрит внимательно через плечо, когда слышит шаг. Второй, третий. Ублюдок лишь кривится, оглядывая лужи и мокрый ковёр. Мисти комкает края покрывала в руках. — Зачем я тебе? Говорит грубо, без малейшего уважения, вскинув голову и злобный взгляд. Без капюшона он выглядит гораздо хуже, потому что не оставляет сомнений — человек. — Я увидел в тебе потенциал. Произносит Саддлер как общеизвестный факт, и останавливается точно позади, способный накрыть собой полторы её фигуры. Мисти ждёт, что он наступит на красное, и обнажит до пояса. Но он наклоняется, заставляя её отшатнуться и крепче прежнего, до белых суставов, вцепиться в мягкую ткань. Тянется через голову к оконной решётке и захлопывает её, оставляя позади свежий воздух и мнимое чувство свободы. — Потенциал для чего? Мисти искренне жалеет, что не разбила графин. Сжала бы осколок в ладони, до кровавых порезов на коже, и всадила бы в глотку. Раз, другой. Ведь всё это из-за него. Устного ответа она не получает, но волна отвращения накатывает и так — Саддлер внимательно смотрит на неё с высоты своего роста и красноречиво тянется рукой к подсохшим царапинам. Мисти кусает его за фалангу большого пальца, с силой смыкая зубы. Но её не хватает на то, чтобы выступила кровь. Зато достаточно для заинтересованного взгляда блеклых глаз. Удара не следует. А Мисти надеется прокусить солоноватую кожу. — Ну-ну. Ублюдок усмехается, без труда отнимая пальцы. Мисти сплевывает ему под ноги и замахивается для пощёчины. Саддлер без труда перехватывает её руку, с силой сжимает. Тяжёлое покрывало сползает, обнажая ключицы. Стылый взгляд скользит по свежим гематомам, останавливается на остроте плеч. Отпущенная Мисти только и может, что кутаться как можно сильнее, смотреть со злобой обречённого зверя, прижиматься к стене у окна. — Завтрак принесут утром. Постарайся сегодня поспать на кровати. Ублюдок не запирает дверь, точно зная — Мисти не убежит.

***

Мисти подскакивает от звука открывающейся двери, сонно щурится, но нашаривает на полу у кровати осколок бокала — последствие вчерашних эмоций. В комнату заходит молчаливый фанатик, и в руках у него поднос с яичницей, хлебом и сыром. Он ставит его на комод, и уходит, даже не взглянув в её сторону. Мисти осторожно поднимается, не слышно, на цыпочках, следуя к незапертой двери. Выглядывает. Коридор пуст настолько, что создаёт ощущение нежилого помещения. Но выйти равняется самоубийству: замок — настоящий лабиринт со множеством тупиков, наполненный сектантами, против которых она, ослабшая за дни заточения физически и морально, с кривым бокальным осколком и заинтересовавшая их лидера явно не выстоит. Мисти заходит обратно. Тянет хлопнуть дверью раз, второй, закричать, чтобы прокатилось эхо… впрочем, ей не нужны проблемы. Пока так слаба, так истощена, так… голодна. Мисти вдыхает полной грудью, запах еды щекочет обоняние, садится на кровать, ставя поднос рядом и ест, стараясь осторожно, аккуратно, как едят нормальные люди. Слишком голодная, чтобы стараться долго. Окончив трапезу, Мисти бездумно смотрит в стену у двери, ощущая сытость впервые за долгое время. Подминает под себя голую ногу, опускает вторую на пол. Думать ни о чем не хочется, анализировать, искать лазейки, вспоминать прошлое. В голове сплошной туман, и Мисти бы испугалась несколько минут назад. Даже тихий скрип двери не вызывает того тревожного трепета, что раньше. Но вынужденно знакомая фигура заставляет подобраться. Не накрыться покрывалом, не схватиться за осколок. — Я рад, что ты решила довериться мне и поесть. Он останавливается перед ней, внимательный взгляд скользит по растрепанным после сна чёрным волосам, тонкой шее, замечая три расстегнутые пуговицы на рубашке, замирает на обнажённых стройных ногах. — Мне нужно плюнуть в тебя, чтобы ты ушёл? Мисти выпрямляется до секундной боли в спине, вскидывает голову. До осколка не доползёт, не успеет схватить — поймает раньше. Саддлер смеётся. Мисти скалится. — Откуда столько злости? Мисти взрывается, вскакивая на ноги, хватая осколок, приближаясь к нему. — Ты — сектантский ублюдок! Похитил меня, держишь взаперти, по твоему приказу убили человека! Ты заслуживаешь самой мучительной смерти! И получишь её, я!.. Он до едва слышного хруста сжимает её занесенное запястье, Мисти выпускает осколок из руки, и тот разбивается на полу у их ног. Её тихий испуганный вскрик. Его раздражённый шёпот: — Осторожнее. — Вернёшь меня обратно на алтарь? Закончишь начатое? — Есть вещи хуже смерти, девочка. Перед глазами быстрые яркие картины — эпилептический припадок расстроенного сознания. Мисти жмурится. Большой палец Саддлера на её пульсе. Вторая рука на щеке, стирает злые ненужные слёзы. — Зачем я тебе? — Мне интересно, как долго ты продержишься. — Сколько раз успею покусать тебя, прежде чем потеряю смысл жизни? — Примерно так. Он ласково улыбается, гладит кожу вдоль вены. Мисти вздыхает. — Если скажу, что уже потеряла его?.. — Я тебе не поверю. Я прекрасно распознаю ложь, и не советую тебе врать впредь, как и нападать на меня. Как и разбивать посуду. Если не хочешь отвечать за последствия. Он наконец-то отпускает её, и Мисти падает на колени, потому что ноги не держат. Едва успевает убрать ладони, чтобы не порезать их об осколки. — Надеюсь, ты поняла мои слова. Мисти опять одна и бросает графин в закрытое дерево двери. Саддлер усмехается.

*********

Еду приносят дважды в день на протяжении неимоверно долгих двух недель, коротать которые приходится в комнате наедине с самой собой. Фигуры с подносами молчаливы, хоть одна из них и выглядит живее, кидая взгляды, кивая на редкое автоматическое «спасибо». Саддлер приходит каждые три дня, говорит чушь, оценивающе смотрит, выводит из себя. птицы сегодня поют особенно звонко, ночью был дождь, трава вся в росе, сидеть в это время года у озера очень приятно И прочее, прочее, прочее. Мисти перестала вслушиваться, предпочитая не смотреть, хоть знала — Саддлеру нужны выражение её глаз, плотно сжатые губы или обнажённые в оскале зубы. Нужны эмоции. А скрывая их равнодушием, она делает только хуже — ублюдок всегда находит рычаг, выводит на чистую воды и самодовольно ухмыляется. По его приказу на тринадцатый день ей приносят мешок с одеждой. Мешковатые штаны, пару белых блузок с манжетами, несколько платьев разного кроя, но одинаковой — до щиколоток — длины. Два из них (те, которые выглядят дороже) она укорачивает спрятанным под кровать осколком графина. Как результат — одно от середины голени до колена, другое — чуть выше, с небольшим (случайным) разрезом на бедре и криво ободранными рукавами. Когда на пятнадцатый день она встречает его холодным безразличием в блузе и штанах, Саддлер говорит, что в следующий его визит хочет видеть её в платье. Вновь несёт ненужную ей чушь, вновь осматривает. Внимательнее, пристальнее. Мисти со скрытым раздражением отмечает медленное восстановление собственного организма.

***

хочу видеть тебя в фиолетовом Звучит практически сокровенно, если вспомнить, что ублюдок сам носит такие цвета, и забыть, что Мисти ненавидит всё в этом проклятом месте. Тянет нацепить на себя холщовку серого платья до щиколоток, но Мисти решает, что это бесполезно (затаскает вещь до того, что ублюдок выбросить её к черту к встрече четвёртой) и — пока — небезопасно (последняя вспышка спровоцированного ею гнева всё ещё отдавала болью в обоих запястьях). Изуродованное практически до неузнаваемости некогда роскошное платье в отражении зеркала несколько поднимает настроение. Пристальный взгляд и нахмуренные брови скашивают его ростки ко всем чертям. — Мне стоило догадаться. Говорит он неодобрительно, качает головой, и Мисти тянет вцепиться в его волосы. Но она сдерживается, наблюдая, как следом входят безмолвные фигуры с подносами в руках. На одном — какой-то гарнир, хлеб и курица. На втором — бутылка вина и пара бокалов. Мисти передёргивает, и она стискивает зубы. Ублюдок не трогал её эти дни, только смотрел, и в последний визит, должно быть, остался доволен результатом — её фигура больше не походила на сине-жёлтый от синяков обтянутый кожей скелет. Наоборот, приобрела плавность, которой не имела до всего этого дерьма. Фанатики раболепно кланяются ему, подгибая колени, и выходят, оставляя наедине. Мисти обхватывает собственные локти, интуитивно закрываясь. — Сядь. Приказывает он стальным тоном. Мисти подчиняется. Смотреть на еду она не может и поэтому впивается взглядом в Саддлера, внимательно следя за каждым его движением. — Не стоило давать тебе в руки такие ценные вещи в надежде на послушание. — Сам держишь меня здесь не ради него. — Ты даже не представляешь себе, как бы смотрелись твои горящие злобой глаза в том платье. Мисти противно от того, что он прекрасно это представлял. И она ухмыляется, кладя ногу на ногу, подчёркивая кривую линию подола и не менее — разреза на бедре. Если ублюдку так жаль испорченную тряпку, пусть рассмотрит её во всех деталях. — Ты не голодна? Спрашивает он, наливая вино в бокал, делает глоток. Стылый серый взгляд ожидаемо на её ногах, задерживается на бедре. Мисти отвратительна ситуация, но она сама провоцирует его. Ублюдок — эстет, а она больше не похожа на узницу с очертаниями торчащих костей. — Нет аппетита. Она следит, наблюдает за действиями. Саддлер оставляет бокал на подносе и встаёт, обходя её, почти касаясь босых ног полой балахона. Смотрит вдаль. — Через несколько недель я отбываю на остров. И ты поедешь со мной. Мисти вскакивает резко — бокал и бутылка валятся на бок. Вино заливает покрывало, ручьями стекает на пол. Она набрасывается на ублюдка со спины, царапая, обхватывает шею, тянется ногтями к глазам, но теряет равновесие и летит на кровать. Падение выбивает воздух из лёгких, и Мисти на секунду теряется, ощущая боль и облепившую спину влажную ткань платья. Успевает разве что приподняться на локтях, потому что сверху придавливает к кровати тяжёлое тело, и Саддлер (у которого кровькровькровь на шее) смотрит на неё с животным бешенством во взгляде. Внутри всё леденеет, но адреналин отбрасывает страх на второй план. Здесь, рядом, только протянуть руку… Ублюдок накрывает её пальцы ладонью, мешая, мешая, мешая. Мисти скалиться, выдыхая с шумом, и впивается в шею, слизывая кровь, погружая в царапины язык. Ударить ногой не представляется возможным — ублюдок вклинился между них до ноющей боли в растянутых мышцах. Не отпустил её руку, с силой сжал пальцы. Шумно выдохнул. Мисти укусила царапину, вскрикнула от резкой боли в запястье. Отстранилась. Серые глаза горели, копируя её собственные. — Я ненавижу тебя. Сказала тихо, но со всей злостью, на которую была способна. Саддлер хрипло рассмеялся и поднялся с неё. Несколько секунд пристально смотрел на гриву чёрных волос, быстро вздымающуюся грудь, не удержался от соблазна задержать взгляд на широко разведенных ногах и тёмной полоске нижнего белья. — Я не отпущу тебя.

***

Мисти спит на полу, вся в красных, кое-где кровавых царапинах, с раздражённой кожей и опустошенным до выблеванной желудком желчи. Распаренная в трех обжигающе-горячих ваннах и нацепившая неожиданно плотное серое платье в разрез с желанием открыть окно и замёрзнуть до лихорадки. Просыпается ранним утром, кошкой нежась в тёплых солнечных лучах, находя единственное утешение в отвратительном бремени своего существования. Быстро садится, приваливаясь к стене и вытягивая ноги. Ублюдок заберёт её на «остров», более удалённый от цивилизации, чем треклятый замок. Будет держать при себе и использовать, как заблагорассудится. Не убьёт, по крайней мере, в скором времени, не отпустит, как сказал напоследок, чтобы её точно вывернуло наизнанку. Убить себя самой? Его? Привязать к себе, втереться в доверие, быть ласковой и послушной. Забыть о том, что по этому ублюдку полыхает адское пламя? Мисти впивается рукой в волосы, расчесывая царапину на голени. Боль отвлекает. Неожиданно открывается дверь. Мисти поднимает взгляд, ожидая увидеть безмолвную фигуру. Но видит три. Две высокие, одну почти в два раза меньше. — Так вот КАКУЮ игрушку завёл себе Лорд. Говорит фигура поменьше, оказываясь странным карликом в морщинах. Назвать его стариком или мужчиной Мисти не может — он так не выглядит, и поэтому решает называть просто «карликом». — Я разочарован. Карлик демонстративно осматривать серое платье, бардак на кровати, пинает носком ботинка фиолетовую тряпку — остатки некогда роскошного платья. — Думал, ты… — Что будет, если лорд Саддлер узнает, что ты донимаешь «его игрушку», карлик? Мисти вскидывает голову, смотрит зло, угрожающе, насмешливо скалиться — спесь с лица престарелого мальчишки пропадает без следа. Он растерянно открывает рот и пятится, но прежде чем выйти, бросает уничтожающий взгляд и что-то яростно шепчет на (предположительно) испанском языке. Мисти устало приваливается затылком к стене.

******

Карлик (лорд Салазар, тощая ты высокомерная шваль!) приходит к ней ещё дважды: вечером и в обед следующего дня. Как всегда в сопровождении, рассматривать которое в разы интереснее, чем обращать внимание на безуспешные попытки стать выше в её глазах. Потому что от него душа на самом деле замирает от ужаса — горящие глаза, смутные очертания явно нечеловеческих лиц в тени капюшонов, ненормальный для обычных людей рост, неясное ощущение смутной тревоги и напряжения от одного лишь присутствия. Это отвлекает, разбавляя топкие болота серых мыслей густыми потоками чёрной нефти. Ублюдок приходит на третий день. Мисти смотрит в окно, на далёкую зелень сада и ещё более далёкие деревянные мосты. Не удостаивает взгляда, когда слышит, как мягко закрывается дверь за его спиной. — Я слышал, что тебя навещал Салазар. Нетерпеливый мальчик. Эмоциональный. Глотает очевидную остроту, за которую может очень дорого поплатиться. Ждёт. — Он не сильно докучал тебе? Мисти молчит, обхватывая себя руками в уже привычном жесте. Тяжёлая ткань балахона еле слышно шелестит, обозначая шаги. Ублюдок останавливается за её спиной, почти прижимаясь телом. Не трогает. — Он назвал меня тощей высокомерной швалью, когда я спросила, что будет, если ты узнаешь о его визитах. Мисти улыбается, хотя улыбаться не хочется, мозг сам находит малейшие проблески положительных эмоций. Слышит его насмешку. — Полагаю, это послужило тебе развлечением. Вот оно. Ровное дыхание на волосах. Мозолистые пальцы на руках. Лёгкое, но принуждающее прикосновение. не закрывайся Мисти не поддаётся. — Это платье тебе не идёт. — Слишком простое? Длинное? — Безликое. Мисти скалится, сильнее цепляясь пальцами в длинные рукава на локтях. — Вопрос времени, когда я стану такой же. Ублюдок накрывает её пальцы своими, молчит. — Я начинаю привыкать к тебе и к этому месту. К тому, что я — чёртова пленница. Мисти кусает губу, смаргивая слёзы. Послушно поворачивается вслед за неожиданно мягкими касаниями. Ублюдок улыбается, смотря на неё. Раздражает до скребущих изнутри когтей, поднимает лавину ярости. Мисти впивается ногтями в руку, когда та гладит щеку, а вторая приподнимает подбородок. Саддлер даже не морщится. — Скоро я наскучу тебе. — Есть много способов вывести человека на эмоции, девочка. Если в тебе останутся лишь их крупицы, этого хватит, чтобы раздуть пламя. Он скользит ладонью по шее, задерживается на красных полосах, задумчиво осматривая их. Мисти кривится, открывает рот для колкости, но касается губами грубой кожи. — Множество способов. Шепчет ублюдок, обводит её нижнюю губу большим пальцем. Мисти, до крови вцепившаяся в его запястье, дёргает спусковой крючок. Ублюдок целует страстно, сухими терпкими губами, обхватывая лицо ладонями, надавливая на челюсти. Делает шаг, заставляя отступить к стене. Мисти кусает. На языке вкус крови. Ублюдок продолжает удерживать её. Смотрит внимательно, пристально. Больше не целует. Хочется обмазать его губы грязью с внешней стороны подоконника, чтобы пошло заражение. — И ты должна помнить об этом. Он отпускает её, уходя к двери. Мисти едва держится на ногах.

**********

Недели проходят однообразно. Ублюдок приходит раз в три дня, разговаривает, разговаривает, разговаривает, почти не касается, не целует, пусть и смотрит на её губы дольше приличного. Мисти всё больше замыкается, тускнея, не изменяя серому длинному платью, уверяет себя в том, что потеряла интерес к жизни, но впервые выходит из замка и жадно вбирает воздух в лёгкие, осматривает, цепляясь глазами за каждую мелочь, за всё вокруг. как впервые выведенное на улицу домашнее животное На остров с ними едут несколько фанатиков, и шрамированный солдат, встретивший их у дверей её камеры. Несколько лодок, и Мисти в одной из них, вместе с ублюдком и его охранником, провожаемая ненавидящим взглядом престарелого мальчишки-карлика. Несутся по обманчиво-спокойному озеру, серая живописность которого внушает тревогу. Солдат отрывисто говорит что-то на ухо Саддлеру. Не разобрать. Мисти вглядывается в тёмную глубину, и вздрагивает от замеченного движения. Нечто большое и опасное таится на дне, нечто, что может заглотить их лодку целиком, вместе с ней и ублюдком, периодически кидающим взгляд. Сейчас ей хочется этого больше всего.

***

Покои, куда её отводит шрамированный неразговорчивый вояка, оказываются покоями ублюдка. Мисти понимает это по богатой дворянской роскоши, ядовитым оазисом обосновавшейся в скудной обстановке мертвых коридоров. Оставшись одна за закрытой на замок дверью, меряет комнату шагами, от стены до стены, от окна до двери, от двери до стены, пока не останавливается у подоконника. В этом месте будет очень легко потерять смысл жизни. Всё вокруг серое, безжизненное, снуют туда-сюда по двору фанатики в солдатской форме. Мисти уверена.

***

Ублюдок приходит ближе к вечеру. Усталым движением скидывает капюшон с головы и смотрит на неё, забившуюся в перетащенное к окну кресло. Мисти игнорирует его взгляд, вцепляется в скрытый её телом подлокотник сильнее, надеясь, вероятно, порвать обивку. Понимание простых истин расплавленным железом прокатывается по телу. — Здесь немного шумнее, чем в замке. Но ты привыкнешь. Уверенное утверждение, тихие размеренные шаги, шелест тяжёлой ткани. Яркий свет лампочки бьёт прямо в глаза, скрывает очертания внешнего мира и открывает в отражении внутреннее пространство комнаты. Без балахона ублюдок походит на нормального мужчину. Крепкий и рослый, как рабочий крестьянин. Но Мисти слишком хорошо ознакомлена с его личностью, чтобы поверить в такую чушь. — Ужин принесут в столовую. Поешь со мной, ты голодна. Говорит он, смотря на неё в ответ. Мисти выдерживает взгляд, не моргая.

***

Его покои похожи на президентский номер, и столовая оказывается в смежной комнате между кабинетом и спальней. В тех же тонах, в тех же декорациях. Мисти не лезет кусок в горло. Она сидит по правую руку от ублюдка за длинным столом. «Эта еда не отравлена» Говорит он ей, занимаясь запечённой курицей. Мисти предпочтет не съесть ничего, чем выблевать все. Пусть перспектива испортить ему королевский приём кажется чертовски заманчивой. Ублюдок уходит в ванную комнату, она занимает место у окна, подальше от кровати. Приближение ночи накапливает желчь в желудке. Мисти буквально чувствует её в глотке и на языке. Выходя, он говорит последовать примеру. Велит взять одну из его рубашек. Оставаясь одна, Мисти топчет её ногами на влажном кафеле. Здравый смысл против. Но терпеть на себе его запах она добровольно не будет. Сегодня, сейчас, пока жива.

***

Мисти выходит к нему в наглухо застегнутой своей рубашке поверх белья. Стискивает зубы под внимательным взглядом, проходит мимо кровати к противоположной стене. — Я хочу, чтобы ты спала со мной. Мисти не отвечает. Забирается с ногами в кресло, развернув то спинкой, закрывает глаза, признается. Ей страшно. — Я не хочу этого. Шепчет тихо, откидывает голову. На утро у неё заболит всё тело, но ковры здесь слишком тонкие. Ублюдок не настаивает. Мисти засыпает, и сон у неё беспокойный. Но не просыпается, когда перед глазами самые страшные картины, а где-то там, далеко, тёплые крепкие руки, поднимающие её, и мягкость кроватных перин. Сухие губы на шее и чужое тепло рядом.

***

Мисти не говорит ничего, хотя внутри всё сжимается от отвращения и ужаса. Она просыпается в кровати. Ловит удовлетворенный взгляд. И не может противиться приказному, властному тону. «Ты будешь спать со мной» звучит эшафотным приговором в тишине залитой обманчиво-теплыми солнечными лучами спальни. Каждую ночь, отодвигаясь на самый край мягкой постели, всё равно чувствуя ублюдка: его дыхание, руки, удивительно тёплое тело, сухие губы на шее или плече. Сжимаясь в крохотный напряжённый комок. «Ты привыкнешь к этому также, как привыкла ко мне» Мисти не сомневается.

***

Потому что к концу второй недели разбитая психика свыкается, и Мисти выпускает ногти, не давая целовать себя, прижимать к себе. Шипит рассерженной змеей и скалиться, чтобы как реакцию видеть откровенное удовлетворение на ублюдочном лице, которое (с черной пустотой глазниц вместо стылых глаз) она, державшая кисть только в начальной школе, могла бы нарисовать на уровне самых известных художников. Так оно впилось в подкорку сознания. Саддлер приручает её в ответ нежностью, касаясь исцарапанными руками щёк, зарываясь искусанными пальцами в волосы. По его приказу фигуры в балахонах приносят свёрток с одеждой среди которой — тонкие бриджи и растянутая футболка, отдалённо напоминающие пижамный комплект. Мисти не верит ни единому его слову, и, истерзанная иллюзорным ядом, ищет помощи у единственного живого человека помимо ублюдка — шрамированного вояки Джека Краузера. Хмурого и не особо разговорчивого. «Смирись» Единственное, что говорит он ей, незаинтересованный, безразличный к её положению. Мисти понимает — не первая. Не последняя. Сколько жили до неё? «Обмани, привяжи, убей» Дополняет слова сознание. Мисти соглашается, изо дня в день наблюдая безразличным взглядом серый стылый пейзаж. Она не вернётся. И заберёт ублюдка с собой.

***

Мисти хочется впиться себе в ладонь, искусать до крови, до заражения, и она едва сдерживается. Прекрасный план, построенный истончившимися нитями психики, подвергается испытанию в первый же вечер своего рождения. Ублюдок выглядит так, будто знает. Прижимаясь сильнее прежнего, целуя дольше, больше, требовательнее. Переворачивая её на спину и подминая под себя. Мисти хочется закричать от разрывающей душу боли, но она лишь цепляется в грубую кожу. Не позволит, не допустит, никогда, ни за что. Он сильнее её физически. Сцепляет руки над головой, целует в скулы, челюсть и губы. Грубо разводит ноги, подавляя сопротивление, вклинивается между, прижимаясь возбужденной плотью к внутренней стороне бедра. Мисти брыкается, рычит, кусается. Пытается ударить, поцарапать, пнуть. «Я убью тебя! Ублюдок! Ублюдок! Ублюдок!» Кричит, чувствуя пальцы под футболкой и бюстгальтером, сжимающие грудь, тянущие соски. Саддлер хрипло дышит на ухо, прикусывая мочку, спускаясь губами по шее к ключицам. «Ты будешь гореть в аду!» Шипит, когда лежит перед ним слабая, беззащитная, почти сдавшаяся. Красная от ударов и с кровоподтёками на коже, потому что лягалась и царапала, причиняла боль. «Будешь…» Обещает, когда ублюдок сжимает её щеки, и смотрит, впитывая эмоции, стылым серым взглядом. Скользя по коже вниз, от шеи к солнечному сплетению, до подрагивающего живота, спускаясь ниже. «… гореть…» Взвизгивает. Мисти не возбуждена, и напрягается всем телом, отчего проникновение кажется ранениями десятка тысяч раскаленных ножей. «… в аду» Всхлипывает, чувствуя ублюдка каждой клеточкой тела, уворачиваясь от нежных, успокаивающих поглаживаний по пылающему лицу, возбужденных, хриплых извинений на ухо, лёгких ласковых поцелуев. Цепляется зубами в прядь собственных волос, пережидая, отворачиваясь и жмурясь, чтобы только не смотреть на него. Не в состоянии расслабиться, ослабить боль, уйти и не вернуться. Ублюдок кончает на её живот с шумным выдохом, касается сухими губами мокрого от пота виска и накрывает покрывалом. «Моя отважная девочка» Последнее, что слышит Мисти перед погружением в спасительную тьму, в которой нет боли, захлестнувшего душу отчаяния и резкого запаха крови.

***

Просыпается, если судить по пейзажу за окном, только в полдень. Одна. Разбитая на мелкие-мелкие кусочки, опустошенная, с саднящей промежностью и засохшей влагой на животе и бёдрах. Вспоминает. Кусает край одеяла и воет, воет, воет. Дергая ногами, впиваясь ногтями в дорогую ткань. Переживает истерику, и лежит неподвижно около часа. Уставшая, охрипшая, кусающая солёные от слез губы. Ощущая, как мелко дрожат обнажённые плечи. Ублюдок продолжает разделывать её, как жертвенное мясо, кусочек за кусочком. Чертовчертовчертовчертоввыблядок Пока Мисти, слабая Мисти, потерявшая смысл жизни, ничего не может сделать в ответ. «Обмани. Привяжи. Убей» Убейубейубейубейубейубей

*****

Он приходит к вечеру. Мисти инстинктивно двигается подальше, к изголовью кровати, не отрывая взгляда. Но ублюдок смотрит на неё неожиданно ласково и, будто общаясь со зверем, протягивает раскрытую пустую ладонь. Не пересекая порога спальни. — Подготовили еду, девочка. Тебе нужно поесть, нужны силы. Он смотрит на неё ещё пару секунд, выходит, тихо прикрыв за собой дверь. Мисти кусает губу. Мисти смелая. Сможет выдержать, избавиться от яда и сжечь ублюдка в адском пламени.

***

— Я не предполагал, что ты отдашь мне свою невинность. Саддлер разделывает рыбу, и посматривает на Мисти, с непривычным интересом пробующую курицу с ананасами. Мисти же сдерживается от того, чтобы не запустить вилку в стылые глаза, и не говорит ничего. Слова ублюдка — самая настоящая издевка над её сломленностью и недостаточной физической силой. — Ты приятно удивила меня, моя девочка. Прекрасный подарок. Он продолжает смотреть на неё, впитывая малейшие эмоции. Не получая даже искривленных губ, касается рукой щеки — нежно и ласково, гладя подушечкой большого пальца. Мисти крепче сжимает вилку, не дёргается. Безэмоциональность, перерастающая в податливость, гораздо правдоподобнее яростной борьбы, сменившейся смирением и ответными ласками. Хотя ублюдок именно её и ждёт, злобу, кусающую и царапающую, истерику, подавить которую для него будет равносильно победе в сражении. восхитительно, сладко, несбыточно Мисти хватило боли на ближайшие несколько недель, если не месяцев. Раны не зажили. — Я рада, что он пришёлся тебе по вкусу. нетнераданетнераданетнерада Мисти ждёт. Ублюдок смотрит на неё полувопросительно, одну секунду, две, три. Убирает руку, позволяя продолжить трапезу. Но накрывает лежащее на столе запястье с расцветшими пятнами синяков. Мисти невольно вздрагивает. Очередное испытание, которое она должна выдержать, успокоиться. Не сможет, не так скоро, она… уверенна. — Не бойся, моя девочка, я дам тебе время восстановится. Шепчет он, и гладит, гладит, гладит кожу пальцами. Мисти передёргивает. Скольким это говорил, скольких так ласково касался, обманчиво-заботливый ублюдок? Спать ложатся вдвоём. Он прижимает её к груди, выдыхает в волосы. Нежный, большой, омерзительно тёплый. Мисти настраивается.

********

Ублюдок не трогает её почти целую неделю, за которую она подготавливается, репетируя в одиночестве, применяя несмело (согласно сценарию) практику. Сперва — отсутствие нервозности от его прикосновений. После — неловкое — ладонь на его руке, обнимающей её ночью, напрасное, опередившее по времени лёгкие улыбки как ответ на нежности. Позже — смущение. Неожиданно — сближение, переиначившие всё в её незыблемом плане. Потому что однажды Мисти, просыпаясь раньше, находит себя спящей на его груди, под мерное сердечное биение над ухом, с крепкой рукой на талии. В ту ночь сон — спокоен и умиротворен, впервые за всё время заточения. Поднимается, силясь уйти, отстраниться, чтобы хотя бы вернутся на свою половину кровати. — Ещё ранее утро, моя девочка. Шепчет ублюдок, не убирая руки, но не прижимая ближе. Стылые глаза его закрыты, и лицо выглядит расслабленным. Мисти собирает всю волю в кулак, легко (нервно) улыбается и ложится рядом, на предплечье. Ублюдок во сне выглядит как нормальный мужчина, и всадить нож в его глотку сейчас кажется очень невыполнимой задачей.

***

Понять его желание удаётся быстро — в одну из ночей вместо обычного поцелуя на ночь, ублюдок проводит дорожку сухими губами от уха до ключицы, касаясь воротника рубашки, расстегивая пуговицы, постепенно обнажая кожу. Мисти старается замереть, не поддаваясь панике, расслабиться. Это было неизбежно, ей было дано много времени, чтобы подготовиться. Для ответа она не готова, и вряд ли когда-нибудь будет — даже ради плана, даже, если это ускорит результат. Терпит. Ублюдок требователен, но не так настойчив, как в первый раз. Его касания — нежны и почти трепетны, ласки — умелы, и, забираясь под пижамные штаны, он все же срывает с её губ слабый стон — когда водит, слегка надавливая, круговыми движениями по клитору. Проникновение протекает легче. Может, потому что Мисти больше не девственница, может из-за небольшого количества смазки, может, из-за вытащенного из прикроватной тумбочки презерватива. Нежные слова, смешанные с неровным, шумным дыханием на ухо, не воспринимаются так отвратительно-остро. Глубокие толчки не разрезают плоть невидимыми лезвиями. Можно ли считать, что она занялась с ним сексом? И почему его так воспевают в том далёком мире? На утро ублюдок нежно целует её шею, обнимает крепче. — Я счастлив, моя девочка, ведь ты начинаешь доверять мне.

***

В следующий раз не проходит и недели. Пусть Мисти, невольно давшая понять, что не было больно, и ждёт повторения каждую ночь, готовясь, напрягаясь от ежевечерних ласк, секс в кресле гостиной становится полной неожиданностью. Потому что не было предпосылок ни ночью, ни утром во время завтрака, в процессе которого даже поглаживания по руке имели лёгкий, нежный характер. Она привычно провела время перед окном, обдумывая, наблюдая за серостью пейзажа, думала, сколько ещё ждать и в какой момент стоит начинать действовать. Разве что надела платье, заняв руки медитативной стиркой привычных штанов и рубашек. Тёмное, из дорогой ткани, с более-менее ровным (ей оставили ножницы) подолом чуть ниже колен. И не опустила, согласно этикету и правилам приличия, ноги на пол, оставив их согнутыми в коленях, когда ублюдок вернулся в свои покои. Может быть, из-за этого? Так погруженная в мысли и созерцание, она не предавала значения то и дело скользившему к ней взгляду, очнувшись лишь от поцелуя в губы. Но не смогла ничего сделать, потому что ублюдок прижал её к обивке, заскользил пальцами по голой коже голени вверх, к бедрам, слегка сжал их, и, лаская шею, прошептал: — Развернись, моя соблазнительная девочка, я расстегну платье. После чего покрыл поцелуями каждый участок её спины, уделив особое внимание позвоночнику, добился еле слышного стона, заставил опереться на спинку кресла, прогнувшись в пояснице. Взял её сзади, как суку, кобелем прикусив кожу на шее. Толкался резко, на всю длину, но не причинял боли, наваливаясь сверху, играя с грудью и зажимая чувствительные соски между пальцами. Кончил на платье, и Мисти выбросила его, как очередное напоминание о том, кому она принадлежит.

********

— Как тебе остров, моя девочка? Он впервые приходит в обед, и у Мисти, привыкшей есть дважды в сутки, аппетит находится лишь на стакан апельсинового сока и маленькое пирожное из песочного теста. Она концентрируется на его речи, уделяет разговору почти всё внимание. — Безликий. Невзрачный. И меня пугают эти… солдаты. Хочется обратно… в замок. Из замка легче попасть в тот мир, в тот дом, вернуться к той жизни. Ублюдок смеётся, привычным жестом накрывая её руку. — Владения Салазара действительно красивее и величественнее, моя дорогая, но я обещал, что не отберу его родовую землю. — А как вообще вышло, что этот… Салазар так почтительно к тебе относится? — Не забивай себе голову, моя красивая, любопытная, девочка. Ты должна наслаждаться роскошью, а не думать о том, откуда она появилась. Первый шаг на едва построенный мост доверия не приводит ни к чему — мост слишком ненадежен, чтобы ступить на него обеими ногами и не упасть в пропасть под обвалившимися досками.

********

Когда они вновь в постели, и она вновь чувствует его желание, то решается на перемены. Лёжа под ним, обнажённая, зацелованная, Мисти касается его щеки, смотрит полузакрытыми глазами. Ублюдок замирает, обхватывает её руку своей, нежно, трепетно, не привыкший получать ответные ласки. — Могу ли я получать от этого удовольствие, так же как и ты? Шепчет Мисти, заглядывает в глаза. Не стесняясь наготы, заглушая отвращение. — Конечно, моя ищущая девочка. Саддлер целует её в середину ладони, нависает сверху, смотрит, не отрывая взгляда. — Ты ведь доверяешь мне? У Мисти закрыты глаза, и слегка подрагивают ресницы. Научилась контролировать всё, кроме них, но для него это — не страх или отвращение. Трепет, как и сводимые вместе колени, касающиеся горячей кожи. — Да. Ублюдок покрывает поцелуями лицо, спускается от шеи к груди, выстилает дорожку вдоль солнечного сплетения, вызывая слабый стон, замирает на мгновение у подрагивающего живота. Мисти шумно выдыхает, когда сухие губы касаются промежности. Цепляется пальцами в подушку, по указу сильных рук разводит ноги шире. Не может сдержать стона — влажный кончик языка медленно обводит клитор, посылая незнакомые импульсы по всему телу. Длинные пальцы сжимают кожу ягодиц. Ублюдок вылизывает её, точно самое вкусное лакомство, оставляя клитор в покое, раздвигая нежные складки, едва-едва толкаясь языком внутрь. Мисти стонет, судорожно цепляясь в хлопок, выгибается в спине от переизбытка неизвестных эмоций, мечется лихорадочной больной по кровати. Непривычно хорошо, необычно волнующе, странно восхитительно. Ублюдок ускоряется, заводимый её реакцией, языком толкается глубже, практически имея, накрывает подушечкой большого пальца набухший клитор. Мисти вскрикивает — перед глазами вспыхивает миллионами огней яркий фейерверк, растворяясь в небе сильной пульсацией между ног. Мысли путаются, вязкие, ленивые. Тело становится мягким и податливым. — Как ты хороша, моя сладкая девочка. Слышится шёпот на грани сознания. Сегодня, сейчас, уверенные толчки, нежные прикосновения, хриплые ласкающие слова на ухо, тонкие губы с едва заметным запахом её возбуждения ощущаются иначе, легче, лучше. Доводят до неизведанной черты, помогают переступить. Мисти впервые льнет к ублюдку всем телом.

*******

Странно принимать тот факт, что секс приносит удовольствие. Прогоняя смысл нынешней жизни, застилая неприязнь к ублюдку туманной пеленой похоти, рождая желание прикоснуться и жажду прикосновений. Окунает в сладкое, лёгкое забытье, в котором страсть во главе угла, и нет самого главного антагониста её существования. Лишь пылкий, нежный мужчина. Мисти до сих пор не может поверить. Саддлер во время трапез и после, проводящий с ней время — ненавистный тюремщик, убийца и пожирающая всё живое и яркое тварь. Саддлер в постели — обжигающе-горячий нежный любовник, отдающий страсть, принимающий её. Два образа контрастируют в сознании, отталкиваются друг от друга, путают мысли. Мисти старается не предавать этому диссонансу, способному здесь-и-сейчас затмить в-перспективе-и-потом следование плану, значение. Живёт, принимая данность, строя мост, пробуя делать шаг, второй, третий. Ублюдок любит роскошь родившейся из детских лишений любовью, любит нежным подчинением удерживать в своих руках, способен контролировать солдат и монахов-фанатиков. Мост хрупкий, готов развалиться под её ногами, но Мисти ступает уверенно — её шаг с недавнего времени лёгкий, как у птицы.

***

Мисти также неизвестна его длина, но то, что пройдена минимум одна треть пути — неоспоримая истина. Через несколько недель ублюдок приводит её в роскошный, подстать Салазарову замку, зал, пол которого укрыт тёмным дорогим ковром, а единственная мебель — овитый золотом трон на возвышении из трех ступеней. Мисти удивляется. ТАКОЕ помешательство на своём величии всегда приводило к провалу. Не говорит ничего вслух, распахивая глаза, наслаждаясь богатством, осматривается. Ублюдок выглядит довольным, и садится на трон, за руку притягивая её на свои колени. — Когда мой план осуществится, моя девочка, здесь будут миллионы раболепных дураков, готовых умереть по одному щелчку пальцев. Моих. Твоих. Мисти вздрагивает, когда он обхватывает её запястье и целует эти самые пальцы. Вдохновенно и пылко. — В чем же суть плана, Озмунд? Нужно быть гением, чтобы придумать способ покорить миллионы людей. Мисти знает — любит лесть, как любая высокопоставленная особа. Прекрасно распознает фальшь, как любой хитрый манипулятор. Имеет слабость к сексу, как большинство мужчин. Обнимает за шею, выдыхает фразу почти в самые губы, легко ёрзает, оседлавшая. В стылых глаз напротив её собственных — триумф величия и расширяющиеся зрачки, отражающие огни свечей в богатой люстре. Ублюдок обнимает её за талию, касается голой спины под блузкой. — Я и гениален, моя нетерпеливая, страстная девочка. Он затыкает её губы поцелуем и распаляет прикосновениями. Отстраняет, снимая балахон, ждёт, пока она стащит бельё и джинсы. Притягивает обратно на колени и входит сразу на всю длину. Вызывая стон, впиваясь колючим поцелуем в основание шеи. Двигается быстро, резко и страстно, вырывая из груди рваные вздохи и лёгкие вскрики. Ублюдок пьян — собственное величие пьянит не хуже вина, и в зеркале его души Мисти видит опасную, черную бездну.

***

Мисти меняется, учится терпению, безэмоциональности и лжи. Привыкает к жизни взаперти и слишком помпезным для воплощения обещаниям дать ей абсолютно все, чего она захочет. Материальное. Свободу, прежний мир и нормальную психику Саддлер не вернёт — не такой могущественный, каким выставляет себя, довольный её присутствием, вниманием, улыбками и сексом. Не отпустит, сообщая глазами, жестами, словами. Мисти — ЕГО интересная, яркая девочка. Проходит лето, сменяясь холодной осенью — ветер нещадно бьёт по окнам, пытаясь попасть внутрь комнаты, а, проникая, вором забирает тепло, принося далёкий запах пожухлой листвы взамен. На острове нет травы и деревьев — на мёртвой земле не приживается ничего, и маленькие кустики лечебной травы — «небольшие подарки для улучшения её настроения» — лишь жестокой насмешкой напоминают об этом, не реагируя на смену времени года. «Могу ли я бывать в садах замка?» Спрашивает однажды, внезапно вспомнившая, каково гулять среди цветущих деревьев. На что ублюдок выводит её к озеру. На другой стороне виден далёкий силуэт леса, но для Мисти это уже не имеет значения — влажный воздух, в полной мере наполненный присущими водоёму запахами наполняет лёгкие, оживляя, делая счастливее. Ублюдок улыбается, наблюдая, нежно прикасается к щеке. «Вскоре я подарю тебе самые роскошные сады и парки. Потерпи, моя радостная девочка» Мисти терпит, потому что ничего другого не остаётся. Окна почти всегда распахнуты настежь.

*******

Ближе к середине осени стылые глаза ублюдка загораются непонятным триумфом. Он реже появляется в комнате, но, если возвращается, не отпускает от себя. Наслаждаясь теплом её тела, кроткой покорностью, восхищенными взглядами. С огромным воодушевлением рассказывает о планах. Не говорит ничего о причинах. Обещает горы несбыточного. Краузер, изредка ублюдка сопровождающий, хмурит брови сильнее, выглядит серьёзнее, задумчивее. Молчит и не кидает в её сторону пренебрежительные взгляды, какими смотрел до этого. Близится кульминация.

*********

Когда ветер приносит первые запахи крови и гниения, Мисти ёжится, будто от холода. Предчувствие чего-то странного, чего-то масштабного оседает внутри быстрым сердечным ритмом. В серых глазах ублюдка больше не горит ярким пламенем триумф, все то же высокомерие, то же уверенное спокойствие. Но он напряжен — Мисти знает, потому что проводит с ним большую часть своего времени, потому что ублюдок — единственный доступный объект для изучения изголодавшегося сознания. Всё также проводит трапезы, всё также прижимает к телу во сне, полюбивший «тяжесть на собственной груди». Всё также ведёт светские разговоры с королевским величием. — Что-то случилось? Спрашивает Мисти тихо, между делом, ковыряясь в мягкой плоти куриного филе. Сидит привычно подле него, вчитывается в каждое движение. — С чего ты так решила, моя девочка? — В твоих глазах я не вижу прежней радости, Озмунд. — Всё хорошо, моя драгоценная, заботливая девочка. Ублюдок касается её щеки, поднимает за подбородок голову. Его взгляд пристальный и внимательный. — Мелкая мошка не стоит внимания. Через несколько дней со стороны озера раздаётся громкий, полный боли, рык чудовища. Что-то, не стоящее внимание, двигается к своей цели с похвальным упорством.

*******

Мошку зовут Леон Кеннеди. Мисти узнает это от непонятно чем взбудораженного Краузера, случайно, ни на что не надеясь, получая переизбыток ожидаемой информации: Кеннеди — агент американских спецслужб, и хорошо защищает «белокурую девчонку Грехем» даже в замке. Невольно появляются мысли, мысли, мысли. что, если?.. Мисти гонит их прочь, слишком яркие, слишком фантастические, спит на груди ублюдка и ловит каждое его слово, перебирая, комбинируя. Но мысли возвращаются, пульсируют запретным ярко-красным плодом, заставляют от эмоционального переизбытка кусать уголок одеяла, чтобы не взвизгивать размечтавшимся ребёнком вслух. Саддлер выглядит разочарованным. Салазар ищет помощи даже в свободных от этого покоях, из-за чего Мисти осведомлёна о Кеннеди больше, чем тот же Краузер. Кеннеди идёт вперёд стальной стеной, пробивая путь пулями снайперской винтовки, девчонка послушной овечкой семенит за ним, сколько бы раз их не разделяли. Мисти это внушает некоторую веру в человечество. Давно позабытое чувство в затхлой золотой клетке. У ублюдка страшно чернеют вены на руках и самые кончики пальцев.

***

— Иди ко мне, моя послушная девочка. Саддлер вытягивает руки ладонями вверх, подзывая её, вышедшую из ванной комнаты в его (сделай мне приятно, моя упрямая девочка, надень вещь твоего мужчины, как это делают другие любовницы) рубашке, практически балахоном сидящей на её худощавом теле. Мисти мнётся у самой двери. Удержать дверь-теперь-без-шпингалета у неё не получится — та поддастся силе ублюдка за пару секунд. Теребит рукав рубашки, отвлекаясь на мягкость и нежность — дороговизну — ткани. Слушается. Ублюдок с ней ласков и непривычно мягок. Заводит поцелуями в половые губы; шепчет на ухо, удерживая ногу на весу и входя в податливое лоно, лестные эпитеты. хорошаяпрекраснаясоблазнительнаявосхитительнаямоя Прижимает после к себе, гладит спину кончиками чёрных пальцев. — Меня всё ещё ждут сады и парки, Озмунд? Спрашивает Мисти, концентрируясь на биении его сердца. Закрывает глаза, оказываясь в смутных очертаниях прошлой квартиры с мужчиной, которого бы она любила всей душой. — Да, моя дорогая. Но почему ты вообще спрашиваешь об этом? Ладонь останавливается, и на коже уже — когти. Видение тает дымом на ветру. — Что заставляет тебя думать, что какая-то мошка может помешать моим планам? Мисти хочется сказать множество всего, указать на преодоленную деревню, потерявшего величие мальчишку Салазара, отсутствие прежних триумфальных огней в глазах — недолгих, но очень ярких. Но она молчит, прижимаясь к его груди губами. Почти не дёргается, когда ублюдок подминает её под себя. Обвивает ногами талию. — Что заставляет тебя в этом усомниться? Мисти почти смеётся и кусает губы, пряча ухмылку. Потому что для неё нить повествования оборвана окончательно, и резкий, глубокий толчок выбивает её неровные концы. Мисти цепляется пальцами в его предплечья.

********

вы склонны к суициду Слова кого-то очень важного из прошлой жизни всплывают в памяти красным сигналом светофора. Мисти прокручивает их в голове из раза в раз, стараясь вспомнить тональность голоса, что ещё говорилось, и что она отвечала. Задумывается. Несколько дней назад её желудок начало выворачивать наизнанку. Сейчас она сидит у самой холодной стены, стараясь не дышать глубоко — запахи, к которым она думала, что привыкла, стали отличными катализаторами для рвотных рефлексов. Рыдает, тихо воя раненым зверем. вы В Саддлере должно было быть хоть что-то хорошее, как в любом другом отвратительнейшем ублюдке. Но он не был бесплоден. онматьтвоюнебылбесплоденнебылнебылаонаноситегоублюдыша А Мисти надеялась всеми фибрами души на менструацию. Болезненную до судорог, долгую, обильную, смертельную. Понимала. Сжимала в бессильной ярости чёрные волосы. склонны Или из-за какого-то проведения, или по чистой случайности, но рыгала горькой желчью Мисти только по утрам, тогда, когда Саддлер покидал её, до завтрака, как стал делать в последнюю неделю. Это приносило успокоение, но оно вырывалось из сознания смиренным, бессильным ожиданием — задержки больше месяца у Мисти не было никогда, и ублюдок знал об этом. к суициду Мисти не представляла себя с ним. Не смотрела в зеркало, в отражение вечерних окон, избегала всего этого, как чуму. Не представляла себя, тридцатилетнюю-сорока-пятидесятилетнюю, здесь. Себя — с выродком на руках. Мисти ждала, плетя неумело собственную паутину, питалась артериальной кровью из собственных фантазий о будущем. Совершила ошибку. Исправляет её. Пол в ванной комнате усыпан осколками зеркала. Ветер из распахнутого окна приносит первые снежинки, оседающие на остывшей коже.

********

Краузер хмурится, ощущая что-то, смутно похожее на сожаление. Саддлер приказывает следовать за ним, не кинув на нижние этажи даже мимолётного взгляда. Завернутое в грубую серую ткань тело падает в мусорный отсек.

*********

В ней не было ничего особенного. Привычное пламя жизни, гашение которого приносило немалое удовольствие, в обрамлении симпатичной, но не самой привлекательной, оболочки. Она изначально была слабой — сломать не представляло труда, но он сломал, выпивая злость, как самый терпкий напиток. Неспешно, с наслаждением. Но Саддлер зацепился за неё. Из-за низменных ли плотских желаний, в удовлетворении которых она оказалась удивительно хороша, из-за нежной ли податливости, ласковые прикосновения которой задевали что-то человеческое в его душе. На причину было всё равно. Куда важнее оказалась злящая сознание действительность — она ушла, как хотела, и обрекла его на отвратительное «что, если бы…» Он ввёл паразита?.. Не давал столько свободы?.. Узнал о ребенке раньше?.. Саддлер нападает на чумную мошку со всей одолевающей его яростью. И, умирая, видит прежние очертания себя прежнего — простого, крестьянского мужчины. Смутные и давно забытые.